Сердце Раскола

Ее слова обрушились на меня, как лавина. Два месяца. Пока я был в небытии, для них прошла целая вечность. Они искали меня. Оплакивали. Похоронили. Мысль была такой чудовищной, что я пошатнулся.

— Значит, они… — голос сел. — Они думают, что я мертв.

— Они живут дальше, — мягко, но безжалостно поправила Киран. — А у тебя — свой путь. Идем. Пустыня не ждет.

Я чувствовал, как под тяжестью всего, что я только что узнал, опускаются плечи.

— Допустим, — я с трудом заставил себя говорить. — Допустим, я тебе верю. Но что значит «долг моей матери»? Раз уж я здесь застрял, я хотя бы должен знать, за что именно должен расплачиваться.

Впервые в ее взгляде я увидел нечто большее, чем древнюю мудрость. В глубине этого взгляда таилась старая, неисцеленная рана.

— Долг — это не всегда золото или услуги, Рик, — тихо произнесла она. — Иногда это — восстановленное имя. Искалеченная судьба. Моя судьба.

Киран присела на один из теплых от солнца камней — и вдруг перестала казаться древней пророчицей. Передо мной была просто уставшая женщина.

— Я не всегда была изгнанницей, живущей в лесу на чужбине. Я родилась тут, в Диких Землях.

— Здесь? — Я обвел рукой выжженную пустыню. — Не лучшее место для рождения.

Уголок ее губ дрогнул в горькой усмешке.

— Мой дом не здесь. Он на востоке, — она махнула рукой в сторону далеких, туманных очертаний гор. — Там, где скалы касаются неба, а ветер поет в ущельях. Мой народ, племя Скисс-Тарн, — народ гор. А мой отец… он был нашим вождем.

Она замолчала, и я впервые увидел, сколько боли скрывалось за ее спокойствием.

— Был? — осторожно спросил я.

Ее взгляд потемнел от воспоминаний.

— Этот континент держится на четырех великих племенах, — сказала Киран. — Дрег-Уул владеют степями северо-востока. Кса-Рок живут здесь, среди камня и песка. Зив-Ракша — в южных джунглях. А мы, Скисс-Тарн, — в горах. Когда пришло время избрать Верховного вождя всех четырех племен, мой отец должен был занять это место. Но этого не случилось.

— Почему?

— Тогдашний вождь Дрег-Уул… он был амбициозным и жестоким человеком. Он оклеветал моего отца. Оклеветал всю нашу семью.

— Оклеветал? И все просто поверили? — Я не мог скрыть недоверия. — У вас казнят за слова?

— Казнят за кощунство, Рик, — ее голос стал ледяным. — Он обвинил моего отца в самом страшном грехе, какой только может вообразить наш народ. Он сказал, что мой отец тайно провел запретный ритуал… ритуал подчинения.

Я напрягся. Это слово было мне слишком знакомо.

— Он заявил, — продолжала Киран, — что мой отец не служит духу-покровителю нашего племени, а силой подчинил его, заковал его волю в оковы. Сказал, что вся мудрость моего отца — это не дар духа, а слова раба, шепчущего из своей клетки.

Я ошеломленно смотрел на нее. Подчинение духа. Это было сродни тому, что делал Владыка, порабощая души. И теперь эта женщина говорит, что я, обладающий похожей силой, должен ей помочь. Мир умел смеяться мне в лицо.

Я посмотрел на Киран и впервые увидел в ней не загадочную ведьму, а человека, чью жизнь растоптали.

— Так чем же я могу помочь? — наконец спросил я. Голос прозвучал ровно, и я сам удивился своему спокойствию. — Если я должен уплатить долг, скажи, в чем он заключается.

Киран медленно поднялась с камня, ее взгляд снова обрел решимость.

— Чтобы восстановить доброе имя моей семьи, недостаточно просто прийти и заявить об их невиновности. Здесь, в Диких Землях, слова доказывают делами.

— Какими делами? — с ноткой цинизма спросил я. — Я должен бросить вызов тому вождю, который вас оклеветал?

— Нет. Мы должны заручиться поддержкой тех, кто выше любых вождей. Духов этой земли. Нам придется пройти их суровые испытания. Всех четырех.

Я уставился на нее. Четыре испытания. Это звучало как завязка какой-то сказки, в которую я вляпался по уши.

— Хорошо, — медленно произнес я, и это решение принесло странное облегчение. — Допустим. Я помогу тебе. Но я чужак. Зачем мне благословения ваших духов? Они мне даже не ответят.

Уголки губ Киран дрогнули в едва заметной, но теплой улыбке. Это было первое проявление эмоции, не окрашенной горечью.

— Всякий, кто вступил на Дикие Земли, способен говорить с ними, Рик. Эта земля живая. Но после того, что случилось с моей семьей... духи перестали отвечать мне. Великий Орел Скисс-Тарн молчит для меня. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Я могу провести тебя, я знаю тропы и обычаи. Но говорить с ними придется тебе. Ты — мой единственный шанс услышать их снова.

Теперь я понял. Я был не просто помощником. Я был ее ключом. Не предвестником беды, как в моем проклятом прошлом, а проводником к ее искуплению.

Молчание затянулось. Наконец Киран посмотрела на восток, где за маревом пустыни угадывались горы.

— Наш путь начинается на юге, — сказала она уже более деловым тоном. — В нескольких днях отсюда есть оазис и поселение Аккрин. Там живет Шикра, шаманка Кса-Рок. Она поможет нам начать первое испытание — заслужить благословение духа-скарабея.

Глава 4

Третий день пути превратил мир в раскаленную печь. Бесконечное, слепяще-белое солнце висело в выцветшем небе, и дрожащее марево у горизонта стирало границу между землей и воздухом. Тишина давила на уши, нарушаемая лишь скрипом песка под нашими ногами и моим собственным сбившимся дыханием.

Первые два дня, когда мы шли под безразличным взглядом чужих звезд, казались почти легкой прогулкой по сравнению с этим. Ночами Киран разводила крошечный костерок из сухого саксаула, и ее тихий голос становился единственным ориентиром в холодной тьме.

Я брел, опустив голову, и ее рассказы эхом звучали у меня в сознании. Про детей горного орла, Скисс-Тарн, чей дом — неприступные пики, которые сейчас лишь угадывались туманным миражом на востоке. Про воинственных Дрег-Уул, детей медведя, чья ярость, по ее словам, подобна грозовой туче в степи. Я пытался представить себе степь, зеленую и живую, но перед глазами плясали лишь раскаленные камни. Здесь, в мертвой пустыне, правили дети скарабея, Кса-Рок, и я поневоле начал понимать их прагматизм и выносливость.

Мы остановились на привал в скудной тени одинокого утеса, по форме напоминавшего коготь гигантской птицы. Я рухнул на землю, чувствуя, как гудит все тело. Каждая мышца протестовала. Язык прилип к небу, а во фляге оставалось всего несколько глотков теплой воды.

Киран же двигалась с размеренной грацией. Она достала свою флягу, сделала экономный глоток, и я невольно засмотрелся на блестящие капли на ее губах. За три дня в этом аду ее кожа почти не обветрилась. Только движения стали чуть медленнее, да у висков темнели влажные пряди.

— Киран, — прохрипел я, нарушая тишину. — Можно вопрос?

Она молча кивнула, глядя на горизонт, словно могла видеть сквозь марево что-то недоступное мне.

— Я все думаю о твоем рассказе. Об изгнании... Все это было много лет назад. Но ты… ты совсем не выглядишь на свой возраст. Кажется, время тебя попросту не касается. Как это возможно?

Она медленно повернула голову. В ее темных глазах на мгновение промелькнула тень той самой горькой усмешки.

— Потому что по меркам моего народа я все еще молода, — ответила она. — Наша связь с духами Диких Земель — это не просто вера, Рик. Это симбиоз. Тем, кто преданно служит им, духи дарят частичку своей сущности. Долгую жизнь.

Она посмотрела на свои ладони, словно видела на них линии судьбы.

— Мне пятьдесят лет. Но на вид, как сказали бы в твоем мире, едва дашь тридцать. Духи замедляют течение времени для тех, кого избирают. А иногда… даруют и иные способности. Шаман Кса-Рок может чувствовать движение под песком, а лучший охотник Зив-Ракша — видеть в темноте.

Пятьдесят лет. Слово эхом отозвалось в моем гудящем от жары мозгу. Я вглядывался в ее лицо, ища хоть намек на морщины, и не находил. Это было непостижимо. Сила, способная удерживать возраст.

— Но, — продолжила она, и ее голос стал тише, а тень грусти вернулась в ее глаза, — дух моего племени отвернулся от меня. Орел больше не поет мне свою песню. Из-за этого дары перестают действовать. Связь слабеет с каждым днем. — Она обвела рукой пустыню. — Я чувствую этот жар почти так же остро, как и ты. И вскоре возраст, который я так долго держала в узде, возьмет свое. Время безжалостно, Рик. Оно всегда забирает долги.

К вечеру пейзаж начал меняться. Безжизненная, потрескавшаяся глина уступила место твердому песку, а на горизонте, в багровых лучах садящегося солнца, замерцало что-то, похожее на дрожащую гладь воды. Это не был мираж. После трех дней ада я бы почувствовал фальшь. Это была надежда.

Вскоре мы увидели и первые признаки жизни. Из песка, словно его естественное продолжение, вырастали приземистые, округлые домики из глины и прессованного камня. А за ними, как драгоценность в грубой оправе, раскинулся оазис. Водоем с зеркально чистой водой, окруженный раскидистыми пальмами и упрямыми цветами, цеплявшимися за жизнь у самой кромки воды.

Наше появление не осталось незамеченным. Из прохода между домами вышли двое — почти юноши, облаченные в свободные одежды цвета песка. В их руках блестели клинки с изогнутыми лезвиями, похожими на жвала гигантского насекомого. На гарде каждого меча виднелся узор в виде скарабея. Мое тело напряглось по старой привычке, рука инстинктивно легла бы на рукоять меча, если бы он у меня был.

Они остановились в нескольких шагах. Старший приложил сжатый кулак к сердцу и, склонив голову, произнес низким, гортанным голосом:

— Да не иссушит твой путь палящее солнце.

Я молчал, не зная, что это — пароль, угроза или благословение. Но Киран с невозмутимым спокойствием повторила его жест.

— И да найдет он тень под гостеприимным камнем.

Лица парней смягчились. Они убрали клинки, и я позволил себе выдохнуть.

— Вы пришли с миром, путники. Наше племя радо разделить с вами воду и пищу. Пройдемте в общий дом.

Нас провели к самому большому строению в центре. Внутри было прохладно и пахло дымом, жареным мясом и пряными травами. Десятки людей сидели на циновках вокруг очага. На нас, чужаков, смотрели с любопытством, но без враждебности. Нас усадили, и кто-то тут же вложил мне в руки глиняную кружку. Вода была чистой, прохладной, и я никогда в жизни не пил ничего вкуснее. Простая еда — кусок мяса и пресная лепешка — казалась настоящим пиром. Я ел, полностью поглощенный процессом восстановления сил.

Когда я поднял голову, толпа у очага расступилась, пропуская пожилую женщину. Ее лицо было покрыто густой сеткой морщин, а из-под темного покрывала выбивались седые пряди. Но ясные, темные глаза смотрели с таким умом и внутренней властью, что под этим взглядом любая ложь показалась бы жалкой. Ее движения были медленными, но прямыми, без тени дряхлости. Она подошла и остановилась перед Киран.

— Дитя гор, — произнесла она, и ее голос был сухим, как шелест песка. — Я уж думала, что никогда больше не увижу тебя на этой земле.

Киран медленно поднялась, и на ее лице впервые за все время отразилась искренняя, теплая улыбка.

— Шикра, — выдохнула она. — Твои глаза все так же видят то, что скрыто от других.

Женщина перевела свой пронзительный взгляд на меня. Я почувствовал себя голым под этим взглядом, словно она видела не только мое изможденное тело, но и все мои страхи, мою растерянность, мою чужеродность этому миру.

— А это, должно быть, тот, о ком шепчет ветер, — сказала она. — Я Шикра, шаманка племени Кса-Рок. Приветствую тебя в Аккрине, странник.

Я поспешно поднялся. Под ее взглядом все маски казались неуместными. На языке на мгновение застыло имя, которым меня называла мать — Рик. Имя мальчика, который умер в другом мире. Но привычка, ставшая второй натурой, взяла верх.

— Меня зовут Адриан, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Честь для меня познакомиться с вами.

Шикра коротко кивнула и села напротив нас.

— Двадцать с лишним лет, Киран. Целая жизнь, — сказала она, ее взгляд смягчился. — Многое изменилось.

— Я вижу, Аккрин стал больше, — заметила Киран. — Помнишь тот плоский камень у воды, с которого ты боялась прыгать? Теперь на его месте, кажется, стоит дом старейшины.

— Пески отступили. А мы — нет, — в голосе Шикры прозвучала гордость. — Пять лет назад нас едва не погубила великая засуха. Источник почти иссох. Но Мать-Скарабей не оставила нас. Она указала путь к новому колодцу. Мы копали месяц, теряя силы, но не веру. И вода вернулась.

Я слушал, и рассказ о борьбе за выживание этого племени вызывал у меня уважение.

— А что… другие племена? — осторожно спросила Киран.

— Мир между племенами истончается, — тяжело вздохнула Шикра. — Вождь Дрег-Уул, Харкон, с каждым годом становится дерзее. Его воины все чаще появляются на наших границах. Хрупкий мир держится на одном лишь слове старого вождя твоего племени, Раска.

Киран открыла рот, чтобы, видимо, перейти к цели нашего визита.

— Мы пришли, чтобы попросить твоего совета. Нам нужно получить…

— … благословение духа-скарабея Кса-Рок, — закончила за нее Шикра, не моргнув. Тишина, повисшая между нами, стала почти осязаемой. — Не говори, дитя, — мягко произнесла она. — Дух, что живет в сердце этой земли, поведал мне о вашем приходе задолго до того, как мои глаза увидели вас. Он также поведал мне, что ты приведешь странника, чья душа несет на себе тень иного мира. И что я должна растолковать вам суть вашего первого испытания.

Слова Шикры повисли в тишине общего дома. Атмосфера мгновенно изменилась. Обыденный ужин превратился в нечто иное — в преддверие священного ритуала. Гомон стих, и даже дети, казалось, почувствовали важность момента, притихнув и глядя на нас широко раскрытыми глазами.

— Выслушайте же волю духа, — продолжила шаманка, и ее голос, казалось, стал глубже, обретя гулкое эхо. — Испытание духа-скарабея — это не проверка силы рук или скорости ног. Это испытание вашей выдержки и выносливости духа. Путь ваш лежит на юг, за дальнее поселение Шигаат. Там, в сердце соляной пустоши, бьет из-под земли источник с розовой водой.

Она сделала паузу, давая нам осознать сказанное.

— Воды его коварны. В их глубине обитают хранители — древние существа, похожие на раков из живого обсидиана. Они оберегают сердце источника — единственную жемчужину. Ваша задача — достать эту жемчужину. Но вы не сможете забрать ее силой. Хранители не отдадут ее тому, кто несет в себе злобу или страх. Вы должны убедить их отдать ее добровольно.

— Убедить? — не сдержался я. — Как можно убедить чудовищ, которые...

— Они не чудовища, — мягко, но твердо прервала меня Шикра. — Они — часть духа. Они чувствуют твою душу так же ясно, как ты чувствуешь тепло этого огня. Если хранители передадут вам жемчужину, вы должны отнести ее к алтарю, что стоит за Розовым источником. Это алтарь Кса-Рок. Возложите жемчужину на него, и тогда, если дух сочтет вас достойными, вы сможете говорить с самой Матерью-Скарабеем.

Закончив, она молча смотрела на нас. В наступившей тишине был слышен лишь треск поленьев в очаге.

— Убедить... — повторил я шепотом, когда Шикра замолчала. — Это звучит безумно.

— Безумно — пытаться решить все силой, — тихо ответила Киран, глядя в огонь. — Духи мудрее нас, Адриан. Они требуют не подчинения, а понимания.

Позже, когда ужин закончился, люди вышли к воде. У края оазиса поставили широкую глиняную чашу, и Шикра подняла ее обеими руками. Разговоры стихли. Даже дети перестали шептаться, наблюдая, как шаманка произносит короткое благословение и поворачивается к самым младшим.

Мое внимание было настолько приковано к происходящему, что я не сразу заметил, как рядом со мной остановилась молодая девушка. Та самая, что раньше принесла нам еду в общем доме. Она была примерно моего возраста, с густыми темными волосами, собранными в две тугие косы, куда были вплетены маленькие гладкие речные камни. Ее смуглое от солнца лицо с высокими скулами было серьезным, а в темных глазах читалось живое любопытство. На лбу белел тонкий знак, похожий на маленькую ветвистую трещину в сухой земле, а на шее, на простом кожаном шнурке, висел крошечный, искусно вырезанный из кости скарабей.

— Ты смотришь так, будто никогда не видел, как делят воду, странник, — тихо произнесла она. Голос ее был мелодичным, без тени враждебности.

Я слегка вздрогнул, оторвавшись от ритуала.

— Если честно, то нет, — признался я. — У нас... там, откуда я пришел, к воде так не относятся. Я Адриан.

Девушка на мгновение склонила голову в знак уважения.

— Меня зовут Лея. Добро пожаловать в Аккрин, Адриан. То, что ты видишь, — это Вечерняя Чаша. Мы благодарим духа за ее дар и делимся им, чтобы никто не был забыт.

Я наблюдал, как Шикра поднесла чашу самому маленькому ребенку, затем самому старому воину, затем матери, ждущей дитя.

— У этого есть какой-то порядок? — спросил я, повернувшись к Лее.

Она кивнула, и в ее глазах, отражавших звездное небо, промелькнула гордость.

— Всегда. Сначала пьют дети — наше будущее. Затем старики — наша мудрость. Затем те, кто носит в себе новую жизнь. После воины и охотники. Так мы чтим круг жизни. Вода — это жизнь, и мы делимся ею по справедливости. Каждый получает ровно столько, сколько нужно.

Я смотрел на это священнодействие, и меня пронзило острое чувство стыда.

— Поразительно, — пробормотал я. — У нас бы просто растолкали друг друга и выпили все, что захотят.

Лея посмотрела на меня с искренним, почти детским недоумением.

— Но зачем? Разве можно выпить больше, чем утолить жажду? Это все равно что пытаться вдохнуть больше воздуха, чем вмещают легкие. Это... бессмысленно. И неуважительно к дару.

Я открыл было рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле. Что я мог ей сказать? Вся грязь и сложность моего мира показались в этот момент уродливым извращением. Я лишь беспомощно развел руками и отвел взгляд, уставившись на темную воду оазиса.

В этот момент я увидел, как Киран и Шикра отошли в тень пальм. Я не пытался подслушать, но моя проклятая кровь уловила их чувства. Я закрыл глаза, сосредоточившись. Чужие эмоции нахлынули на меня образами.

От Киран исходил холод — старая, въевшаяся в душу тоска изгнанницы. А от Шикры — спокойное глубокое тепло, похожее на воду подземного источника. Я почувствовал, как это тепло касается боли Киран, и ее напряженные плечи на мгновение расслабились.

Они говорили недолго. Когда они вернулись к остальным, на лице Киран снова была привычная маска отстраненной ведьмы, но теперь я знал, что скрывается за ней. И я впервые за все это время почувствовал не только ответственность за навязанный мне долг, но и простое, человеческое желание помочь этой женщине. Вернуть ей не только имя, но и дом.

Глава 5

Силиан проснулся раньше всех. Серость Квандилма уже просачивалась в окно их дорогой комнаты. За окном было по-предрассветному тихо. Эта тишина давила. В лесу она была живой — дышала, шелестела, предупреждала. Здесь же была словно мертвой. Он чувствовал себя зверем, запертым в идеально выстроенной клетке.

Он не мог просто сидеть и ждать. Ожидание было для него пыткой. Ребекка могла часами выслеживать добычу, Конуэй — днями просиживать над картами. Их сила была в терпении. Его же сила была в действии. Бесполезный, без дела, он чувствовал, как слабеет.

Не сказав ни слова спящим друзьям, он накинул свой дорожный плащ и вышел на улицу. Воздух был холодным и влажным. Следуя указателям, которые он запомнил вчера, Силиан направился в Ремесленный квартал. Здесь город был другим. Широкие ровные улицы сменились более узкими улочками, а в воздухе вместо сухой каменной пыли витал запах раскаленного металла, обработанного дерева и свежей краски. Ритмичный стук сотен молотков, доносившийся отовсюду, был для него музыкой — понятной, честной музыкой труда.

Он шел, пока не нашел то, что искал — большую кузницу, над дверью которой висела вывеска с изображением скрещенных молотов. Изнутри доносился оглушительный лязг и пахло горящим углем. Силиан вошел. В полумраке, освещенном лишь яростным светом горна, трудились несколько подмастерьев. На дальней стене висел темный щит, покрытый копотью так густо, что Силиан сперва принял его за старую крышку от котла.

У главной наковальни стоял мастер — кряжистый, седобородый мужчина с руками, похожими на корни старого дуба. Мастер окинул Силиана оценивающим взглядом, не прекращая работы.

— Чего тебе, парень? Если заказываешь, то жди. Если поглазеть пришел — убирайся.

Силиан не стал тратить время на вежливость.

— Мне нужна работа, — его голос прозвучал в грохоте кузницы неожиданно гулко. — Черной работы не боюсь. Скажете — сделаю.

Мастер нанес по раскаленному металлу еще один точный удар.

— Черной работы многие не боятся, — хмыкнул он. — Только одни дело делают, а другие под ногами путаются. Чем докажешь, что от тебя будет толк?

В углу двое подмастерьев возились с тяжелой железной осью, зажатой под накренившейся стойкой. Один тянул ее на себя, другой пытался поддеть ломом, но вся конструкция опасно скрипела, грозя обрушить на пол ряд заготовок. Силиан молча подошел, отстранил подмастерьев, сначала уперся плечом в деревянную опору, потом перехватил ось ближе к середине и медленно вытащил ее, не задев ни одной заготовки. После этого выровнял стойку и отступил.

В кузнице на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением углей. Подмастерья переглянулись, не сразу понимая, что только что произошло. Мастер перестал бить молотом. Он долго смотрел на стойку, потом на ось у стены и только после этого — на руки Силиана.

— Ладно, — наконец проворчал он. — Сила есть. Голова, похоже, тоже не пустая. Мехи раздувать умеешь? И таскать уголь? Плата — медяк в час и миска похлебки в полдень. Идет?

— Идет, — кивнул Силиан.

Так начались его дни в Квандилме. Рано утром он уходил в кузницу, возвращаясь в таверну поздно вечером, уставший, пахнущий потом и металлом, но со звенящей в кармане мелочью. Эта простая, тяжелая работа была для него спасением. Она не давала времени на мысли. Здесь все было честно: вот металл, вот молот, вот огонь. Ты бьешь — и видишь результат. Не то что в разговорах, где каждое слово может иметь двойное дно, а каждое молчание — скрытый смысл.

Мастер-кузнец, которого звали Хенрик, оказался ворчливым, но справедливым. Он редко разговаривал, но иногда, во время короткого отдыха, делился своей нехитрой мудростью.

— Ты не местный, — как-то сказал он, глядя, как Силиан без устали машет молотом. — В наших краях люди так не работают. Слишком много… ярости. Ты будто не металл куешь, а врага бьешь.

Силиан промолчал, лишь сильнее сжав рукоять молота. Он действительно бил врага. Он вспомнил смех Адриана у костра, когда тот пытался научить его вырезать из дерева смешную фигурку, и тут же нанес следующий, сокрушительный удар по раскаленной стали. Вот это — за Адриана. И это. И это.

— В столице, парень, надо быть хитрее, — продолжал Хенрик, вытирая пот со лба. — Здесь сила не в руках, а в языке. Умеешь красиво говорить — будешь есть с золота. А такие, как мы с тобой… мы просто куем это золото для них. Вот, на днях новый указ пришел от Казначея, этого Лорда Кроу. «Налог на дым». Слыхал? Теперь мы платим за каждый час работы горна. Говорят, деньги пойдут на «укрепление гвардии». А я тебе скажу, куда они пойдут, — он понизил голос. — Они пойдут на новые гобелены для леди из Совета, что вечно с ним собачится. Мой племянник работает в Цитадели, говорит, они там готовы друг другу глотки перегрызть из-за бюджета. Так что держи ухо востро, парень.

Через несколько дней Силиан уже не был просто грубой силой, таскающей уголь. Хенрик, заметив в нем не только мощь, но и редкое для такой силы терпение, начал доверять ему более тонкую работу. В один из дней, когда Силиан пытался выковать простой гвоздь, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, мастер остановил его.

— Стой, — проворчал он. — Ты его не куешь, а убиваешь. Смотри.

Он взял небольшой молоток и, вместо того чтобы ударить со всей силы, нанес несколько быстрых, почти невесомых, но точных ударов по шляпке. Металл послушно принял нужную форму.

— Дело не в силе удара, парень. А в том, куда ты бьешь. Почувствуй, куда металл хочет пойти, и просто помоги ему.

Силиан молча кивнул и взял молоток. Он попытался повторить. Сначала получалось неуклюже, но постепенно он начал чувствовать. Ритм. Температуру. Момент, когда сталь становится податливой. Это было похоже на рубку дерева, только гораздо тоньше. Впервые за долгое время его мысли были заняты не скорбью, а созиданием.

В один из вечеров, когда Силиан возвращался в таверну, он увидел ее. На углу улицы, ведущей к Цитадели, стояла Ребекка. Расслабленная поза была обманчива: цепкий и внимательный взгляд скользил по прохожим, отмечая детали, которые никто другой бы не заметил. Даже здесь, среди камня и толпы, она оставалась охотницей. Внутри у него неприятно екнуло. Он беспокоился. Пока он занимался честным, понятным трудом, его друзья все глубже погружались в грязный и опасный мир столичных интриг, в котором он ничего не понимал. Он видел, как поздно Конуэй возвращается из библиотеки, с горящими от усталости глазами, и как Ребекка становится все более молчаливой и напряженной. Они отдалялись, и он чувствовал себя оторванным от них, бесполезным в их новой войне. Он просто ковал сталь, потому что это было единственное, что он умел по-настоящему. И будет ковать, пока она снова не понадобится им всерьез.