Костяной плектр для Терпсихоры

Ещё ходили слухи, будто во внутреннем дворе училища, по замыслу того самого архитектора, должен был располагаться бассейн, но, как мне кажется, это сочли чрезмерным: второй бассейн на месте храма, хоть и богини из совсем другого пантеона, – это уж слишком. Поэтому во дворе теперь уже моего хореографического училища располагается нечто в виде бетонной площадки размером с несостоявшийся бассейн. Мальчишки иногда играют там в футбол, выкроив десять-пятнадцать минут от обеденного перерыва. И хотя подобные развлечения у нас вроде как строжайше запрещены, педагоги и начальство закрывают на это глаза. Впрочем, как я узнаю позже, здесь, в отличие от многих обычных школ, на многое закрывали глаза. Быть может, потому, что преподы сами были людьми искусства и дух бунтарства и лёгкой вседозволенности поселился в их душах, как червячок в августовском яблоке, эдакой наградой за неимоверный физический труд в прошлом и искалеченную жизнь в настоящем? Возможно, это только мои личные наблюдения, не более того.

Три абсолютно разных по назначению этажа объединяло множество огромных, выше человеческого роста, даже не окон, а гигантских оконных проёмов, из которых открывался вид на внешний мир: на улицу, внутренний двор и территорию училища, закрытую для обычных жителей Фрунзенской набережной. Смотрите, маленькие служители Терпсихоры, там, за стёклами, простой, прекрасный мир, а тут – клетка, в которую вы залетели по собственному желанию, и, наблюдая, как жизнь проходит по ту сторону, вы стоите, вцепившись в деревянную палку, и не можете правильно сделать какое-то банальное полуприседание.

– Это demi-plié, не grand, куда ты провалилась, дура! – кричит мне в ухо Ворона с рыбьим телом, а я смотрю в окно и, видят боги, стараюсь, изо всех сил стараюсь сделать это чёртово движение правильно.

В отличие от моей обычной школы, в хореографическом училище нам сразу в открытую заявили, что друзей здесь нет, а есть конкуренты. И год от года будет только хуже. Кто заявил? Да все: Ворона прокаркала на первом же занятии, преподаватели общих дисциплин неустанно напоминали нам об этом, даже дежурные тётки по этажам, а у нас были и такие, следящие за порядком и поведением учащихся. Они то и дело косо поглядывали на нас, когда мы сбивались в стайки и приветливо болтали друг с дружкой на переменах. Дружить и общаться между собой нам, конечно, никто не запрещал, но посматривали на такое общение и уж тем более на проявление какой-либо симпатии со скепсисом и вполне себе с нескрываемым неудовольствием, а бывало, даже и с явной насмешкой, из-за чего первое время мы, как испуганные хорьки, старались держаться поодиночке, нервно озираясь по сторонам, при этом с насторожённым интересом разглядывая друг друга. С другой стороны, кто такие, по сути, школьные друзья? Друзья, случившиеся сами собой. Просто дети, встретившиеся в одном месте в одно время, не более. Но тогда нам этого было не понять, и мы, социальные маленькие люди, подсознательно тянулись друг к другу, несмотря на все препоны.

Природа в нашем случае – всё-таки это не только физические данные. Мы все их имели, все вроде бы любили танцевать, но до финишной прямой доползти суждено было лишь истинным фанатикам своего дела, без раздумий готовым променять свою земную жизнь на эфемерную славу и реальное одиночество. И если из нас десятерых одной и суждено было в будущем стать настоящей звездой, примой в театре, то для этого должны были так сойтись светила на небе, что это было практически невозможно. Даже не исключение из правил – техническая ошибка, сбой в системе. Ведь на пути к результату нам мешало абсолютно всё, начиная с собственного характера, заканчивая риском в любой момент получить травму, несовместимую с нашей профессией. Кто из моих одноклассников жертвенно, фанатично, как я, пришёл сюда, в этот бетонный замок искусства, отдать свою жизнь Терпсихоре? Сколько из них, стоящих сейчас, так же как и я, у палки и в сотый раз делающих одно и то же движение, случайных, приведённых помимо своей воли за руку мамой или бабушкой, мечтавшей когда-то стать балериной, а сейчас решившей воплотить несбывшуюся детскую мечту ценой судьбы ни в чём не повинной дочери или внучки?

Тогда, в первом классе, это было абсолютно непонятно. Наверное, что-то понимала Нинель Михайловна, доверяясь своему педагогическому опыту и чутью, рассортировав нас по станкам по одному только ей понятному принципу. Подающих, с её точки зрения, надежды девчонок она поставила на средний станок, «серых лошадок», как она любила повторять, – на правый, у окна, а тех, чьё отчисление маячило уже на полугодовом экзамене, – на станок слева, как говорили у нас – «под рояль». За роялем сидела дама неопределённо пожилого возраста, которую Нинель Михайловна называла Ниночкой: «Ниночка, будьте добры, нам battement tendu jeté на четыре четверти. Чуть спокойнее, Ниночка, не загоняйте темп, эти коровы не справляются. Ниночка – вальс!» С Ниночкой Нинель максимально учтива, не то что с нами.

– Не можете вытянуть колено? – срывается она на крик в адрес девочек на левом станке. – Наберём тех, кто сможет! Не умеете исправлять ошибки после первого замечания? Зарубите себе на носу, девочки: всё, чего вы не умеете, кто-то обязательно умеет! У меня там, за дверью, очередь из желающих! Хватит занимать чужие места в жизни – двойку на экзамене я вам гарантирую! Потом документы в зубы – и шуруем через дорогу в обычную школу – вас ждут там! Сюда вы попали случайно, вам просто повезло, что я не была в приёмной комиссии.

Вспоминая свои детские ощущения от первых уроков с Нинелью Михайловной, я до сих пор мысленно вздрагиваю. Нет, я прекрасно понимаю теперь, что ей, подобно скульптору, надо было отсечь от нас, маленьких каменных истуканчиков, всё лишнее, явив миру волшебство грациозной статуэтки неземной балерины. Соскоблить своими острыми ярко-красными ногтями всё то, что уже успело налипнуть на наше молодое тело за такое недолгое плавание в этом океане человеческого мусора и бактерий. Излечить нас от страха, открыть все самые потаённые дверцы в наших душах и вымести поганой метлой оттуда прочь всех этих больных демонов, оставив лишь пустую форму, бабашку, которую Терпсихора наполнит волшебством и трепетом, рождающимся в сердцах зрителя, созерцающего танец юной танцовщицы. Излечить нас от самих себя, получив взамен собственное бессмертие в виде восьми строчек в «Энциклопедии русского балета», в разделе «Великие педагоги». Но когда врач входит в палату к больному, последнему должно становиться легче. Когда в зал входила она, нам хотелось умереть. Но мы так уставали, что, плетясь после урока классического танца в раздевалку, чтобы, не снимая балетную форму и натянув на себя майку и штаны, потащиться на урок русского языка, у нас не было сил ни на смерть, ни на злобу, ни на какую-либо рефлексию, вызванную раздражением от диссонирующего с еле заметными вибрациями наших уставших душ и тел мира. Ворона давала нам счастье страдания, но как ребёнку за страданием разглядеть счастье?

Сидя в раздевалке на деревянной скамейке и сняв балетную обувь, я рассматривала свои ступни. «Замечательно, и как теперь быть-то?» – негодовала я про себя. За эти несколько дней образовались здоровенные мозоли. Хотя этот вопрос, рождённый в моей детской голове, был, скорее, риторический. Как душа, представлявшая собой мозоль, появлялась от трения сердца с внешним миром, так и волдыри на моих пальцах имели вполне себе объяснимую причину возникновения.

– Со временем загрубеют, и перестанешь их замечать, – с умным и грустным видом произнесла Ника Комиссарова, тощая, с впалыми глазами и огромным подъёмом девчонка, плюхнувшаяся рядом со мной и обречённо разглядывающая вместе со мной мои ноги. – Ты, главное, не запускай, прокалывай иголкой, а потом аккуратно срезай. Сверху пластырем залепишь, и можно ходить.

– Откуда знаешь? – устало поинтересовалась я.

– Мама объяснила. – Наклонившись, она надавила подушечкой указательного пальца на волдырь и со знанием дела хлюпнула носом. – Этот срежь сегодня же, а то лопнет по дороге домой и натрёшь ногу до крови. Ты же не из интерната вроде? Москвичка, да?

– Ага. – Я посмотрела на неё с нескрываемым интересом, а сама подумала, что сказала бы, глядя на мои ноги, мама.

В раздевалку залетел второй «А» класс, и, игнорируя наше присутствие, – за год они уже сплотились в подобие некоего полуживого организма и осторожно окружали холодом чужих ему людей, – дети начали быстро переодеваться. Судя по тому, что они были ещё преисполнены сил, по расписанию первой парой у них стояли общеобразовательные предметы. Это нам, бедолагам, выпало каждый божий день начинать с классического танца. С другой стороны, отстрелялась, пережила самое страшное и тяжёлое – и дальше вроде как и легче, что ли. Мы, первоклашки, делили одну из четырёх раздевалок со вторым классом, третий соседствовал с четвёртым, пятый – с первым курсом и так далее. Те из нас, кому суждено остаться в стенах училища на следующий год и перейти во второй класс, просто переедут на другую сторону раздевалки, в шкафчики бывших второклашек, и к ним подселят новичков, а новоиспечённый третий класс переедет в соседнюю раздевалку к третьеклашкам, ставшим четвёртым классом. Так что второй класс, с которым мы делим раздевалку сейчас, по окончании этого учебного года увидим только через двенадцать месяцев.

Эта нехитрая система перемещения детей, по задумке руководства, должна была не допустить детской дедовщины и обрывать затяжные конфликты, если такие возникали. Неудивительно, но, несмотря на постоянную физическую усталость и загруженность, неофициальная и жёсткая иерархия не только между мальчиками, но и нами, девочками, всё же была, и в этом вопросе не стоит пренебрегать правом на брезгливость, а сказать как есть: мы оказались страшными детьми, и страшнее наших личностей была только наша участь. Или мы стали такими в этих стенах? Как знать, но факт остаётся фактом: выживать в ситуации максимального каждодневного испытания могут лишь восхитительно жестокие. А как иначе, ведь балет – это восхитительная жестокость. Хитрые дети, имеющие за пазухой гораздо больше масок, чем у обычного, среднестатистического взрослого человека.

Дома мы представали перед родителями изнеможёнными детьми, всем своим видом доказывающими, что филиал детско-юношеской каторги реально существует на просторах позднего СССР, на общеобразовательных предметах мимикрировали под сонно-сосредоточенных сов, тараща на преподавателей слипающиеся от недосыпа глаза, стараясь моргать в такт их речам, а на танцевальных дисциплинах изображали трудолюбивых, покорных осликов, смысл существования которых сводится лишь к тому, чтобы реагировать на опережение, а не на момент, когда психологический хлыст воспалённого от профессиональной деформации учительского ума в очередной раз больно ударит нас по психике. А настоящие мы, лезущие наперегонки на вершину, подгоняемые нашими педагогами, уже каким-то чутьём замечательно понимали, что там, на вершине, лишь одно место, а нас много. И на этом пути мы за будущие восемь лет учёбы здесь возведём издевательство, подставы и унижение себе подобных в культ, поднимем до таких аморальных высот, что доблестная Советская армия со своей дедовщиной будет казаться по сравнению с нами детским садом.

Но одного мы, будучи неумными и абсолютно духовно безграмотными детьми, не понимали тогда совершенно. Что в какой-то момент жизни тем, кто всё-таки дополз до вершины горы, хочешь не хочешь, а придётся спускаться. И вот тогда мы встретим на обратном пути всех тех, с кем начинали восхождение, а они вряд ли простят нам всё то, что мы сотворили с ними, ну а мы, в свою очередь, не простим им. Там, наверху, все те, кто дотянется до вожделенной вершины горы, будут думать, что это их последняя война, а окажется, что это их последняя победа. В конкурентной борьбе, начавшейся с раннего детства, нам как-то забудут рассказать, что цинизм никогда не способствовал культуре ни в какой её форме, но не оттого, что желали нам зла, а лишь потому, что лик Терпсихоры, как и любая другая монета из числа тридцати сребреников, имеет и обратную сторону. Педагоги, бывшие артисты, быть может, таким образом оберегали нас до поры до времени от этой ужасной тайны, в любом случае на первом этапе мы всеми фибрами души хотели верить в это. И верили. Или хотели верить? Или я заблуждаюсь на этот счёт, ведь прошло так много времени…

Ника Комиссарова была фавориткой нашей Вороны, стояла на середине центрального станка, доводя своим шикарным подъёмом, огромным шагом и высоченным прыжком до состояния искусанных от зависти в кровь губ большинство девчонок в классе. Я и Настя Дёмушкина, девочка, приехавшая из Саратова, держались в этом плане особняком, задвинув чувство ревности к успехам Комиссаровой в угол сознания, изо всех сил стараясь не отставать от неё: тянуть подъём сильнее, поднимать ногу выворотнее, прыгать выше и не пропускать ни единого замечания педагога. Комиссарова – мой личный недосягаемый горизонт на долгих восемь лет, который впоследствии окажется просто миражом в пустыне моих детских заблуждений, просто линией, отделяющей желаемое от действительного. Я перешагну её, словно трещину на асфальте, и пойду дальше, а она, оставшись позади на какое-то время, разрастётся и, ломая всё на своём пути, устремится за мной.

Но это будет потом, а сейчас, глядя в зеркало, как Ника встаёт в arabesque, я стараюсь всё сделать – нет, не хуже – лучше неё. Молча, терпеливо, сжав ягодицы и зубы. Настя, стоявшая спереди меня, не отставала. Единственное, чем я по-настоящему могла похвастаться, так это высоким прыжком. Шаг у меня, как оказалось, средний, подъём – так себе, выворотность – нормальная, но не совершенная, а вот прыжок – действительно впечатляющий. На него я и решила делать ставку: пережить станок, не шлёпнуться на пятую точку на середине, а дальше наступал мой звёздный час – allegro, а если по-простому – комбинации прыжков. Нинель Михайловна, наконец как следует разглядев меня, зависающую дольше всех в воздухе, даже разрешила на эту часть урока встать в первую линию. Правда, не по центру: его, как и у станка, заняла Комиссарова. Но прыгала я всё-таки выше.

Дни шли, осень приближалась к середине, и мы вместе с ней – к середине учебной четверти. Мозоли на ногах грубели, изучаемых движений становилось всё больше, Ворона орала всё громче, чувствуя то ли приближение первого снега, то ли маячивший на горизонте полугодовой экзамен по классическому танцу. Помимо него наши тела мучили гимнастикой, народно-характерным и русским танцами. И если гимнастику мы любили и понимали, что на этом предмете нам дают возможность хоть как-то улучшить гибкость наших тощих, костлявых тел, то народные танцы давались нам, несмотря на то что, в сущности, они были легче классического, с большим трудом. Даже мне, привычной к народной обуви и этой координации, они стали чужими, словно, снимая балетки и надевая каблуки, я залезала не в свою, а в неудобную, будто не по размеру, кожу. Прямые позиции, скошенные стопы в некоторых движениях, то же plié иногда коленями вперёд – всё это диссонировало с тем, что мы так усердно оттачивали в классе с Нинелью Михайловной.

Особняком для нас, девочек, стоял историко-бытовой танец, единственный танцевальный предмет в первом классе, который проходил совместно с мальчиками: потные ладони, запах подмышек, их и мои подростковые прыщи – этот опыт надолго отобьёт мой сексуальный интерес к противоположному полу, а спустя несколько лет дуэтный танец, где нас те же, но уже повзрослевшие мальчики вволю потискают за все возможные места в попытке сделать очередную поддержку, окончательно отвратит меня от мужского тела. Это не значит, что я никогда не спала с мужчинами, вовсе нет, просто каждый раз в постели с самцом в нос мне ударял непрошеный запах мальчишеского пота из моего детства.

Приходя домой из академии, я, перед тем как залезть под душ, стала тщательно обнюхивать себя, пытаясь понять, неужели я пахну так же отвратительно. Искусно изогнувшись, я пыталась понюхать себя между пальцами ног, в подмышках, во всех местах, куда только могла дотянуться, стала подолгу мучить и себя, и старую мочалку в ванне, стирая кожу практически до крови, – а что оставалось делать? Дезодоранты ещё не появились на полупустых прилавках наших магазинов, а пахнуть так же жутко, как некоторые мои одноклассники, я не могла, не понимая ещё, что в этом плане быть незаметной – очень высокий творческий навык. Я читала об одном странном юноше, воспринимавшем весь мир через запахи, – одна из книг на нашей полке, попавшаяся мне на глаза. Но у нас с ним были разные задачи: юноша, не имевший от природы собственного запаха, с помощью синтеза чужих ароматов хотел покорить мир, я же, как кошка, – избавиться от этой своей физиологической метки навсегда, а покорить мир – заманчивая мысль, но не так ведь?

После окончания всех уроков мы усталыми тенями разбредались кто куда: кто в интернат, кто до ближайшей станции метро. Практически каждый день меня, вечно голодную и с потухшим взглядом, дожидалась после занятий Вера, сидя на гранитных ступеньках академии. Завидев, как я с натугой открываю тяжеленные деревянные входные двери и вываливаюсь в московский вечер, она вскакивала, подбегала ко мне и брала за руку.

– Пошли? – спрашивала она, глядя в мои потухшие, словно разбитые подъездные лампочки, глаза.

– Пошли, – смиренно кивала я, и мы шли бродить по дворам Фрунзенской набережной, пиная по асфальту первые опавшие листья.

– Рассказывай! – тихо, но с еле сдерживаемым любопытством просила Вера.

– У них там всё по-своему, – понимая, что не отверчусь, неторопливо начинала я. – И стопу тянем мы не так, и ногу поднимаем не туда, и вообще, знаешь, я, наверное, уже не хочу.

– Чего не хочешь? – удивлялась она.

– Ничего. Ни ходить сюда, ни слушать оры нашей училки. Знаешь какая она злая? Ты даже представить себе не можешь! – И в доказательство оголяла расцарапанное Вороной плечо.

– Ни фига себе! Это она вас так?

– Ну а кто?

– Ошалеть вообще! Как такое может быть? Ты родителям говорила? А они это видели? – брызжа слюной от негодования и злобы, шипела Вера.

– Да видели, конечно.

– И что?

– Да ничего! Сказали, что так и должно быть, что, значит, я небезнадёжна, раз педагог так надо мной бьётся.

– Бьётся? Да она вас тупо бьёт! Они что, разницы не видят?

– Не знаю, может быть, и видят. Мне кажется, это странно, но я и сама потихоньку начинаю верить, что она всё делает правильно.

– Правильно?

– Ну да, а иначе просто не получится.

– Не получится что?

– Выбить из нас лень и дурь и вытащить наружу суть.

– Суть? Какую ещё суть? – не унималась Вера.

– Сложно объяснить, – мялась я. – Когда Ворона говорит про это, нам, ну, всем девочкам в классе, это понятно. А другим объяснить не можем. У нас с ней свой язык. Какой-то птичий, что ли.

– Вы там что, каркаете друг на друга?

– Да ну при чём здесь это? – злилась я. – Забудь, я же говорю: тебе не понять. Пойдём лучше на мост!

И мы шли на мост, на эту старую железобетонную конструкцию, скрипучую, будто готовую развалиться и с грохотом рухнуть в мутную, с бензиновыми разводами воду Москвы-реки своей огромной тушей, и несли туда недосказанность, и плевали с него её остатками вперемешку со слюной в тщетной попытке попасть в редко проплывающие под нами прогулочные теплоходы. Перейдя мост, мы спускались к набережной Нескучного сада и, взобравшись на гору возле старого монастыря, оказывались у двух небольших заброшенных озёр, в цветущей воде которых неспешно плавали редкие утки. Не попав по людям, мы пытались отыграться на водоплавающих, бросая в них маленькие камешки, валявшиеся на берегу. Утки пугались и перелетали с места на место, баламутя воду и гоняя мальков, пригревшихся в ещё не до конца остывшей воде.

– Мальчишки симпатичные у вас в классе есть? – Вера бросила очередной камешек и практически попала одной утке по голове. – Блин, в миллиметре от цели!

– Наверное. Я не всматривалась. Зачем мы бросаем в них камни?

– Не знаю, почему нет? Стесняешься?

– Мучить уток?

– Смотреть на мальчишек.

– Стесняюсь мучить уток. Зачем? Давай не будем. Да, может, и посмотрела бы, но им тоже не до этого.

– А до чего?

– Не знаю, до чего, вот ты пристала. Потеют они, вот чего. И пахнут.

– Все потеют и пахнут. Я тоже, и ты, кстати. Отчего потеют – жарко у вас там?

– Нервничают, стараются, вот и потеют. Польку выучи, менуэт выучи – голова кругом идёт.

– Менуэт – это что?

– Танец такой. Очень старый.

– Покажешь?

– Давай. Встань справа по третьей свободной позиции. Руки – вот так, как у меня. Вполоборота. Да не к уткам, а ко мне. Будешь за мальчика.

– Почему я за мальчика? Хотя ладно, давай показывай!

– На вступление я подаю тебе руку, ты кладёшь свою сверху, правильно. Не смейся. Потом plié, потом relevé, опять plié, и правую ногу открываем в сторону. Молодец. Перешли на неё, левую вытянули в подъёме. Не коси его так, ты можешь нормально тянуть? Хватит смеяться, я сейчас перестану показывать, и будешь кидать камешки в уток, как дура! Ну Вера!

Мы смеялись и танцевали менуэт Моцарта, ещё понятия не имея, кто такой Моцарт и почему этот странный старинный танец называют в его честь. Прохожие засматривались на нас, двух смешных девчонок, танцующих у заросших прудов на Воробьёвых горах. Не знаю, если счастье – тот момент в жизни, в который хочется вернуться, то это, безусловно, оно и было. Тогда я была счастлива. И, вероятно, утки, в которых мы перестали бросать камни, и эта осень, окрасившая набережные Москвы-реки в непостижимый багрянец, и эти прохожие, завидевшие двух беззаботных хохотушек, отплясывающих странный танец, ни на кого не обращая внимания.

Потом у одного гениального, но точно сумасшедшего автора я натолкнусь на интересную мысль. Суть её в том, что в языке существуют слова, которые не указывают ни на что и ни на кого, а лишь на самих себя, и «счастье» в его понимании – одно из таких слов. В дальнейшем эмпирическим путём мне на собственном опыте придётся убедиться, что к таковым относится и слово «любовь». «Любовь» и «счастье» – два существующих во всех языках мира обозначения для несуществующих понятий, ибо, если каждый субъект трактует их смысл по-своему, где же тогда истинный объект, точка отсчёта, исходная базовая идея? Позже к их компании я от себя добавлю «красоту».

В этой стране число «три» – сакральное число: Отец, Сын и Святой Дух будоражат умы бабушек в церкви; три алкаша на детской площадке будоражат умы трёх милиционеров, праздно шатающихся по улочкам Москвы; три богатыря на картине Васнецова вечно вглядываются в горизонт; три танкиста и собака, не вписывающаяся в концепцию мистической тройки, но это же всего лишь собака. В нашу с Верой дружбу в скором времени тоже ворвётся – нет, не собака – третий человек, но от этого она не угаснет, не станет прочнее, а обретёт некую не по годам взрослую осознанность, которой у нас, хохотушек у пруда, ещё не было. Всё будет потом, всё будет позже, но это «позже» надвигалось на нас быстрее, чем я могла себе представить.

Глава третья

Battements tendus

Страх вытесняется только злобой. Через три месяца в училище я убедилась в этом окончательно. Я обозлилась: на себя – за собственную телесную и умственную немощность, за невозможность сделать всё сразу и так, как требует педагог; на учителей общеобразовательных предметов – за то, что, несмотря на кратно увеличившиеся нагрузки, они задавали нам дикое количество домашних заданий; на кровавые мозоли, появившиеся сразу после того, как нас поставили на пуанты и мы, как коровы на льду, пытались хоть как-то сделать в них первые танцевальные элементы.

Зато я абсолютно перестала бояться криков и оскорблений Нинели Михайловны, научившись отделять от них, как зёрна от плевел, замечания. Перестала бояться новых сложных движений, одноклассников и серых, сумрачных тёток, обитавших в методическом кабинете, куда нас, видимо, втайне от советского режима, водили смотреть видеозаписи балетных перебежчиков. Как только Ворона замечала, что класс выдохся физически и стух морально, она, как мать-гусыня, собирала нас вокруг себя, и мы тихо, практически на цыпочках, шли за ней на первый этаж смотреть запрещёнку. Вдохновляться, как говорила она.

Это было очень странно. На уроках по истории балета нам рассказывали, как гениально танцуют Екатерина Максимова и Владимир Васильев, какие шедевральные образы демонстрируют советскому зрителю Марис Лиепа и Софья Головкина, про замечательных характерных танцовщиков Сергея Кореня и Ярослава Сеха, о гениальных постановках Мариуса Петипа и Юрия Григоровича, а демонстрировали записи выступлений Рудольфа Нуреева, Михаила Барышникова и Натальи Макаровой. Тех, кто здесь считался предателем Родины. А на Нурееве после его легендарного побега во французском аэропорту ещё много лет висела статья за мужеложство. Парадокс: рассказывали об одних, а показывали других. Может быть, они уже тогда понимали, что нафталин, привезённый в Лондон в пятьдесят шестом году во главе с Улановой, – это, как говорила наша педагогиня по французскому языку Светлана Юзефовна, passé composé и не стоит посыпать им умы прогрессивных зрителей загнивающего Запада, взросших на творчестве Боба Фосса и Мориса Бежара?