Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Потом её собственные слова:

Тогда не отпускай.

Она не знала, почему сказала их. Может быть, потому что устала исчезать. Может быть, потому что впервые за долгие века хотела, чтобы кто-то имел право удержать её не цепью, не долгом, не кровным законом, а выбором.

И Каэль удержал.

Его рука на её запястье.Его голос: ты больше никуда не уйдёшь одна.Первый поцелуй — не мягкий, не осторожный, не красивый в привычном смысле.

Настоящий.

Такой, после которого прежней тишины уже не остаётся.

А потом был корабль.

Ветер. Вода. Берег, уходящий назад. Она стояла у борта, ещё не понимая, что смотрит не только на море, но и на новую жизнь, в которую уже вошёл Каэль. Он подошёл и встал рядом. Не требовал объяснений. Не спрашивал лишнего.

Она спросила, что он видит.

Он ответил:

Искренность.

С тех пор прошло слишком много.

И слишком мало.

Аронелла остановилась у края улицы.

Дождь усиливался.

Она полюбила Каэля не потому, что он спасал её. Каэль вообще редко спасал красиво. Он просто оставался. Упрямо, молча, иногда невыносимо. Там, где другой человек давно бы нашёл разумную причину уйти.

Она подумала о Лире.

Не сразу как о главе Ордена. Не как о Таэлане. Не как о той, кто теперь держала печати, контуры, чужие жизни и собственную усталость так, будто иначе мир рассыплется у неё в руках.

Сначала Аронелла вспомнила девушку в комнате над «Серебряным кубком».

Молодую алхимичку, которая стояла перед ней слишком прямо для человека, которому страшно, и слишком честно для той, кто ещё мог бы уйти. Тогда Лира ещё не знала, сколько всего у неё отнимут. Отца она уже потеряла. Мать ещё была жива. Башня ещё стояла. Мир ещё притворялся, что его можно объяснить книгами, формулами и приказами старших.

Аронелла тогда сказала ей, что короткая жизнь не делает её бесполезной.

Теперь эта короткая человеческая жизнь стала одной из нитей, за которые держался мир.

Она вспомнила, как Лира смотрела на погибших алхимиков в разрушенной башне. Как слышала голос матери там, где его не должно было быть. Как потом, уже позже, выбрала не прошлое, а больную, страшную, настоящую дорогу вперёд.

Лира не была создана для войны.

И именно поэтому Аронелле было больнее всего видеть, как точно война научилась пользоваться её силой.

Она полюбила Лиру не как девочку, которую нужно защитить, и не как удобный гений, способный чинить невозможное. Лира была живой, упрямой, слишком рано повзрослевшей душой, которая продолжала строить порядок даже тогда, когда сама едва держалась внутри него.

И Люциан.

С ним было иначе.

Люциан был болью старого дома. Последней иронией Велкарис, которая всё ещё умела звучать живо. Он пережил слишком многое, чтобы исчезнуть теперь в Веларионе без имени, без слова, без последней насмешки.

Она не могла оставить их.

Не могла.

Даже если прямой путь в Веларион был ошибкой.

Даже если Пустой Бог ждал именно этого.

Даже если часть её самой уже была там и могла ответить ему раньше, чем ответит ей.

Жизнь не может состоять только из вызовов, подумала она.

Не может.

Живые не рождены для того, чтобы бесконечно доказывать право жить.

Они должны спорить о хлебе.Смеяться в тавернах.Любить не вовремя.Ругаться из-за дождя.Держать детей на руках.Сидеть у огня после тяжёлого дня.Ждать тех, кто ушёл, и злиться на них за опоздание.

Если ей придётся страдать, она будет страдать за это.

За них.

За всех живых.

— Ну вот, — сказал грубый голос сбоку. — Стоишь посреди улицы так, будто дождь обязан спросить разрешения.

Аронелла повернула голову.

Борун Хельм стоял у края дороги.

На плече у него висел тяжёлый мешок, перевязанный верёвкой. В другой руке он держал ящик с железными деталями, ремнями и инструментами. Дождь уже намочил ему волосы и плечи. Вид у него был такой, будто он просто шёл по делам и совершенно не собирался встречать королеву вампиров посреди улицы.

Именно так и было.

Он не искал её.

Просто увидел.

Некоторое время Борун смотрел на Аронеллу молча. Потом хмыкнул:

— В такой одежде обычно не гуляют.

— Я не гуляю.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Он переставил ящик поудобнее.

— Куда несёшь это? — спросила Аронелла.

— К северянам у старой пристани. У них там дверь держится на честном слове и двух глупых гвоздях. А честное слово после осады — материал ненадёжный.

Аронелла почти улыбнулась.

— Ты всё ещё чинишь двери?

— Кто-то же должен. Вы там все мир спасаете, а потом окажется, что живым людям негде закрыться от дождя.

Он посмотрел на небо.

— Хотя дождь, судя по всему, ждать не собирается.

Они стояли несколько мгновений рядом. Молча. Без стойки между ними, без таверны, без привычного шума кружек и голосов. Только улица, серое небо и дождь, который начинался всерьёз.

Борун кивнул под навес у соседнего дома.

— Отойдёшь? Или тебе уже нельзя прятаться от дождя из-за высокого положения?

— Можно.

— Вот и хорошо. А то я не люблю разговаривать, когда вода лезет в глаза. Кажется, будто старость решила напасть сверху.

Они отошли под навес.

Дождь застучал по дереву над головой.

Борун поставил ящик на землю, снял мешок с плеча и только после этого посмотрел на неё внимательнее.

— Ты боишься.

Аронелла медленно повернула голову.

— Это вопрос?

— Нет. Вопросы обычно заканчиваются знаком вопроса. Это наблюдение.

Она посмотрела на улицу.

— Я не должна показывать это.

— Кому должна?

— Тем, кто идёт за мной.

Борун хмыкнул.

— Плохая привычка у тех, за кем идут. Думают, если перестанут бояться, остальные поверят сильнее.

— А разве нет?

— Нет. Остальные начинают думать, что с ними что-то не так, раз они боятся, а ты — нет.

Аронелла молчала.

— Я не знаю, что у вас там за Пустой Бог, — сказал Борун. — Не знаю, что Морваты устроили в Веларионе. И, честно говоря, знать не хочу больше, чем нужно. У меня от ваших древних дел голова болит почти так же, как от плохого эля.

Она почти усмехнулась.

Почти.

— Но я знаю, как выглядит человек перед дорогой, — продолжил он. — Даже если этот человек не совсем человек.

Аронелла тихо сказала:

— Я первое существо Ноктиры.

Борун посмотрел на неё с таким выражением, будто она сообщила ему, что дождь мокрый.

— И что?

Она не сразу нашла ответ.

— Это должно что-то менять.

— Для кого?

— Для мира.

— Может быть. Для мира многое меняется от громких слов. Для сердца — не очень.

Он поднял руку и постучал пальцем себе по груди.

— Тут вы все одинаково устроены. Люди, ведьмаки, вампиры, первые существа, последние дураки. Если болит — болит. Если страшно потерять — страшно. Если любишь — всё, пропал. И можешь хоть тысячу лет прожить, легче не станет.

Аронелла смотрела на него.

Дождь стекал с края навеса тонкими нитями.

— Мне кажется, — сказала она медленно, — будто из меня вырвали часть меня.

Борун не перебил.

— Не руку. Не кровь даже. Что-то глубже. Я не знаю, как это объяснить. И не знаю, что с этим делать.

Он слушал.

Не как человек, который понимает устройство мира.

Как человек, который понимает потерю.

— Я думала, что после всего, что со мной произошло, должна знать больше, — сказала Аронелла. — Должна быть сильнее. Цельнее. А иногда мне кажется, что я не так сильно отличаюсь от той, кем была в первый день, когда пришла в твой «Сломанный якорь».

Она посмотрела на него.

— Чужая. Без ответов. Только тогда меня не знал почти никто. А теперь на меня смотрит весь мир.

Борун помолчал.

Потом сказал:

— В первый день ты хотя бы кружки носила.

Аронелла моргнула.

— Что?

— Задача понятная. Взяла кружку, отнесла кружку, не убила посетителя взглядом. Хотя последнее выходило не всегда.

Она неожиданно тихо выдохнула.

Почти смех.

Борун заметил и кивнул, будто починил маленькую петлю в двери.

— Вот. Уже лучше.

— Ты странно утешаешь.

— Как умею. Бесплатно лучше не бывает.

Он опёрся плечом о стену.

— Моя жена умела лучше.

Аронелла замолчала.

Он не сказал имени.

И от этого слова стали тяжелее.

— Я до сих пор скучаю по ней, — произнёс Борун.

Просто.

Грубо.

Почти зло, потому что иначе могло бы прозвучать слишком мягко.

— Столько лет прошло, — продолжил он. — Люди думают: если живёшь дальше, значит, привык. Ерунда. Не привыкаешь. Просто учишься ставить кружки на стойку, чинить двери, ругаться на цены, считать мешки с мукой. А потом какой-нибудь запах, песня, трещина на дереве — и ты снова там.

Он посмотрел на мокрую улицу.

— Она была упрямая. Молодая. Всё время спорила со мной так, будто я создан специально, чтобы ошибаться.

— Может быть, так и было.

Борун покосился на неё.

И почти улыбнулся.

— Вот и она так говорила.

Дождь усилился.

— «Сломанный якорь» она придумала, — сказал он. — Я хотел нормальную вывеску. Целый якорь. Крепкий. Надёжный. Как у нормальных людей.

— А она?

— Сказала, что целые якоря никто не замечает. Сломанный заставит спросить, что с ним случилось.

Он хмыкнул.

— Тогда я думал, что это просто красивая глупость.

— А теперь?

— Теперь думаю, что она меня лучше меня самого понимала.

Аронелла посмотрела на улицу, ведущую к Нижнему городу.

Теперь «Сломанный якорь» снова изменился в её памяти.

Не просто первая комната после пробуждения.Не просто стойка, подносы, Мира, дешёвый эль, чужие взгляды.Не просто место, где Каэль впервые увидел в ней нечто странное.

Это было сопротивление смерти, построенное из дерева, дыма, человеческого шума и желания, чтобы боль не стала единственным звуком в комнате.

— У вас была дочь, — тихо сказала Аронелла.

Борун не сразу ответил.

Вода падала с навеса рядом с ними, разбиваясь о камень.

— Была, — сказал он.

Потом, после паузы:

— Есть. Наверное.

Аронелла не спросила, где она.

Не спросила, что случилось.

Не забрала у него право самому решить, сколько правды вынести.

Борун заметил это.

— Не спрашиваешь?

— Нет.

— Умная.

— Нет. Просто знаю, как звучит место, куда нельзя входить без разрешения.

Он кивнул.

Пальцы на ручке ящика сжались.

— Я потерял её, — сказал он. — Не так, как люди обычно говорят потерял. Не на дороге. Не в бою. Не из-за болезни.

Он тяжело вдохнул.

— По собственной вине. И по страху.

Аронелла молчала.

— Я испугался, — продолжил Борун. — Вот и вся правда, если не украшать её словами. Испугался, что не смогу. Что буду плохим отцом. Что рядом со мной у неё не будет жизни. Что я сломаю то, что ещё даже не успело вырасти.

Он усмехнулся без радости.

— Люди любят рассказывать себе, что страшные поступки делают от злобы. Нет. Иногда от страха. От трусости, которую потом годами называешь разумным решением.

Аронелла смотрела на него долго.

— Ты до сих пор любишь её.

— Кого?

— Дочь.

Пауза.

— Да, — сказал Борун.

Одно грубое слово.

Почти сердитое.

Потому что если бы он сказал мягче, мог бы не выдержать.

— И жену, — добавила Аронелла.

Он закрыл глаза на одно мгновение.

— Её — каждый день.

Тишина после этого не была пустой.

Она была живой.

Аронелла подумала о Каэле. О том, как часто они оба прячутся за делами, приказами, войной, молчанием. О том, сколько слов они откладывали, будто у них впереди есть годы.

А впереди был Веларион.

— У нас с Каэлем мало времени, — сказала она.

Борун посмотрел на неё.

— У всех мало.

— У нас его почти нет. И мы всё время говорим не о том. О войне. О тех, кого нужно спасти. О том, кто должен выжить.

— А о том, что боитесь друг за друга?

Она отвела взгляд.

— Нет.

Борун кивнул, будто уже знал ответ.

— Каэль лучше меня.

Аронелла повернулась к нему.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что я, когда боялся, прятался за делами. За стойкой. За бочками. За дверями. За ремонтом. За всем, что можно потрогать руками. С руками проще. Дал им работу — и они молчат.

Он посмотрел в сторону дворца.

— А он молчит плохо. Очень плохо. Но он рядом. Не уходит туда, где легче. Это не всё, что нужно женщине. Но это больше, чем многие дают.

Аронелла ничего не ответила.

Потому что ответ был слишком близко к тому, что болело.

— Я боюсь, — сказала она наконец, — что веду их туда, где всё это закончится.

— Может быть.

Она посмотрела на него.

Борун пожал плечом.

— Я же сказал: в ваших древних делах я не разбираюсь. Но знаю другое.

— Что?

— Если ты не пойдёшь, потом всю жизнь будешь слышать тех, кого не попыталась вытащить.

Аронелла не ответила.

Потому что это было правдой.

Борун опустил взгляд.

— Миру я не хочу потерять.

Имя прозвучало наконец.

Просто.

Без защиты.

— Я уже потерял одну девочку из-за собственного страха, — сказал он. — Вторую не хочу. Не так. Не снова.

Аронелла выпрямилась.

— Я найду её.

Борун покачал головой.

— Не так.

— Как?

— Не говори как королева перед людьми. Скажи как та девчонка, которая когда-то носила у меня поднос и пугала посетителей взглядом.

Аронелла выдержала его взгляд.

— Если Мира жива, я спасу её.

Борун кивнул.

— Вот.

Он поднял ящик обратно.

— Теперь иди.

— Борун.

— Что?

— Спасибо.

— За что теперь?

— За то, что сказал мне, что бояться нормально.

Он фыркнул.

— Я не говорил, что нормально. Я сказал, что все боятся. Это разные вещи.

— Для меня сейчас — нет.

Борун посмотрел на неё тяжело, но без грубости.

— Ты не отличаешься от людей там, где болит, Аронелла. Может, живёшь дольше. Может, крови в тебе древней больше, чем во всём этом городе вместе. Но когда любишь — всё одно и то же.

Она молчала.

— Страшно потерять, — сказал он. — Страшно не успеть. Страшно сказать поздно. Страшно вернуться туда, где тебя уже никто не ждёт.

Он кивнул в сторону дворца.

— Так что иди. И скажи ведьмаку хоть что-нибудь до того, как снова начнёте спасать мир молча.

Аронелла почти улыбнулась.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Лучший, который у меня есть.

— Тогда сойдёт.

Она пошла к дворцу.

Не оборачиваясь.

За спиной Борун Хельм остался под дождём — человек, который до сих пор скучал по жене, потерял дочь по собственной вине и страху и всё ещё пытался спасти хотя бы одну живую девочку из той же боли.

Аронелла боялась.

Но теперь этот страх перестал казаться предательством.

Он был доказательством.

Ей было кого терять.

А значит, было ради кого идти.

Главный зал восточного крыла был готов, когда она вернулась.

Никто не спросил, где она была.

Каэль только посмотрел на мокрые пряди у её висков и на капли дождя на тёмной ткани. Лира подняла глаза от контура, но не сказала ничего. Борн стоял у дальней стороны зала, уже в боевой одежде, с топором за спиной. Ордрас находился рядом с Таэланами, неподвижный и высокий, будто часть древнего камня, которая решила встать среди живых.

Все поняли одно: она вышла подышать.

И вернулась.

Этого было достаточно.

В центре пола лежал контур.

Не круг перехода в обычном смысле. Не дверь, которую можно открыть и закрыть. Скорее тонкая граница, выложенная Лирой и усиленная тем, что Ордрас мог удержать из сновиденного слоя. Бело-голубые линии проходили по камню неровно, но точно. Они не сияли ярко. Они дышали.

Таэланы стояли вокруг.

У каждого была своя точка.

Они не должны были идти внутрь. Их задача была хуже: остаться здесь и держать след, пока сновиденный слой не начнёт врать.

Ордрас говорил с Лирой тихо.

Аронелла услышала только конец:

— Не тяни их назад, если слой начнёт сомкнуться.

Лира сжала пальцы.

— Я знаю.

— Нет. Ты понимаешь. Знать — другое.

Она подняла на него усталые зелёные глаза.

— Тогда скажите иначе.

Ордрас посмотрел на неё долго.

— Если Веларион начнёт говорить их голосами, ты должна будешь не спасать. Отрезать.

Лира помолчала.

— Даже если это будет её голос?

Ордрас перевёл взгляд на Аронеллу.

— Особенно тогда.

Аронелла услышала.

И не возразила.

Лира тоже не посмотрела на неё. Только кивнула.

— Хорошо.

У стены стояли Малверис и Невария.

В цепях.

Но цепи Малвериса уже ослабили. Не сняли — никто в этом зале не путал необходимость с доверием. Лира убрала часть внешнего давления, чтобы он мог идти без того, чтобы каждый шаг превращался в борьбу с металлом. Глубинные печати оставались: на намерении, на алхимическом импульсе, на попытке уйти в сновиденный слой.

Малверис выглядел хуже, чем на суде.

И спокойнее.

Это не утешало.

Невария стояла рядом, светло-пепельные волосы убраны назад, лицо ровное, почти холодное. Она не смотрела на Малвериса. Не смотрела на Каэля. Чаще всего её взгляд возвращался к контуру, будто она ждала, что тот первым скажет правду о дороге.

Аронелла подошла ближе.

— Цепи ослаблены, — сказала она Малверису.

— Да.

— Не заставь нас пожалеть.

Он поднял глаза.

— Я постараюсь быть полезнее, чем опасен.

Лира, проходившая мимо, сухо сказала:

— Это низкая планка.

Малверис не ответил.

Правильно.

Невария посмотрела на Аронеллу.

— Веларион не любит прямых входов.

— Что это значит?

— Что если нам покажется, будто нас впустили, значит, нас уже начали ставить на место.

Аронелла кивнула.

— Запомню.

— Там всё имеет значение, — продолжила Невария. — Кто стоит. Кто сидит. Кто держит чашу. Кто смотрит за плечо хозяина. Кто улыбается слишком мягко.

Лира подняла взгляд.

— Чашу?

Невария не ответила сразу.

— В доме Морват опасность редко начинается с угрозы. Чаще — с приглашения.

В зале стало тише.

Каэль подошёл к Аронелле.

— Ты готова?

Она хотела ответить сразу.

Да.

Это слово было бы привычным. Коротким. Удобным.

Но под дождём Борун сказал ей не прятаться слишком хорошо.

Аронелла посмотрела на Каэля.

— Нет.

Он замер.

Не от неожиданности даже.

От честности.

— Но я пойду, — сказала она.

Каэль долго смотрел на неё.

— Я тоже не готов, — произнёс он тихо.

Это было почти неслышно.

Но она услышала.

И этого оказалось больше, чем длинная клятва.

Борн вошёл в центр зала.

За ним остановились Роан и Эоган.

Оба Арамира молчали, но в их молчании было слишком много несогласия. Они хотели идти. Конечно, хотели. Всё в них было создано для рывка к рубежу, для опасности, для того, чтобы бежать туда, где другие не выдержат.

Каэль посмотрел на них.

— Нет, — сказал он сразу.

Эоган сжал челюсть.

Роан опустил глаза, но не сразу.

— Ваш рубеж здесь, — сказал Каэль.

— Веларион там, — глухо ответил Эоган.

— Именно.

Каэль подошёл ближе.

— Если мы не вернёмся, вы не бросите Талирион ради красивой смерти у чужих стен. Вы будете держать людей. Север. Таэланов. Тех, кто не сможет выбраться сам. Рубеж не создавался для того, чтобы умирать вслед за мной.

Роан поднял взгляд.

— А если придёт приказ идти?

— Тогда пойдёте. Но не из гордости.

Эоган хотел ответить, но Борн положил ему руку на плечо.

Тяжело.

Северянин замолчал.

Борн посмотрел на Каэля.

— Научился говорить как человек, за которого отвечают другие.

— Не уверен, что это комплимент.

— Это хуже. Признание.

Он подошёл к Каэлю.

Несколько мгновений они стояли друг напротив друга молча.

Потом Борн притянул его к себе и обнял.

Крепко.

Без церемонии.

Как человека, которого не хочешь отпускать, но не имеешь права удержать.

Каэль застыл только на миг.

Потом ответил на объятие.

Борн хлопнул его по спине.

— Я всегда знал, что от тебя будут неприятности.

— Рад оправдать ожидания.

— Не радуйся. Я не закончил.

Он посмотрел Каэлю в глаза.

— Я верил в тебя, ведьмак. Даже когда ты сам не знал, во что превращаешь свою дорогу. Даже когда пришёл ко мне с ней и половина Севера решила, что я окончательно спятил.

Аронелла подошла ближе.

— Только половина?

— Вторая половина решила раньше.

В зале кто-то тихо выдохнул. Почти смех.

Борн повернулся к ней.

Его лицо стало серьёзнее.

— Когда ты впервые пришла с Каэлем, я не знал, кто ты. Не понимал ни твоей крови, ни твоего прошлого, ни того, сколько старой беды этот мир прячет под твоим именем.

Он сделал паузу.

— Но я увидел другое.

— Что?

— Потенциал.

Аронелла молчала.

— Не потому, что ты древняя, — сказал Борн. — Древних в этом мире хватает. Многие из них только и умеют, что гнить красиво. В тебе было другое. Ты смотрела на сломанное и всё равно спрашивала, что ещё можно спасти.

Он подошёл к ней.

— Я верил в вас обоих. И верю сейчас.

Борн обнял её.

Север не умел нежно там, где говорил правду.

В его объятии были холод, война, потеря, сила, упрямство и обещание держать землю, пока другие идут туда, куда он сам хотел бы идти первым.

Аронелла ответила.

— Север придёт? — спросила она тихо.

— Север уже готовится, — сказал Борн. — Рагнар получит приказ. Рунар передаст тем, кто ещё сомневается. Дома будут спорить, считать потери, вспоминать старые обиды и требовать невозможного.

— И?

— И придут. Потому что если Север не придёт к Велариону, потом уже некуда будет возвращаться.

Он отпустил её и посмотрел на Лиру.

Лира стояла у края контура, с тонкой линией света на пальцах. Лицо бледное. Взгляд слишком собранный. Она, кажется, заранее приготовилась к словам о том, что нужно держаться, быть осторожной, не умирать и вернуться.

Борн заметил это.

— Не смотри так. Я не собираюсь говорить заботливую глупость.

— Я ничего не сказала.

— У тебя лицо сказало.

Каэль едва слышно выдохнул.

Лира бросила на него короткий взгляд.

Борн подошёл к ней.

— Я знаю тебя всего два года, Лира Эверен. Для древних это, наверное, меньше, чем хороший сон. Для людей — достаточно, чтобы понять, кто перед тобой.

Она не сразу ответила.

— И кто перед вами?

— Молодая женщина, которая за два года сделала больше, чем многие старые люди за всю жизнь. Подняла Орден. Удержала печати, когда у других уже трещали кости. Спорила с королями, ведьмаками, вампирами и самой войной. И всё ещё делает вид, что похвала опаснее проклятия.

Лира отвела взгляд первой.

Борн положил ей руку на плечо.

Осторожнее, чем обнимал Каэля и Аронеллу.

— Не дай им убедить тебя, что молодость — это слабость. Иногда старые просто слишком долго боятся признать, что новые видят дальше.

Лира сглотнула.

— Я постараюсь.

— Плохой ответ.

— Лучший, который у меня есть.

— Тогда сойдёт.

Он отступил.

И вместе с ним будто отступили последние слова, которые ещё можно было сказать до дороги.

Лира подняла руку.

Контур отозвался.

Ордрас закрыл глаза. Таэланы заняли места. Эрвен стоял у дальней колонны, уже связанный со вторым слоем. Бледный, собранный, слишком молодой для того, что держал, и слишком нужный, чтобы идти вместе с ними.

Лира не обернулась к нему.

Только сказала:

— Держи ровно.

Эрвен ответил:

— Услышал.

И это было их прощание.

Малверис шагнул внутрь круга. Цепи тихо звякнули. Невария вошла следом и не оглянулась. Лира заняла место впереди. Каэль встал рядом с Аронеллой.

На мгновение между ними оказалось расстояние в один шаг.

Потом Каэль сам сократил его.

Не торжественно. Не резко.

Просто встал ближе.

Так, чтобы она чувствовала его плечо рядом.

Аронелла посмотрела на него.

Сказать что-то.

Хоть что-нибудь.

До того, как снова начнут спасать мир молча.

— Каэль.

Он повернул голову.

— Я боюсь.

Он не удивился.

Не сказал, что всё будет хорошо.

Не соврал.

— Я знаю.

— И не знаю, правильно ли веду вас туда.

Каэль смотрел на неё спокойно. Тяжело. Живо.

— Я иду не потому, что ты ведёшь.

Она замолчала.

— Я иду потому, что выбираю идти рядом, — сказал он.

Аронелла почувствовала, как слова вошли глубже, чем должны были.