Сердце Раскола

— Почтенная Мать-Скарабей, — прошептала она в темноту, понимая, что недостойна обращаться к духу напрямую. — Я знаю, что воля твоя покинула меня. Знаю, что запятнана в твоих глазах. Но он… в нем есть гнев, я чувствую. И все же не месть ведет его сердце. Прошу, не дай этому гневу поглотить его. Оберегай их на пути. Укрой своим твердым панцирем от беды.

Глава 9

Дни слились в монотонный ритм. Езда на верблюде оказалась совершенно новым видом страдания. Не резкая боль от ходьбы по раскаленному песку, а тягучая, изматывающая пытка. Мерное покачивание высокого горба убаюкивало, грозя усыпить разум, пока солнце безжалостно било по голове, а горячий ветер швырял в лицо мелкую, колючую пыль. Но именно это испытание, разделенное на троих, выковало между мной и братьями, Нареком и Тамиром, странную, молчаливую связь.

Мы разговаривали урывками, когда вечерняя прохлада приносила короткое облегчение или в драгоценные часы перед рассветом, когда звезды горели особенно ярко. Они расспрашивали о моем мире за морем, о Соултсбери, о Гильдии, слушая с широко раскрытыми глазами, как сказки о чудовищах и героях. Я же, в свою очередь, впитывал их рассказы о жизни, подчиненной суровым законам пустыни, о духах земли, о сложной паутине традиций Кса-Рок.

— Вы правда делите воду каждый вечер? — спросил я однажды, наблюдая, как Нарек тщательно отмеряет наши порции. — Даже когда ее вроде бы достаточно?

Нарек поднял голову, его молодое лицо было серьезным в свете звезд.

— Вода — это жизнь, Адриан. Дух-Скарабей учит нас: жизнь разделенная — это жизнь усиленная. Копить воду — все равно что копить дыхание. Это ведет лишь к удушью.

— А Корган… он плюет на это учение?

Тамир, обычно более молчаливый, сплюнул на песок.

— Корган служит лишь своей жадности. Он берет воду первым, оставляя остатки старикам и детям. Он говорит, что сила определяет право на жизнь. Это закон Дрег-Уул, не наш.

— Значит, вы верите, что Раск прав? Что мир между племенами возможен? — спросил я, пытаясь разобраться в сложной политической паутине, о которой говорила Киран.

Нарек пожал плечами, закручивая крышку бурдюка. — Раск мудр. Он видит Долгий Путь. Харкон видит лишь следующую добычу. Но мудрость медлительна, Адриан. А голод быстр. Многие молодые воины теряют терпение, слушая обещания Харкона о силе и завоеваниях.

Их слова рисовали мрачную картину земли, балансирующей на грани конфликта, удерживаемой лишь угасающим авторитетом стареющего вождя.

Утром четвертого дня пейзаж начал меняться. Бесконечные дюны уступили место скалистым выходам, похожим на кости древних гигантов, и редким участкам колючего кустарника, упрямо цеплявшегося за жизнь. Вдали, на фоне туманного неба, появился силуэт — глинобитные стены, сторожевые башни, дымки очагов.

— Он гораздо больше Аккрина, — вырвалось у меня. После дней пустоты вид такого большого поселения впечатлял.

— Шигаат — сердце нашего племени, — с тихой гордостью сказал Нарек. — Вождь Кайтан держит здесь свой совет. Здесь бьется пульс Кса-Рок.

Мы остановились на гребне последней дюны. Розовый Источник лежал дальше, за Шигаатом. Нарек еще утром объяснил мне дорогу. Заблудиться там было трудно. Но здесь наши пути расходились. Перед прощанием мы все трое замолчали.

— Нарек, Тамир, — начал я, повернувшись к ним. Голос прозвучал хрипло. — Спасибо. Без вас я бы сгинул в той пустоши.

— Мы дали слово, — просто ответил Нарек, но в его глазах я увидел нечто большее, чем просто исполнение долга. За эти дни мы стали… если не друзьями, то людьми, которых связала одна беда.

— Мне нужно попросить вас еще об одном. О самом важном, — продолжил я. — Киран — женщина, которую держит Корган. Ее жизнь… И судьба Зултара. Все зависит от того, что будет дальше.

Я рассказал им свой план. Отчаянный, рискованный, почти безумный. Поручать такое двум молодым людям, которых я знал всего несколько дней… Но что-то в их глазах — тихая, холодная решимость, рожденная несправедливостью, — заставило меня рискнуть.

— Вы говорили, староста Дарус прячется в Кактусовом лесу, — сказал я, указывая на запад. — Возьмите моего верблюда и найдите его. Скажите, что люди в Зултаре помнят его. Убедите собрать верных людей. А я пойду к Розовому Источнику, добуду то, что нужно Коргану, и вернусь так быстро, как смогу. Возможно, к тому времени успею подготовить почву.

Братья переглянулись. Я заметил, как они взвешивали риск.

— Это опасно, — наконец сказал Тамир. — Люди Коргана повсюду.

— Молчать опаснее, — возразил Нарек, его челюсти сжались. — Мы пойдем, Адриан. Мы найдем Даруса. Время прятаться прошло.

Мы попрощались. Крепкое рукопожатие. Взгляд — глаза в глаза. Никаких лишних слов. Они повернули на запад. Я смотрел им вслед, пока их силуэты не растворились в дрожащем мареве, чувствуя одновременно и надежду, и острое, как нож, одиночество. Затем повернулся к Шигаату.

Войти в город было все равно что шагнуть из тишины склепа на шумный праздник. Шигаат пульсировал жизнью. Главная улица, вымощенная плоскими камнями, была полна движения. Караваны верблюдов, нагруженные тюками с яркими тканями, мешками со специями и клетками с диковинными птицами, смешивались с местными торговцами, выкрикивавшими цены на замысловатые изделия из металла, плетеные корзины и странные колючие фрукты, пахнущие медом и пылью. Здания здесь были выше, прочнее, украшены искусной резьбой в виде скарабеев и сложными геометрическими узорами, инкрустированными полированными речными камнями, переливавшимися на солнце. Богатство было не показным, но очевидным — в качестве одежды горожан, в блеске ухоженных животных, в уверенной поступи воинов в начищенных доспехах, патрулировавших стены. Это действительно было сердце Кса-Рок, гордое и сильное. И это был разительный, болезненный контраст с тем, во что Корган превратил Зултар.

Я шел по главной улице Шигаата, чувствуя себя песчинкой в сложном, гудящем потоке. Город жил своей жизнью, полной суеты и скрытых правил.

— Амулеты удачи! От сглаза, от злого духа! Подходи, красавчик, для тебя — скидка! — кричал торговец справа, потрясая связкой блестящих костей.

— Ткани из южных земель! Яркие, как крыло райской птицы! Жена будет довольна, путник! — зазывал другой слева, разворачивая цветастый рулон.

— Фигурки скарабеев! Сам Дух благословил! Принесут богатство и защиту!

Наметанные глаза торговцев безошибочно определяли во мне чужака. Я лишь качал головой, ускоряя шаг, стараясь ни на кого не смотреть и не поддаваться на их уловки.

И тут меня остановил голос — тихий, мелодичный зов, пробившийся сквозь уличный гул:

— Странник. Твоя душа горит так ярко в этом потоке. Две тропы легли перед тобой сразу… Хочешь узнать, куда они ведут?

Я обернулся. У входа в небольшой, завешанный выцветшими коврами шатер сидела женщина. На вид ей было лет тридцать пять, но темные глаза казались гораздо старше ее лица. Я уже знал, что время здесь течет иначе.

— Гадания — не для меня, — вежливо ответил я, собираясь идти дальше.

— Карты не лгут, — мягко возразила она. — Они лишь показывают то, что уже предначертано. А твое предначертание… оно необычно. Редко встретишь душу, перед которой путь раздваивается так ясно.

Ее слова заставили меня замереть. Две дороги.

— Меня зовут Амира, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — А тебя?

— Адриан.

— У меня нет монет, чтобы заплатить за твою мудрость, — сказал я, все еще колеблясь.

Амира улыбнулась, и сетка тонких морщинок у глаз стала заметнее.

— Твоя аура — достаточная плата. Я давно не видела такой силы, пришедшей извне. Садись.

Я опустился на потертую подушку напротив нее. Внутри шатра пахло сухими травами.

— Откуда ты знаешь, что я не местный? — спросил я, пока она расстилала перед собой кусок темной ткани.

Гадалка усмехнулась.

— Твоя походка. Ты идешь так, словно земля под ногами — твердая и предсказуемая. А здесь каждый шаг — это танец с песком и ветром. И твой запах… ты пахнешь солью и тревогой большого города, а не солнцем и песком.

Она достала колоду овальных карт из темного дерева. Рисунки на них были грубыми, символичными. Она медленно перетасовала их, и сухой шелест дерева был единственным звуком в шатре.

— Вытяни три, — сказала она. — Куда потянется рука.

Моя рука сама двинулась к колоде. Я вытянул три карты. Положил их перед ней рубашками вверх.

Она перевернула первую. Две спирали, закручивающиеся в противоположные стороны и разделенные тонкой, изломанной чертой.

— Перекресток Судьбы, — произнесла она ровным голосом. — Твой путь ветвится, Адриан. Ты стоишь на пороге решения, которое определит не только твой дальнейший путь, но и судьбу многих.

Я молчал, глядя на спирали. Две дороги.

Она перевернула вторую карту. Толпа людей в грубых доспехах сходилась в яростной схватке под багровым небом.

— Великая Война, — прошептала Амира, ее глаза потемнели. — Твой путь пройдет через кровь и огонь. Ты окажешься в самом сердце битвы, которая решит все. Битвы не просто за земли, а за саму душу этого мира. И от исхода твоей битвы будет зависеть, взойдет ли солнце снова.

Я молчал, чувствуя, как пересохло во рту.

Она перевернула последнюю карту. Фигура человека падала с высокого утеса. Но падала вверх, в бездонное звездное небо.

— Падение и Возвышение, — голос Амиры стал почти неслышным. — Тебя ждет страшное падение, Адриан. Ты потеряешь все. Ты заглянешь в бездну. Многие сочтут тебя погибшим. Но именно это падение станет началом твоего истинного пути. Упав во тьму, ты обретешь свет. Потеряв себя, ты найдешь свое предназначение.

Она замолчала. Я сидел, оглушенный. Хотелось не верить, но слишком многое в ее словах цепляло.

— Это всего лишь карты, — наконец сказал я.

— Карты — это зеркало, Адриан, — мягко ответила она. — Они отражают то, что уже есть в тебе.

Я поднялся. Голова слегка кружилась.

— Спасибо за беседу, Амира. Это было… интересно.

Я уже почти вышел, когда обернулся.

— Скажи, как мне найти дорогу к Розовому Источнику?

Амира подняла на меня глаза.

— Иди на юг, через Ворота Скорпиона. Тропа сама выведет тебя. И помни, Адриан, — добавила она, когда я уже выходил, — ты можешь не верить картам. Но выбор все равно найдет тебя.

Я вышел на залитую солнцем улицу, чувствуя себя еще более потерянным. Предсказание гудело в голове. Я просто хотел поскорее добраться до источника.

Я шел быстрым шагом к южным воротам. Почти добрался, когда меня остановил прохожий — мужчина средних лет с обеспокоенным лицом.

— Простите, молодой человек, вы не подскажете… — начал он.

Я не стал слушать. Раздражение и усталость взяли верх. Я мельком взглянул на него — и мысль сорвалась сама, короткая и жесткая:

«ЗАМОЛЧИ. УЙДИ»

Мужчина запнулся, растерянно моргнул, посмотрел на меня так, словно впервые видел, покачал головой и, пробормотав что-то, поспешил прочь.

Во рту остался неприятный привкус, голову слегка повело. Что это было? Жара. Нервы. Усталость. Нет времени размышлять. Через массивные ворота, украшенные изображением гигантского скорпиона, я вышел из Шигаата.

Я шел на юг несколько часов под палящим солнцем. Бурдюк бил по бедру, ремень врезался в плечо, но без него я не прошел бы и часа. Тропа, поначалу утоптанная караванами, становилась все более дикой, пока не превратилась в едва заметную змейку среди раскаленных камней. Мир вокруг был серым и мертвым. И вдруг тропа оборвалась у края огромного котлована.

Зрелище было настолько неожиданным, что я замер, не веря своим глазам. Внизу, в глубокой чаше из красного песчаника, мерцало озеро. Вода в нем действительно имела нежный, розоватый оттенок, словно в ней растворили рассвет. Вокруг озера, вопреки безжизненности окружающих скал, буйствовала зелень: колючие кустарники с яркими цветами, несколько низкорослых деревьев с искривленными стволами. Воздух здесь был другим — влажным, пахнущим не только солью, но и цветами, и чем-то еще, незнакомым, пряным. Легкий ветерок, спускавшийся в котлован, казался почти прохладным после адского зноя наверху. Слишком идеально, мелькнула тревожная мысль. Слишком похоже на мираж или ловушку.

За озером, в неглубокой пещере, темнело каменное изваяние — жук с расправленными крыльями. Алтарь Кса-Рок.

Я осторожно спустился по узкой, осыпающейся тропе. Чем ниже я спускался, тем сильнее становился пряный аромат, и тем громче слышался тихий плеск воды — или мне это только казалось? Вода манила, обещала отдых и прохладу. Но Шикра говорила о хранителях. Я огляделся. Берег был пуст. Ни жемчужины, ни хранителей. Может, они появляются только если...?

Я подошел к самой кромке. Розовая вода была кристально чистой, сквозь нее виднелось песчаное дно. Я колебался мгновение, вспомнив рассказы Шикры. Сердце стучало чуть быстрее. Наконец, я решился. Медленно, ожидая удара из глубины, я опустил кончики пальцев в розовую гладь. Вода оказалась обманчиво теплой, почти горячей.

Не успел я отдернуть руку, как тихая гладь озера взорвалась с оглушительным плеском. Из глубины, вздымая тучи розовых брызг, вырвались две фигуры.

Я отступил так резко, что камни хрустнули под ногами. Передо мной были искаженные пародии на людей: тела покрывал блестящий черный панцирь, влажно поблескивающий на солнце, а вместо рук торчали огромные зазубренные клешни. Лица застыли масками страдания и злобы: маленькие, глубоко посаженные глаза горели ненавистью, рты были полны острых, как иглы, зубов.

— Еще один? — проскрежетал первый, звук был похож на скрежет камня по металлу, но под ним слышалась нотка бесконечной, изматывающей усталости. — Сколько вас еще придет сюда за тем, чего вам не получить?

— Силы ищешь? — прошипел второй, угрожающе щелкнув клешнями так близко, что я почувствовал движение воздуха. Голос его дрожал от ярости, но и от чего-то еще… застарелой боли? — Думаешь, она дается даром? Думаешь, ты достоин коснуться священного?

Руки сами поднялись перед грудью. Их вид был ужасен, но в том, как они говорили, под слоем ярости слышалась такая глубокая боль, что к отвращению примешалась непрошеная жалость.

— Я не хочу ничего красть, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но без агрессии. — Меня послала Шикра, шаманка Кса-Рок. Мне нужна жемчужина для исполнения воли Матери. Вы ведь знаете, о чем я?

— Жемчужина?! — первый хранитель издал булькающий, горький смешок. — Она принадлежит Матери! А такие, как ты… вы приходите лишь забрать то, что вам не принадлежит! Думаешь, мы позволим осквернить Ее дар?!

— Убирайся! — взревел второй, и в его голосе смешались гнев и почти плач. — Пока воды не забрали тебя! Убирайся!

Они стояли по пояс в воде, их клешни подрагивали от сдерживаемой ярости. Разговор явно зашел в тупик. Но теперь я понимал — их гнев был рожден не злобой, а отчаянием.

— Почему? — мягко спросил я, глядя не на их чудовищные панцири, а в их глаза, где под яростью тлело отчаяние. — Почему вы так озлоблены? Что заставило вас стать такими?

Хранители замерли. Вопрос, казалось, застал их врасплох. Они переглянулись, и на мгновение их чудовищные черты дрогнули, пропустив тень давно забытой человечности.

— Ты… ты спрашиваешь, почему? — проскрежетал первый, и его клешни бессильно сжались. — Потому что мы были идиотами! Лучшими воинами поколения! Мы могли бы вести за собой племя! Но мы возгордились! Мы решили, что сила Матери принадлежит нам по праву крови и стали! Мы пришли сюда… — он запнулся, голос сорвался.

— Мы пришли сюда, чтобы забрать жемчужину! — подхватил второй, и его голос был полон такой муки, что я невольно отступил. — Мы думали, что станем сильнее самих Великих Духов! А Мать… она лишь тихо смотрела на нас своими древними глазами. А потом… потом началось. — Он задрожал. — Боль! Словно нас выворачивали наизнанку! Кожа трескалась, кости ломались и срастались по-новому! Мы кричали, но никто не слышал! Она превратила нас… в это! Обрекла вечно охранять то, что мы хотели украсть! Вечно смотреть на свет, который нам больше недоступен!

— И теперь ты пришел сюда! За тем же! — снова зарычал первый. — Думаешь, мы позволим тебе уйти невредимым?! Нет! Пусть все страдают, как страдаем мы! Пусть это озеро станет могилой для всех жадных глупцов!

Их история была страшным зеркалом. Гордыня. Жажда силы. Превращение в чудовище. Неужели моя кровь, моя сила, если потерять контроль, способна привести к такому же концу? Внутри кольнул страх.

Ребекка… она бы не стала их осуждать. Увидев боль за стеной ненависти, она сказала бы что-то простое. О прощении. О том, что даже самое страшное проклятие можно снять, если найти в себе силы посмотреть правде в глаза.

Я вздохнул, вспомнив ее упрямый подбородок и добрые глаза.

— А что именно сказала Мать-Скарабей, когда… когда это случилось? — осторожно спросил я.

Хранители переглянулись, словно пытаясь вспомнить что-то сквозь пелену вековой боли.

— Она сказала… — медленно, с трудом проскрежетал первый. — Сказала… «Вы искали свет во тьме внешнего мира, презрев тот огонь, что горит внутри. Вы закрыли от меня свои сердца, и теперь мой свет не коснется вас, пока не пробьется росток из вашего собственного камня».

«Росток из вашего собственного камня». Ключ был где-то здесь. Но как помочь этому ростку пробиться сквозь толщу их обиды и ненависти?

И тут я снова услышал тихий, вкрадчивый шепот в глубине сознания. Тот самый, из сна.

«Они страдают. В их сердцах еще теплится искра. Ты можешь помочь ей разгореться. Твоя сила… она может не только разрушать, но и пробуждать. Не ломать их волю, а лишь напомнить. Напомнить им о свете Матери, который они забыли. Покажи им путь назад. Разве это не будет милосердно?»

Я замер. Руки похолодели. Воспоминание о пустом, растерянном взгляде Ребекки обожгло память. Использовать силу на них? Снова? Даже ради Духа?

От одной мысли закружилась голова. Соблазн был почти невыносимым: протянуть руку — и исправить их боль. Но страх снова стать марионеткой, страх навредить, пытаясь помочь, сдавил грудь.

На их искаженных лицах все еще проглядывала тень тех, кем они были. Хотелось помочь им. И, возможно, шепот был прав? Возможно, моя сила — это не только проклятие?

Я зажмурился.

Нет. Не стану слушать шепот. Сделаю это сам.

В памяти всплыло чувство прощения, о котором я думал, вспоминая Ребекку. Тихое тепло, которое дала мне семья Бора. Слова Матери о свете, пробивающемся из камня.

Мысленно собрав эту надежду, это тихое тепло, я направил его к хранителям — мягкой, светлой волной, что должна была коснуться их многовековой боли, а не ранить ее.

Когда я открыл глаза, в розовой воде передо мной на миг вспыхнуло багровое отражение моих зрачков. Меня тут же качнуло, и к горлу подступила тошнота от резкого, неправильного жара внутри.

Хранители замерли. Их злобные черты дрогнули. Из глубины их глаз, из-под корки ненависти, пробился свет — свет узнавания, раскаяния, надежды. Черные панцири на их телах пошли трещинами. Из них полился мягкий золотистый свет, словно разбивалась скорлупа. Раздались тихие стоны мучительного освобождения. Панцири медленно растворялись, истаивали в этом свете. Через несколько долгих, напряженных секунд передо мной стояли двое — мужчина средних лет с глубокими морщинами у глаз и совсем юная девушка. Оба были в простой одежде воинов пустыни, изможденные, словно после долгой болезни, но их глаза были ясными и полными слез благодарности.

— Мать… простила… — прошептал мужчина, касаясь своего лица, словно впервые ощущая кожу, а не холодный панцирь. Слезы текли по его щекам, оставляя светлые дорожки на пыльной коже. — Столько времени… во тьме…

— Мы снова видим свет! — воскликнула девушка, простирая руки к небу. Она выглядела совсем юной, но в ее глазах отражались мудрость и боль прожитых столетий. — Я… я почти забыла, каково это. Меня зовут Саира. А это — Каил. Мы были… мы снова есть.

Они повернулись ко мне, их взгляды были полны такой глубокой, почти невыносимой благодарности, что я почувствовал себя неловко и опустошенно. Лишь направил их. Все остальное — их собственная воля и прощение Матери.

— Жемчужина… — тихо напомнил я.

— Да! Да, конечно! — Каил вскочил, его движения были еще немного скованными, но уже человеческими. — Она на дне, в самом центре. Возьми ее, странник! Ты заслужил! Ты… ты показал нам путь обратно. Ты освободил нас!

Саира тоже поднялась, ее глаза сияли.

— Мы больше не нужны здесь. Наша стража окончена. Спасибо тебе…

— Адриан, — представился я после короткой паузы.

— Адриан, — повторила Саира. — Пусть твой путь будет ровным.

Они посмотрели друг на друга, затем на озеро, которое было их тюрьмой так долго. А потом, без лишних слов, они просто начали растворяться. Их тела становились прозрачными, превращаясь в золотистую дымку, которая медленно поднялась от земли и растаяла в теплом воздухе над озером, не оставив после себя ни следа. Они ушли. По-настоящему свободные.

Тишина, повисшая над озером после ухода хранителей, была почти оглушающей. Я оставил на берегу сапоги, пояс, куртку и оружие, оставшись в одних нижних штанах, и скользнул в теплую, почти горячую розовую воду. Погружение принесло странное облегчение — вода была плотной, шелковистой, а под ее поверхностью царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулким стуком моего сердца.

Я нырнул глубже. Давление нарастало, но видимость была превосходной. Розовый оттенок воды исходил не от примесей, а словно от самого ее свечения. И вскоре я увидел источник этого света — на песчаном дне, точно в центре озера, лежала небольшая сфера, излучающая мягкий, ровный белый свет, который окрашивал окружающую воду в нежные тона. Жемчужина.

Я подплыл и осторожно взял ее. Она была гладкой и прохладной на ощупь, словно кусочек лунного света, застывший в воде. Держа ее в руке, я выплыл на поверхность и, не возвращаясь на берег, направился к алтарю на противоположной стороне.

Выбравшись из воды, я подошел к каменному изваянию скарабея. В его лапках была небольшая выемка, идеально подходящая по форме. Сердце снова забилось чаще. Я осторожно положил жемчужину в углубление.

Камень под моими пальцами едва заметно вздрогнул. Жемчужина вспыхнула ярче, озарив пещеру ровным белым светом, и раздался тихий, мелодичный звон, похожий на звук крошечного колокольчика. Затем все стихло.

Я стоял, не зная, чего ждать дальше. Неужели это все? Испытание пройдено?

И тут я услышал тихий, знакомый смех, раздавшийся, казалось, из самого воздуха за моей спиной. Я резко обернулся.

У входа в пещеру, прислонившись к скале, стояла Амира, гадалка из Шигаата. На ее губах играла все та же загадочная улыбка. Только тут я вдруг остро понял, что стою перед ней босой, мокрый и почти раздетый. Запоздалое смущение кольнуло где-то под ребрами, но тут же исчезло под тяжестью ее взгляда.

— Амира?! Что ты здесь делаешь? Как ты?..

Она усмехнулась, и ее глаза сверкнули древней, нечеловеческой мудростью.

— Пришла посмотреть, как мой избранник справляется с первым уроком. Ты не разочаровал.

В следующее мгновение от нее начал исходить свет — теплый, золотистый, как закатное солнце пустыни. Ее простая одежда, морщины и усталый облик гадалки растворились в сиянии. Когда свет померк, передо мной стояла совершенно другая женщина. Высокая, с точеной, гибкой фигурой — каждое движение ее мускулистых рук и ног было полно скрытой силы и плавной, хищной грации. Длинные черные волосы, словно живой шелк, ниспадали на плечи, обрамляя лицо невероятной, дикой красоты, одновременно притягивающей и пугающей. Возраст угадать было невозможно — она могла быть юной девой или древней, как сама пустыня.

Она была одета в тонкое, почти невесомое черное шелковое платье, которое струилось по ее телу, как жидкая ночь, больше намекая на изгибы под тканью, чем скрывая их. Платье казалось единым целым с ее кожей. А в ложбинке между грудей был вытатуирован золотой скарабей, мерцающий собственным светом.

От нее исходила такая древняя, первобытная сила, такая властная, почти гипнотическая аура, что у меня подогнулись колени.

— Кто… ты? — прошептал я, чувствуя, как слабеют ноги.

Женщина рассмеялась, и ее смех был похож на шелест ветра в каньонах — древний, свободный и немного насмешливый.

— Глупый вопрос, дитя иного мира. Я — та, чей алтарь ты только что почтил своей смелостью и… состраданием. Я — Кса-Рок. Дух этой пустыни. Мать-Скарабей.

Я застыл. Гадалка Амира… была Духом? Это казалось невозможным.

— Но… Амира…

— Амира — лишь одна из моих личин, — она легко отмахнулась, словно говоря о смене платья. — Должна же я как-то незаметно присматривать за своими детьми. Но сейчас не об этом. Ты прошел испытание, Адриан. Не так, как ожидали многие до тебя. Ты не пытался сломить хранителей силой или хитростью. Ты услышал их боль. Это путь мудрости, и он редок среди приходящих извне.