Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

И именно это оказалось новым.

Люциан помнил Рейвиса опасным иначе: собранным, ядовитым, внимательным к каждому оттенку чужой слабости. Тот Рейвис наслаждался игрой, но не забывал, что играет. Этот сидел так, будто уже давно перешёл черту, после которой жестокость перестаёт бодрить и становится привычкой, как вино перед сном.

Словно он забылся в ней.

Словно ему стало всё равно даже на собственную победу, если она не даст нового вкуса.

И всё же под этой расслабленностью жила сила.

Тёмные прожилки уходили под ворот его одежды, к шее, к запястьям, к тыльной стороне ладони, державшей чашу. Глаза были темнее, чем раньше, почти чёрно-красные, и в их глубине иногда вспыхивало что-то испорченное, не совсем принадлежащее старой вампирской крови.

Он усиливал себя.

Пил то, что должно было бы вызывать отвращение даже у Морвата.

И становился сильнее.

Не выше.

Сильнее.

Рядом с ним, чуть ниже, за отдельным краем стола, сидел Хельвар Вейраг.

Главный предатель Севера выглядел не как пленник и не как равный союзник.

Он выглядел как человек, которому позволили быть громким в чужом доме, чтобы посмотреть, насколько низко он сам себя опустит.

Огромный, тяжёлый, с лицом, всё ещё хранящим остатки северной силы, Хельвар ел руками. На столе перед ним стояло мясо, вино, разбитая костяная тарелка, из которой тёк жир. Он был пьян не до беспамятства — до развязности. До той отвратительной свободы, когда человек уверен: его низость теперь защищена чужой властью.

— Вот он, — сказал Хельвар, глядя на Люциана. — Велкарис. Думал, вы выше выглядите.

Рейвис не повернул головы.

— Хельвар.

В голосе было предупреждение.

Не от уважения к Люциану.

От скуки.

Хельвар рассмеялся.

— Что? Я сказал почти любезно.

— Именно это и печалит.

Вейраг оскалился и поднял чашу.

— Я умею хуже.

— Никто здесь в этом не сомневается.

Рейвис произнёс это лениво.

И Люциан вдруг понял: Рейвис не уважает Хельвара. Не считает его союзником. Не видит в нём угрозы.

Он играет им.

Как тяжёлой, грубой игрушкой, которую можно бросить на пол, если надоест.

Хельвар, кажется, тоже это понимал.

И потому становился ещё громче.

— Где ваша королева? — спросил Джек, оглядывая зал.

Рейвис наконец посмотрел на него.

— Какая именно?

— Та, что продала Талирию.

Хельвар заржал.

Кайриса дёрнулась, но Вейра остановила её взглядом.

Рейвис медленно покачал чашу в руке.

— Серафин занята.

Люциан отметил это.

Не её нет.

Не она ждёт.

Не она придёт.

Занята.

Серафин Талирис не было видно, но её отсутствие не было пустым. Оно лежало в зале как закрытая дверь, за которой кто-то слушает и не желает пока выходить.

— Печально, — сказал Джек. — Я надеялся посмотреть в глаза человеку, который бросил свой город.

— Глаза переоценивают, — ответил Рейвис. — Большинство людей предают с закрытыми.

Мира проходила мимо стола с новым подносом. На мгновение её взгляд скользнул по пленникам. Узнавания в нём не было. Только страх. И что-то ещё — не сочувствие даже, а мгновенная человеческая боль от того, что она видит живых, которых привели туда, куда живых не приводят для спасения.

Саэрис остановилась у правой стороны стола.

Не рядом с Рейвисом.

И не в стороне.

Между ними было расстояние.

Маленькое.

Но в этом зале маленькие расстояния значили больше слов.

Рейвис посмотрел на неё.

— Талирион? — спросил он, хотя уже знал.

Саэрис ответила:

— Взят.

— Дамерион?

— Мёртв.

Хельвар перестал жевать.

Некоторые люди за столами подняли глаза.

Рейвис медленно повернул чашу в пальцах.

На лице его не появилось ни боли, ни гнева.

Только лёгкое раздражение человека, которому сообщили, что дорогой инструмент оказался хуже, чем обещал мастер.

Люциан смотрел на него.

— Значит, Каэль добрался до него.

Имя ударило точнее, чем он ожидал.

Не по боли.

По презрению.

Рейвис поднял глаза.

— Каэль Варион?

— Да.

— Человек.

— Ведьмак.

— Человек, — повторил Рейвис, и в этом слове было всё, что Морваты веками вкладывали в низшие формы жизни. — Если Дамериона убил человек, значит, мой сын оказался ещё ничтожнее, чем я думал.

В зале никто не шелохнулся.

Даже Хельвар отвёл взгляд.

Люциан почувствовал, как Брина рядом напряглась. Не от страха. От отвращения.

Рейвис не скорбел.

Он даже не притворялся.

Для него Дамерион был не сыном.

Сломанным зверем.

Провалившейся мясной силой.

— Талирион взят, — повторил Люциан тихо. — Значит, за нами придут.

Рейвис улыбнулся.

Вот теперь в нём мелькнул прежний яд.

— Да, Велкарис. За вами придут. И мы посмотрим, что именно они принесут с собой.

Он сказал это слишком спокойно.

Люциан понял: весть о Талирионе не разрушила замысел.

Она входила в него.

И всё равно облегчение не ушло до конца.

Лира жива, подумал он.

Не как знание.

Как запрещённую надежду.

Рейвис, кажется, увидел её на его лице.

— Осторожнее, — сказал он мягко. — Надежда делает кровь теплее.

Джек шагнул вперёд.

— Хватит.

Саэрис оказалась перед ним быстрее, чем Люциан успел увидеть движение.

Не Рывок Узла.

Не телепортация.

Чистая вампирская скорость, усиленная чем-то неправильным.

Крыло ударило Джека в грудь не острым краем, а плоскостью. Старый ведьмак отлетел на шаг, удержался, но воздух из него выбило.

Брина двинулась.

И остановилась.

Не потому что передумала.

Потому что Саэрис повернула голову к Маэрону.

Одного взгляда хватило.

— Не надо, — сказал Люциан.

Брина замерла, сжав зубы.

— Умный Велкарис, — лениво сказал Рейвис. — Как редко это сочетание звучало без иронии.

Он поднял руку.

Слуги начали обходить пленников с чашами.

Мира оказалась среди них.

Люциан увидел, как она несёт поднос к Джеку, Гаррену, Севрену и Маэрону. Её руки не дрожали. Но лицо стало таким бледным, будто она сама несла им нож.

Вейра сразу почувствовала.

— Это не вино.

Рейвис не посмотрел на неё.

Он посмотрел на Маэрона.

Прямо.

Спокойно.

Почти лениво.

Саэрис сделала шаг к раненому ведьмаку. Крыло её едва слышно скользнуло по воздуху. Она подняла руку, и один вытянутый коготь остановился у горла Маэрона.

Так близко, что кожа под ним сразу побелела.

Маэрон даже не отшатнулся.

Сил не осталось.

Джек застыл.

Гаррен стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

Севрен медленно поднял клинок, но тут же понял, что не успеет.

Рейвис покачал чашу в руке.

— Один глоток, — сказал он. — И мы продолжим беседу. Отказ — и я начну с того, кто уже почти ушёл. Это будет милосердно. Почти.

Вот оно.

Не ярость.

Не вспышка.

Не желание немедленно залить пол кровью.

Холодный, почти скучающий садизм человека, которому даже чужая смерть нужна не как страсть, а как удобный рычаг.

Люциан взял чашу раньше остальных.

Запах ударил сразу.

Вино.

Пряности.

И кровь.

Не обычная кровь. Не человеческая. Не вампирская в привычном смысле. Внутри этого запаха было что-то вывернутое, сухое, голодное, как если бы кровь перестала быть жизнью и стала чьей-то мыслью о жизни.

Искажённая кровь.

Кровь тех, кого уже тронул закон Ирворена.

— Не пей, — сказала Вейра.

Рейвис не отрывал взгляда от Маэрона.

Саэрис чуть сильнее надавила когтем.

Появилась первая тонкая красная линия.

Люциан поднял чашу.

— Я первый.

Рейвис склонил голову.

— В этом всё-таки есть красота рода.

Люциан выпил.

Жидкость была тёплой.

Слишком тёплой.

Она пошла по горлу не как напиток, а как чужой палец, который гладит изнутри и ищет, где тоньше всего.

Он не закашлялся.

Не позволил себе.

Только поставил пустую чашу на стол так аккуратно, как будто это имело значение.

— Теперь остальные, — сказал Рейвис.

Они пили.

Джек — с такой ненавистью, будто хотел запомнить вкус, чтобы потом убить за него.

Гаррен — молча.

Севрен — с дрожью в пальцах.

Маэрон — едва смог.

Гаррен поднёс чашу к его губам, а Джек держал его за плечо, чтобы тот не рухнул. Часть тёмной жидкости стекла по подбородку Маэрона и смешалась с кровью у края повязки.

Маэрон сглотнул.

Один раз.

И в этом одном глотке уже было достаточно приговора.

Саэрис убрала коготь от его горла.

Вейра только коснулась губами, но Саэрис сдвинулась так, что пришлось сделать настоящий глоток.

Кайриса выпила и сразу сплюнула на пол.

— Откровенно дерьмовое гостеприимство.

Хельвар расхохотался.

— Мне нравится эта.

Кайриса посмотрела на него так, что у обычного человека хватило бы разума замолчать.

У Хельвара разума не хватило.

— Южная огненная кошка. Её бы нарядить прилично, Рейвис. А то пришли к столу, как из канавы.

Вейра медленно повернула голову.

— Повтори.

Хельвар усмехнулся.

— Глухая?

Рейвис вздохнул.

— Хельвар, ты делаешь всё, чтобы я начал скучать по северной сдержанности.

— Сдержанность умерла вместе с теми, кто проиграл, — сказал Вейраг.

Люциан почувствовал, как Брина рядом застыла.

Не от страха.

От ярости.

Хельвар посмотрел на неё.

— А ты чего смотришь, девчонка? Новый зверёк Каэля? Арамир? Так вас зовут?

Рейвис сразу стал внимательнее.

Не потому что впервые услышал слово.

Нет.

Он знал.

Морваты знали.

Пустой Бог знал.

Слишком много глаз следило за Аронеллой, Каэлем, Лирой и их новыми орденами, чтобы Рейвис мог делать вид, будто перед ним загадка без названия.

Но одно дело — знать из донесений.

Другое — видеть живой образец в собственном зале.

— Арамир, — произнёс он, будто пробовал слово на вкус. — Мы слышали о вас достаточно. Новые бойцы Рубежа. Люди, прошедшие через кровь, сновиденный слой и волю Каэля Вариона. Не ведьмаки. Не Таэланы. Не вампиры. Очень дерзкая попытка нового мира вырастить себе зубы.

Брина подняла подбородок.

— Скажешь ещё порода, и я попытаюсь выбить тебе зубы просто из уважения к языку.

— Порода, — сказал Хельвар из-за стола.

Брина дёрнулась.

Саэрис посмотрела на неё.

Всё.

Тело Брины застыло.

Не полностью. Она могла дышать. Моргать. Ненавидеть. Но рывок не рождался. Как будто фиолетовый взгляд Саэрис прижал её к месту через саму мысль движения.

Рейвис перевёл взгляд с Саэрис на Брину.

— Интересно.

И снова Люциан увидел напряжение.

Саэрис действовала.

Но не так, как хотел бы Рейвис.

Слишком точно.

Слишком без удовольствия.

Слишком не ради него.

Рейвис поднялся.

Не резко.

Не торжественно.

Просто выпрямился из своего ленивого положения, и зал сразу изменился. Люди за столами опустили глаза. Слуги замерли. Даже Хельвар чуть притих.

— Ведьмаков — вниз, — сказал Рейвис. — Таэланок — отдельно.

Он бросил взгляд на Вейру и Кайрису.

— Приведите их в достойный вид. У нас ещё будет вечер, на котором даже пленницы должны понимать, чей дом принимает их.

Вейра сразу поняла.

Её лицо стало ледяным.

— Нет.

Кайриса усмехнулась.

— Я бы сказала грубее, но, кажется, мой словарь не заслужил такого зала.

Рейвис посмотрел на неё лениво.

— Откажетесь — пойдёте в камеру к ведьмакам.

— Вот и славно, — сказала Кайриса. — Там хотя бы пахнет людьми.

Хельвар осклабился.

— Гордые.

Саэрис сделала шаг.

Вейра подняла золотую печать.

Крыло ударило по воздуху перед ней, не касаясь, но контур рассыпался искрами. Вейра пошатнулась, губы её побелели.

Кайриса вспыхнула жаром.

Один из слуг вскрикнул.

Рейвис сказал:

— Не ломать.

Саэрис остановилась.

Опять это напряжение.

Опять чужой приказ между ними.

Не не смей.

Не я велю.

А будто Рейвис напоминал ей о границе, которую не он поставил.

— Вниз, — сказал он.

Вейру и Кайрису увели вместе с Джеком, Гарреном, Севреном и Маэроном.

Маэрон едва держался.

Джек шёл рядом с ним, и Люциан увидел, как старый ведьмак подставил плечо так незаметно, будто это было не помощью, а просто случайным совпадением движения.

Брина хотела дёрнуться за ними.

Саэрис положила ладонь ей на плечо.

Не сильно.

Но Брина застыла так, будто в тело вбили гвоздь.

— Ты останешься, — сказал Рейвис.

Потом посмотрел на Люциана.

— И ты.

Люциан медленно повернул голову.

— Из уважения?

Рейвис улыбнулся.

— Так или иначе. Велкарисам не место в общей клетке. Даже когда они приходят туда собственными ногами.

— Я не приходил.

— Никто уже не приходит сам, — сказал Рейвис и бросил короткий взгляд на Саэрис.

Она не ответила.

Люциан снова увидел трещину.

И не успел понять, что с ней делать.

Потому что чаша внутри него начала открываться.

Камера была ниже, чем они ожидали.

Не подвал.

Глубже.

Старые камеры дома Морват, вероятно, существовали ещё до нынешнего дворца Рейвиса. Или он велел построить их первыми. Вампирские дома всегда умели прятать неприятное внизу, под залами, под вином, под шелками, под разговорами о древности и чести.

Джек Морн понял это по запаху.

Кровь.

Железо.

Сырость.

Старая кость.

И слишком много страха, въевшегося в камень.

Их бросили внутрь без красивости.

Гаррен успел подхватить Маэрона, когда тот почти упал. Севрен врезался плечом в стену и выругался так глухо, что звук не поднялся выше горла. Вейра вошла сама, хотя её всё ещё качало после удара по контуру. Кайриса шла рядом, стиснув зубы, и её руки тлели слабым жаром, но не вспыхивали.

Дверь закрылась.

Засов опустился.

Где-то наверху продолжали звучать голоса.

Смех.

Чаши.

Музыка, если эту тонкую, сбивчивую, болезненную мелодию можно было назвать музыкой.

Джек опустил Маэрона к стене.

— Дыши.

Маэрон посмотрел на него мутно.

— Опять приказываешь невозможное.

— У меня богатый опыт.

— Умирать по твоему приказу я не стану.

— Вот и хорошо.

Вейра опустилась рядом.

— Дай посмотреть.

Джек хотел сказать, что она не лекарь.

Не сказал.

Вейра положила пальцы рядом с раной.

Золотая линия вспыхнула.

И тут же сорвалась, как нить, которую окунули в кислоту.

Вейра побледнела.

— Это не просто рана.

Кайриса резко повернула голову.

— Что?

Вейра смотрела на свои пальцы, будто не хотела верить тому, что почувствовала.

— Кровь из чаши вошла в рану.

В камере стало тихо.

Так тихо, что наверху снова стало слышно застолье.

Смех Хельвара.

Чей-то звон кубка.

Чужая музыка.

Джек медленно поднял глаза.

— Что это значит?

Вейра сглотнула.

— Она не отравила его как яд. Она ищет повреждение. Входит туда, где тело уже открыто. Разворачивается внутри.

Кайриса ударила кулаком по стене.

— Он знал.

Никто не спросил, кто.

Все знали.

Рейвис знал.

Он не просто угрожал убить Маэрона.

Он выбрал способ, при котором Маэрон выпьет сам.

Под давлением.

На глазах своих.

А потом умрёт не сразу, чтобы каждый в камере успел понять: милосердие Рейвиса было ещё одной формой жестокости.

Севрен сел на пол, прижав ладони к лицу.

— Морват знал, что раненый не выдержит.

Джек не ответил.

Потому что тоже знал.

Маэрон улыбнулся одним уголком губ.

— Не говорите обо мне так, будто я уже ушёл. Неприлично.

Гаррен сел рядом.

Большой, тяжёлый, почти безмолвный.

— Молчи.

— Все такие заботливые сегодня.

Джек достал из внутреннего кармана обрывок бинта. Бесполезный. Слишком грязный. Слишком поздний.

Он всё равно начал перевязывать.

Руки двигались точно.

Как всегда.

Старые ведьмаки умеют делать бесполезное правильно, потому что иногда именно это отделяет человека от мясника.

Маэрон смотрел на него.

Дыхание становилось хуже.

Не слабее даже.

Глубже проваливалось куда-то вниз, где тело уже не могло поднять себя обратно.

— Джек, — сказал Маэрон.

— Что?

— Не дай им… сделать из нас…

Он не закончил.

Джек понял.

Все поняли.

Не Искажённых.

Не пищу.

Не голоса в чужом зале.

Не часть закона Ирворена.

— Не дам, — сказал Джек.

Маэрон попытался кивнуть.

Не смог.

Вейра отвернулась.

Кайриса закрыла глаза.

Севрен тихо сказал:

— Не начинай прощаться.

Маэрон усмехнулся.

— А ты не начинай запрещать.

Джек затянул бинт.

Маэрон вдохнул.

И не смог выдохнуть сразу.

Джек положил руку ему на грудь.

— Смотри на меня.

Маэрон смотрел.

— Ещё немного.

— Нет, — сказал Маэрон.

Просто.

Без трагедии.

Без красивого последнего мужества.

— Уже нет.

Джек наклонился ближе.

— Тогда уходи тихо, старый упрямец.

Маэрон почти улыбнулся.

— Это ты старый.

— Я знаю.

Маэрон смотрел на него ещё несколько секунд.

Потом взгляд ушёл в сторону.

Не резко.

Не страшно.

Просто человек, который слишком долго держался, наконец перестал.

Гаррен опустил голову.

Севрен отвернулся к стене.

Кайриса прошептала что-то злое и бессильное.

Вейра закрыла Маэрону глаза.

Джек сидел рядом, держа руку на груди мёртвого ведьмака, пока окончательно не убедился, что там больше ничего не бьётся.

Потом сказал:

— Гаррен.

— Да.

— Если он пошевелится не как человек…

— Я сделаю.

— Нет, — сказал Джек. — Я сделаю.

Никто не спорил.

Наверху снова раздался смех Хельвара Вейрага.

Кайриса подняла голову.

— Я сожгу ему язык.

Джек посмотрел на дверь.

— Встанешь в очередь.

Люциан стоял посреди зала и понимал, что пол под ним начал дышать.

Нет.

Не пол.

Кровь.

Чаша раскрывалась внутри.

Она не просто отравляла. Яд убивает тело. Это искало память. Входило в неё осторожно, почти ласково, находило старые двери, к которым Люциан сам не подходил годами, и открывало их без спроса.

Рейвис снова сел.

Слишком расслабленно.

Слишком красиво.

Слишком мёртво в своей скуке.

Брина стояла в нескольких шагах от Люциана. Саэрис держалась рядом с ней, но больше не касалась. Видимо, Рейвис хотел, чтобы Арамир стояла сама. Чтобы сопротивление было видимым. Чтобы потом было приятнее смотреть, как оно треснет.

— Каково это? — спросил Рейвис.

Люциан не ответил.

— Новая кровь. Новые люди. Новые существа. Каэль Варион оказался способнее, чем многие старые ордена вместе взятые. Ведьмак, который понял, что прежнего тела недостаточно, и стал выращивать новые функции войны.

Брина усмехнулась.

— Ты так говоришь, будто читал плохой доклад и решил звучать умнее писаря.

Рейвис улыбнулся.

— Я читал хорошие доклады. Поэтому мне скучно. Бумага всегда врёт в одном: она не показывает, как существо дышит, когда его страх наконец доходит до горла.

— Значит, проблема не в докладах, — сказала Брина. — А в твоих развлечениях.

— Развлечения — это то, что остаётся древним, когда война начинает повторяться.

Люциан посмотрел на него.

— Ты устал, Рейвис.

Зал стал тише.

Хельвар, уже открывший рот для очередной мерзости, замолчал.

Рейвис поднял глаза.

— Осторожно.

— Нет, правда. Ты сидишь в новом дворце, среди людей, которых заставил пить страх, рядом с северным предателем, которого не уважаешь, и делаешь вид, что всё ещё получаешь удовольствие. Но ты устал. Даже жестокость больше не даёт тебе вкуса.

Рейвис рассматривал его долго.

Потом улыбнулся.

— Велкарисы всегда любили путать наблюдательность с правом говорить.

— А Морваты всегда путали власть с доказательством ценности.

На мгновение в глазах Рейвиса вспыхнуло тёмно-красное.

Не гнев.

Старая рана.

Аронелла.

Имя не прозвучало, но оно встало между ними, как клинок.

Рейвис медленно поднял чашу.

— Ты сохранил язык, Люциан. Жаль, что больше почти ничего.

— Я сохранил память.

— Память — утешение тех, кто не сумел удержать власть.

— А власть — утешение тех, кого не выбрала история.

Хельвар тихо присвистнул.

Рейвис даже не посмотрел на него.

Но чаша в его пальцах треснула.

Тонко.

Почти без звука.

Саэрис повернула голову к Рейвису.

И Люциан увидел это снова.

Напряжение.

Она всё ещё была его дочерью.

И уже не только его.

Её фиолетовые глаза смотрели на отца без прежней жадной потребности в признании. Или эта потребность была глубоко утоплена под другим приказом, другим законом, другой волей.

Рейвис заметил её взгляд.

— Тебе что-то не нравится? — спросил он.

Саэрис ответила:

— Город слушает.

— Пусть слушает.

— Он слушает не только тебя.

Тишина разорвалась не звуком, а отсутствием дыхания.

Даже люди за столами перестали поднимать чаши.

Рейвис улыбнулся.

Холодно.

— Это всё ещё мой дом.

Саэрис не ответила.

И именно поэтому стало ясно: она не согласилась.

Рейвис отвернулся первым.

Почти незаметно.

Но Люциан увидел.

Рейвис поднял другую чашу.

Меньше.

Темнее.

На её краю были выгравированы зубы.

— Чаша Морвата, — сказал он.

Не громко.

Не торжественно.

Как называют старую семейную привычку.

Люциан посмотрел на чашу.

В ней была не просто смесь.

Там кровь двигалась под поверхностью, как живая.

— Ты уже заставил нас пить.

— Это была встреча. Это — разговор.

Брина выдохнула сквозь зубы.

— Мне больше нравились обычные допросы. Там хотя бы не строили из себя хозяев приличного дома.

Рейвис подошёл к ней.

— Арамир, прошедшая через переход. Человек, связанный с новой кровью, новым сновиденным слоем, новым законом Каэля. Мне нужно не узнать, кто ты. Это я уже знаю. Мне нужно увидеть, как глубоко это в тебе сидит.

— А мне нужно, чтобы ты подавился.

— Видишь, Велкарис? — Рейвис даже не повернулся к Люциану. — Новые существа, старые желания.

Он поднёс чашу к губам Брины.

Она сжала рот.

Хельвар поднялся.

— Держать?

Рейвис посмотрел на него так, как смотрят на собаку, которая слишком рано решила, что ей позволили сесть за стол.

— Сиди.

Хельвар покраснел.

Но сел.

Саэрис двинулась.

Люциан не выдержал.

Он ударил первым.

Это было ошибкой.

Он знал это ещё до движения.

Но тело, память, гордость, усталость и кровь в чаше уже перемешались. Он бросился к Рейвису, успел почти дотянуться до его горла, но Саэрис оказалась между ними.

Её крыло ударило его в бок.

Боль вспыхнула белым.

Люциан рухнул на одно колено.

В зале кто-то вскрикнул.

Мира.

Он почему-то понял, что это она.

Рейвис даже не отшатнулся.

Только посмотрел сверху вниз.

— Как трогательно. Всё ещё достаточно древний, чтобы забывать: ты не самый быстрый в комнате.

Саэрис стояла рядом.

Люциан поднял на неё глаза.

Фиолетовый свет в её взгляде дрогнул снова.

На этот раз дольше.

— Саэрис, — сказал он тихо.

Она моргнула.

Один раз.

Рейвис заметил.

И улыбка исчезла с его лица.

— Напои Арамира, — сказал он.

Саэрис повернулась к Брине.

Люциан попытался подняться, но кровь внутри него вдруг стала тяжёлой.

Рейвис наклонился к нему.

— Не беспокойся. Тебе тоже достанется.

Брина сопротивлялась.

Не красиво.

Не героически.

Яростно.

Зубами, плечами, ногтями, всей злостью человека, который ненавидит момент, когда тело сильнее воли. Но Саэрис была слишком сильна. Она не била. Не ломала. Просто удерживала так точно, что каждое движение Брины возвращалось обратно болью.

Рейвис поднёс чашу.

— Пей.

Брина плюнула ему в лицо.

Зал замер.

Хельвар закашлялся от смеха.

Рейвис медленно вытер щёку.

И вдруг рассмеялся.

Тихо.

Почти искренне.

— Вот теперь я понимаю, почему Каэль оставил тебя живой после перехода.

Саэрис сжала пальцы на челюсти Брины.

Чаша коснулась губ.

Брина попыталась отвернуться.

Не смогла.

Она выпила.

Не всё.

Но достаточно.