Полная версия
Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни
Даниил Зверков
Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни
ПРОЛОГ
ШЁПОТ ВЕЛАРИОНАВеларион научился говорить шёпотом. Камень бился о камень. Железо скрежетало в цепях. На улицах кричали надсмотрщики, скрипели повозки, звенели чаши у служителей крови, и где-то за крышами, глубже человеческого слуха, город тянул одну длинную, ровную ноту. Малверис слышал её уже пятый день. Он шёл по нижней улице, скрыв лицо под серым капюшоном, и не поднимал головы без необходимости. В Веларионе теперь опасным было всё, что выбивалось из правильного ритма. Быстрый шаг. Долгий взгляд. Явное молчание, когда рядом произносили молитву. Малверис знал ритмы власти. Он прожил среди них всю жизнь, но этот ритм был другим. Башня Ордена Алхимиков управляла знанием, страхом, законами и тайной. Она прятала правду так глубоко, что целые поколения успевали родиться, состариться и умереть, даже не узнав, на какой лжи стоит их мир, но то, что теперь росло в Веларионе, не прятало ложь. Оно превращало ложь в веру. Ложь стала сладкой пищей для человеческих желаний и грехов. Сегодня должен был быть Высокий День. Середина Светодара. Раньше в этот день город пах горячим хлебом, вином, яблоками в меду, морской солью и свежими цветами. Дети бегали по мостовым с бумажными солнцами. Ученики Башни сбегали с занятий раньше положенного. Даже самые строгие наставники делали вид, что ничего не замечают. Малверис помнил это хорошо. И поэтому ненавидел собственную память. На главной площади теперь тоже были люди. Много людей. Они стояли рядами перед чёрным каменным помостом, установленным там, где раньше собирали ярмарочный круг музыкантов. Старый фонтан закрыли плотной тканью. На его месте стояла широкая чаша из тёмного металла, края которой были исписаны новыми символами. Малверис узнавал в них остатки башенной геометрии, обрывки удерживающих контуров, переработанные линии кровных формул. Но всё это было переплавлено во что-то другое. Символы больше не просто удерживали силу. Они звали её. Перед чашей стоял служитель в тёмном одеянии. Не старый жрец, не маг, не учёный. Обычный человек с выбритой головой и лицом, на котором страх за последние месяцы успел превратиться в уверенность. Самые опасные слуги всегда появлялись именно так. Сначала они боялись. Потом благодарили того, кто дал им способ перестать бояться собственных демонов.
— Кровь не отнимается, — говорил служитель. Голос его был ровным, выученным, почти ласковым. — Кровь возвращается тому, кто слышит нас за швом. Кровь — это не про боль, не про насилие. Кровь — это дар Пустого Бога.
Люди слушали молча, опускали глаза, сжимали пальцы детей, смотрели на чашу с жадной, почти болезненной надеждой. У края помоста стояли искажённые. Трое. Когда-то они были людьми. Сейчас же кровососами и низшими вампирами. Длинные руки. Спокойные лица. Тёмные прожилки под кожей, будто кровь внутри них текла не по венам, а по чужому приказу. Они не двигались, но вся площадь чувствовала их неподвижность. Новая стража нового порядка. Вампиры тоже были здесь. Малверис видел их. На одном был знак дома Морват. На другом — старый символ Велкарис, грубо переделанный под новую печать, будто прежнюю кровь не уничтожили, а заставили склониться. На площади были и другие. Таровен. Ноктерис. Дракорин. Не целые дома. Не полные роды. Осколки, остатки, отдельные лица в толпе новой власти. Одни служили Морват добровольно. Другие просто не решились уйти. Третьи, возможно, ждали, кто победит. Это было хуже, чем если бы Веларион просто захватили чудовища. Город не уничтожил старые дома. Он поставил их служить новой власти. Малверис остановился у лавки с пустыми ящиками, делая вид, что смотрит на выложенные на прилавке обрезки ткани. На самом деле он смотрел на людей. Вот в чём всегда была ошибка. Не в чудовищах. Не в крови. Не в тёмных символах. Ошибкой всегда были люди. Их страх. Их готовность назвать клетку домом, если в клетке обещали хлеб. Их желание переложить ужас на того, кто мог говорить уверенно. Малверис когда-то думал, что разум выше этого. Но разум тоже подчиняется страху. К чаше подошла молодая женщина. На руках у неё был мальчик лет шести. Он смотрел не на служителя и не на искажённых, а на свои пальцы, которыми теребил нитку на рукаве. Женщина протянула руку. Служитель взял тонкий нож. Малверис увидел, как мальчик начал тихо напевать. Сначала он не разобрал слов. Голос был тонкий, детский, почти беззаботный. Потом ветер с площади донёс строчки.
— Кто за дверью в тишине? Пустой Бог идёт во сне
Малверис не пошевелился. Женщина вздрогнула, но не остановила ребёнка. Наоборот — служитель улыбнулся. Мальчик продолжал, раскачиваясь с пятки на носок, будто считал камни под ногами:
— Не зови и не беги — Каплю дай своей крови.
Нож коснулся ладони женщины. Кровь упала в чашу. Толпа выдохнула. От облегчения. Малверис почувствовал, как что-то холодное и сухое проходит внутри него, не касаясь тела. Детская песня. То, что переживает падение зданий. То, что ребёнок может унести в сон, в игру, в память, в собственное будущее. Мальчик снова запел чуть громче:
— Матерь Жизни не придёт, Первая кровь не спасёт
Малверис отвёл взгляд. И тогда увидел строительство. За площадью, выше крыш, там, где старые стены Башни переходили в район закрытых архивов, поднимались леса. Он заметил их ещё утром, но теперь, после чаши, после песни ребёнка, после лиц людей, которые выдыхали с облегчением при виде крови, это зрелище стало тяжелее. Строили нечто огромное. Пока это были только основания: чёрные арки, вбитые в землю глубже, чем требовалось любому обычному зданию; каменные рёбра, поднятые к небу; цепи с новыми знаками; повозки с тёмным камнем, который не должен был добываться нигде поблизости. Рабочие двигались под надзором служителей крови. Некоторые были людьми. Некоторые — искажёнными. Несколько вампиров стояли у северного края стройки, не вмешиваясь, но наблюдая так, как наблюдают не за трудом, а за ритуалом.
— Говорят, новый Дом Служения будет, — пробормотал кто-то за спиной Малвериса.
— Дом? — ответил другой голос. — Для дома столько руды не требуется.
— Значит, врата. Для царского входа.
— Для кого теперь цари?
Люди тихо засмеялись и сразу замолчали. Малверис не обернулся. Слово было случайным. Простым. Сказанным человеком, который не понимал, насколько близко подошёл к ужасу. Малверис тоже не понимал всего. И это злило его сильнее, чем страх. Он видел линии. Видел, как служители крови обходили место строительства не как рабочую площадку, а как рану, которую нельзя тревожить без молитвы. Видел, что старые алхимические контуры не уничтожили, а вплели в новую геометрию. Это строили не для красоты. Не для власти даже. Власть любила высоту, золото, гербы и окна, из которых можно смотреть на тех, кто стоит ниже. Здесь не было желания возвыситься. Здесь было желание раскрыть. Малверис не мог представить масштаба. Не мог знать, что город готовят не к новому правителю и не к новой религии, а к перестройке самого закона мира. К тому, что изменит не улицы, не троны, не кровь отдельных людей — а саму ткань жизни. Но он достаточно долго служил чудовищам, чтобы узнать момент, когда чудовище перестаёт прятаться. Веларион строил путь. И почти никто в городе ещё не понимал куда он ведёт.
— Он по шву к тебе войдёт, — допел мальчик с набитым ртом, — сон возьмёт и свет сотрёт.
Малверис заставил себя отвернуться. Он видел худшее, создавал худшее. Именно поэтому не имел права делать вид, что это не касается его. На этом же месте когда-то стояли деревянные ряды ярмарки. Жёлтые ткани. Медные чаши с пряностями. Запах жареных орехов. Смешные бумажные маски с солнечными лучами, которые продавали детям и пьяным студентам. Он тогда был слишком молод, чтобы понимать, насколько это было недолговечно. Кассиан шёл рядом и смеялся.
— Ты хотя бы раз можешь смотреть на город не как на схему для опытов? — спросил он тогда.
Малверис помнил его голос. Это раздражало сильнее всего. Память о голосе. Лица со временем можно было исказить, оправдать, отодвинуть, но голос возвращался целиком. Они только вышли из Башни после занятий. На Малверисе ещё была ученическая форма, застёгнутая. Кассиан уже успел расстегнуть ворот, закатать рукава и каким-то образом купить две булочки с яблоком, хотя денег у него почти не осталось. У Малвериса деньги были. Всегда были. Дом Девон не принадлежал к самым древним семьям Велариона, но его имя открывало двери, а его счета закрывали любые мелкие неудобства. Малверис никогда не знал настоящего голода, настоящей нужды, настоящего унижения пустого кошеля. И, возможно, именно поэтому так долго принимал собственную жажду за судьбу. Он не хотел выжить. Он хотел подняться выше тех, кто просто жил.
— Город и есть схема, — ответил молодой Малверис. — Просто большинство людей ходят по ней, не видя линий.
— А может, — сказал Кассиан, протягивая ему одну булочку, — иногда булочка — это просто булочка.
— Это самая бесполезная мысль, которую ты сегодня произнёс.
— Зато самая счастливая. И я думаю не стоит отрицать факт того, что самые обычные мелочи способны сделать тебя счастливым человеком.
Малверис тогда взял булочку не сразу. Кассиан всё равно сунул её ему в руку. Они стояли у фонтана, где теперь была чаша. Тогда вода в фонтане сверкала на свету. Дети бросали туда лепестки. Ученики Башни спорили, кто сумеет провести простую световую формулу над водой так, чтобы старшие наставники не заметили. Кассиан заметил, как Малверис смотрит на Башню.
— Ты опять думаешь о закрытых этажах.
— Там находятся ответы.
— Не все ответы там.
— Так говорят люди, которых туда не пустили.
Кассиан усмехнулся.
— Нет. Так говорят люди, которые всё ещё хотят остаться людьми, когда найдут ответы.
Малверис тогда посмотрел на него с искренним раздражением.
— Ты часто прячешь страх за нравственностью.
— А ты путаешь отсутствие страха с умом.
Они были молоды, могли говорить такие вещи друг другу и не уходить после этого врагами. Но они ещё не знали, что однажды один из них выберет остановиться, а другой сообщит о его сомнениях людям, которые умели превращать несогласие в несчастный случай. Память оборвалась. Настоящее вернулось запахом крови. Женщина у чаши прижимала к ладони белую ткань. Мальчик получил от служителя маленький кусок тёмного хлеба и ел его с серьёзностью ребёнка, которому сказали, что он сделал что-то важное. У края площади, на стене бывшего дома гильдии переписчиков, висели листы. Их прибили неровно, поверх старых объявлений о торговых сборах, пропавших людях и приказах нового управления. Бумага была свежей. Чернила — тёмными, густыми. На нескольких листах стояла печать восстановленного порядка Велариона — новая, ещё не устоявшаяся, но уже наглая в своей законности. Малверис подошёл ближе. Первый портрет был его. Плохой, но узнаваемый. Чересчур резкие скулы. Длинные волосы. Глаза художник сделал почти мёртвыми. Впрочем, здесь он не ошибся. Под портретом было написано:
МАЛВЕРИС ДЕВОН.БЫВШИЙ АРХИМАГИСТР БАШНИ АЛХИМИКОВ.РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО КОРОЛЯ АЛАРИКА.
ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ НЕ ВСТУПАТЬ В РАЗГОВОР.НЕ СЛУШАТЬ.НЕ ПРИКАСАТЬСЯ К ЛИЧНЫМ ВЕЩАМ.СООБЩИТЬ СЛУЖИТЕЛЯМ КРОВИ ИЛИ СТРАЖАМ БАШНИ.
Малверис почти улыбнулся. Не слушать. Вот что они написали первым настоящим страхом. Не не подпускать. Не не освобождать. Не не давать уйти. Не слушать. Значит, они всё ещё понимали: опасность была не в его руках. А в том, что он знал. Он перевёл взгляд на соседний лист. И на мгновение его лицо стало совершенно неподвижным.
НЕВАРИЯ МОРВАТ.ОТСТУПНИЦА КРОВИ.БЫВШАЯ ДОЧЬ ДОМА МОРВАТ.РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ПРИКАЗУ ВЫСШЕЙ КРОВИ И СЛУЖИТЕЛЕЙ ПУСТОГО БОГА.
ПОДЛЕЖИТ ВОЗВРАЩЕНИЮ ЖИВОЙ, ЕСЛИ ВОЗМОЖНО.ПРИ СОПРОТИВЛЕНИИ — УНИЧТОЖИТЬ.ЛЮБОЙ, КТО УКРОЕТ ЕЁ, БУДЕТ СЧИТАТЬСЯ СООБЩНИКОМ ИСКАЖЕНИЯ ПРОТИВ НОВОГО ПОРЯДКА.
Портрет был лучше, чем его. Холодное лицо. Светло-пепельные волосы. Спокойный взгляд, который художник не сумел испортить даже грубой линией. Малверис долго смотрел на имя. Невария Морват. Дочь Рейвиса. Значит, даже кровь Морват уже перестала быть неприкосновенной. Он вспомнил слухи последних недель. Тихие, обрывочные, передаваемые в подвалах, на кухнях, в очередях за хлебом, в местах, где люди ещё думали, что умеют шептать. Младшая дочь Рейвиса исчезла. Кто-то говорил, что её убили свои, что она ушла сама, что Пустой Бог велел очистить дом Морват от крови, которая не хотела петь в лад. Малверис не верил слухам. Он верил последствиям. А последствия теперь висели перед ним на стене. Его лицо. Её лицо. Два лишних элемента одного механизма. Старик у стены заметил его и быстро отвёл глаза. Малверис пошёл дальше, не ускоряясь и не оглядываясь. Площадь осталась позади, но песня ребёнка ещё некоторое время шла за ним, цепляясь за камень, за мокрые ленты Светодара, за старые стены, которые помнили другой город. Кто за дверью в тишине Он свернул в переулок, где раньше продавали свечи к Высокому Дню. Теперь лавки были закрыты. На одной двери висел знак новой проверки крови. На другой — грязный отпечаток ладони, оставленный кем-то слишком низко, будто человек падал, пытаясь удержаться за дерево. Малверис прошёл мимо. В конце переулка он остановился у старого водостока, присел и провёл пальцами по трещине между камнями. Обычный глаз увидел бы только грязь, мох и щербину. Малверис видел шов. Не настоящий разлом мира — малый, городской, технический, созданный ещё старыми мастерами для обслуживания нижних ходов Велариона. Такие проходы строились не для беглецов. Они строились для воды, для ремонта, для того, чтобы город продолжал работать, не показывая жителям собственные внутренности. Любая власть учится у городов. Главное — спрятать то, на чём всё держится. Он нажал на третий камень слева. Под пальцами сухо щёлкнул скрытый замок. Часть стены ушла внутрь. Малверис проскользнул в темноту и закрыл проход за собой. Запах катакомб встретил его сыростью, старым железом и плесенью. Здесь Веларион больше не притворялся живым. Он дышал гниением. Малверис зажёг не свет, а тонкую линию видения. Серебристо-серый знак прошёл по костяшкам его пальцев, почти не освещая пространство, но делая контуры ясными для него самого. Шовная руника не любила лишнего света. Шов — язык тех, кто хочет пройти там, где другие видят стену. Он пошёл по узкому тоннелю, считая повороты. Семь шагов до старой решётки. Тринадцать — до мокрой ниши. Левый ход под наклонной аркой. Потом вниз, где когда-то проходил канал отвода лабораторных отходов. Его убежище находилось глубже. Не самое безопасное место в городе. Безопасных больше не было. Но достаточно забытое и грязное, чтобы новые служители не лезли туда без причины. До сегодняшнего дня. Малверис понял это ещё до того, как увидел дверь. Тишина изменилась. Он остановился. Катакомбы никогда не были полностью тихими. Вода капала. Камень оседал. Воздух ходил по трубам и трещинам, как слабое дыхание. Но сейчас в тишине было другое. Ожидание. Малверис медленно опустил руку. Под ногтями проступили тонкие линии рунной пыли. Тёмно-серебристые. Почти невидимые. Он сделал ещё шаг. Из бокового прохода выскочило первое существо. Быстро. Когда-то оно могло быть стражником. На нём ещё оставались части формы городской службы: кожаный наплечник, оборванный ремень, металлическая пряжка с гербом, который теперь ничего не значил. Лицо вытянулось. Рот был широким. В глазах стоял мутный фиолетовый свет. Искажённый прыгнул на него без крика. Малверис поднял два пальца. В воздухе между ними возник короткий знак. Надрез. Существо застыло в прыжке, будто наткнулось грудью на невидимую нить. На мгновение его тело продолжало хотеть движения, но связь, которая держала это тело в новом порядке, дрогнула. Малверис развернул кисть. Шов раскрылся. Искажённый рухнул на камень, ударился плечом, дёрнулся, попытался подняться. Из-под кожи у него побежали тёмные линии, но теперь они двигались неправильно, сбиваясь, перекручиваясь, словно кто-то выдернул главный стежок из грубо сшитой ткани.
— Вас плохо собрали, — тихо сказал Малверис.
Он сжал пальцы. Существо выгнулось и затихло. Второе вышло из темноты медленнее. Это была женщина. Или то, что осталось от женщины. Её волосы прилипли к лицу. Руки дрожали, но не от слабости — от чужой силы, которая искала, куда направить тело. На шее у неё висел детский медальон. Малверис заметил его. Она открыла рот. Из горла вышел не голос, а обрывок той же песни:
— Кто за дверью
Малверис ударил быстрее. Руна легла ей под ноги тонким полукругом. Камень вспыхнул сухим стальным отблеском. Не светом — разрезом. Женщина шагнула вперёд, и связь между её телом и искажением лопнула. Она упала тише первого. Третьего он не увидел. Он ждал у самой двери убежища, слившись с тенью, где старый свод провалился внутрь. Малверис почувствовал его поздно — по движению воздуха, по короткому рывку чужой крови. Когти прошли у самого лица. Один задел щёку. Кожа раскрылась тонкой линией. Малверис отступил, ударился спиной о мокрую стену и впервые за день по-настоящему разозлился. От оскорбления. Они вошли в его убежище. В его последний слой тишины. Искажённый бросился снова. По груди шли тёмные прожилки, собираясь в узел под горлом. Вот оно. Крепление. Малверис провёл большим пальцем по собственной крови на щеке. Кровь была тёплой. Человеческой. Унизительно живой. Он начертил ею короткий знак в воздухе.
— Sethil, — произнёс он почти беззвучно. — Khor. Raeth.
Шов. Граница. Искажённый ударил. Малверис шагнул не в сторону, а внутрь движения, под когти, и коснулся двумя пальцами узла под его горлом. Серебристая линия вошла в плоть. Существо раскрыло пасть, но не смогло издать звук. Его тело начало ломаться не снаружи, а изнутри — связи, наложенные чужой волей, одна за другой расходились по швам. Малверис держал пальцы на месте, пока оно билось. Потом отпустил. Искажённый рухнул ему под ноги. Несколько мгновений он стоял неподвижно, слушая катакомбы. Больше никого. Малверис вытер кровь с щеки рукавом и открыл дверь. Его убежище было разрушено. Стол перевёрнут. Ящики вскрыты. Часть записей исчезла. Карты разложены по полу, будто их изучали не руками, а когтями. Один из тайников под каменной плитой был открыт. Второй — нет. Значит, сюда пришли не за вещами. Сюда пришли проверить, вернётся ли он. В убежище пахло старой бумагой, сыростью и вином. Малверис ненавидел этот запах. Он знал, сколько ночей провёл здесь не за расчётами, не за картами, не за великими планами, а просто сидя у стены с бутылкой в руке, пока город наверху переставал быть городом, а он сам — человеком, которому ещё можно было что-то поручить. Он пил не ради забвения. Забвение было милосердием, а он давно не заслуживал милосердия. Он пил, чтобы каждый вечер подходить к краю и проверять, хватит ли в этот раз слабости сделать последний шаг. Однажды почти хватило. После той ночи он впервые ясно понял, что смерть была лёгким ответом. Слишком чистым, удобным для человека, который всю жизнь пачкал чужие судьбы и называл это необходимостью. Аларик был мёртв. Кассиан и его жена мертвы. Но Лира была жива. Та самая ученица, в которую часть его души правда когда-то верила. Малверис не хотел искупить вину. Искупление было словом для тех, кто всё ещё верил, что вес можно уравнять красивым поступком. Малверис не верил. Он знал: если дочь Кассиана строит новый орден где-то за линиями войны, если она ещё пытается удержать мир от окончательного распада, то он не имеет права умереть раньше, чем отдаст ей всё, что знает. Даже если она проклянёт его, возненавидит ещё больше. На дальней стене кто-то оставил знак. Три тёмные линии, сходящиеся к узкому вертикальному разрыву. Шов. Малверис смотрел на этот знак долго. Потом тихо сказал:
— Значит, ты слышишь.
Ответа не было. Он подошёл к нетронутому тайнику, снял плиту и достал небольшой кожаный свёрток. Внутри были карты, несколько листов с записями, тонкий металлический инструмент для рунной резки и старый медальон без цепочки. Малверис задержал взгляд на медальоне. Внутри не было портрета. Только крошечный засохший фрагмент ткани. Элион когда-то держал его в руке во время приступов, когда кожа на пальцах уже начинала темнеть, а голос становился слишком слабым, чтобы звать брата по имени. Малверис закрыл свёрток. Не сейчас. Он разложил карту на краю уцелевшего стола. Веларион. Северные тракты. Разорванные переправы. Линии контроля. Места, где видели отряды Морват. Талирия. Он смотрел на это название, пока в памяти снова не всплыла площадь, чаша, мальчик, песня, вампиры у помоста и чёрные основания той постройки над городом. Кассиан когда-то сказал, что можно найти ответы и остаться человеком. Малверис тогда счёл это слабостью. Теперь Кассиан был мёртв. Его дочь строила новый орден где-то за линиями войны. А сам Малверис стоял в катакомбах города, который помог превратить в горло чужого бога, и собирал свои вещи, потому что даже тьма, которую он кормил, больше не считала его своим. Он почти рассмеялся. Не вышло. Вместо этого он свернул карту. Веларион больше не прятал его. Веларион больше не прятал никого.Город стал мёртвым в своей новой жизни. И всё же мёртвый город строил нечто ужасное. Малверис погасил серебристую линию на пальцах, поднял свёрток и бросил последний взгляд на убежище. Всё, что можно было сохранить, он взял. Всё остальное уже принадлежало тому, кто шёл по шву. Наверху, за камнем, за улицами, за площадью Светодара ребёнок, возможно, всё ещё напевал. Малверис закрыл глаза всего на мгновение. И увидел Кассиана. Молодого. Живого. С яблочной булочкой в руке. С этим невыносимым, почти глупым выражением лица человека, который ещё верил, что знание может быть добрым, если человек не отдаст ему всё человеческое.
— Ты был неправ, — сказал Малверис в пустоту.
Но даже сам не понял, к кому обращался. К Кассиану. К себе. К мёртвому городу. Ответа не последовало. Только вода капнула где-то в глубине катакомб. Малверис поднял капюшон и пошёл к нижнему ходу, который выводил за старые стены Велариона. Если Аронелла должна была прийти, её не станут ждать здесь. Сначала её проведут через следующий узел, чтобы проверить. Через город моря, яда и предательства.
ГЛАВА 1
ТРЕТИЙ ДЕНЬ ОСАДЫ
23 день Дожденя, 703 год СЧК. ТалирионКолокола прилива молчали третий день. Каэль заметил это не сразу. Сначала были дождь, мокрая кожа перчаток, тяжесть Кхорваэля за спиной и серый рассвет над стенами Талириона. Позже ведьмак заметил тишину. Три бронзовые башни у гавани должны были встречать утро глухим, протяжным звоном. Так город дышал. Так он когда-то предупреждал море, корабли, людей, нищих, торговцев, солдат и тех, кто прятался в Нижнем городе от чужих долгов. Теперь Талирион затаил дыхание в ожидании. Каэль стоял перед северной линией, пока Таэланы Лиры готовили первые сновиденные заряды. Их было всего пятнадцать. Не армия. Не новый огромный орден с алхимиками. Пятнадцать человек в серо-синих плащах, с тонкими серебряными нитями на рукавах, печатями, нанесёнными на запястья, и амулетами на шее. Рядом с ними работали добровольцы. Около сотни людей, которых никто не мог назвать воинами. Они таскали ящики, влажные полотнища, короткие древки для метательных рам, воду, перевязочный холст, алхимические соли. Северян было около двух с половиной тысяч. Мало для взятия города, но ровно столько и нужно, чтобы проверить, что именно Пустой Бог оставил внутри. Борн не привёл всю силу Севера. Он оставил большую часть армии дома, под защитой Рагнара, и Каэль понимал почему. Нельзя было раскрывать перед чужим богом все козыри в рукаве. Нельзя было показывать, где Север тонок, где устал, где ещё держится только на упрямстве, которое тоже держалось на тонкой нити. Союзных вампиров было триста шестьдесят восемь. Каэль знал число точно, потому что каждое имя Илар произносил как долг. Они стояли отдельным тёмным строем у левого крыла. Не прятались, но и не лезли вперёд. Северяне всё ещё смотрели на них искоса. Некоторые привыкли. Другие только делали вид. Страх не умирал от одного приказа короля. Илар стоял впереди своих. Тонкий, неподвижный, с лицом, на котором не было ни вызова, ни покорности. Только выдержка. У правого крыла Каэль увидел Роана Вальда. Первый Арамир стоял чуть в стороне от северян, будто тело само помнило, что оно теперь не до конца принадлежит бывшему мировосприятию. Плащ на нём промок насквозь. Рыжие волосы прилипли к вискам. На шее, под краем воротника, проступали бледные линии знаков — след цены перехода. Роан проверял пальцы, сжимая и разжимая их медленно, по одному. На костяшках вспыхивали короткие защитные руны. Сухо. Как угли под пеплом. Рядом с ним стоял Эоган, второй Арамир в этом отряде. Уже не человек в прежнем смысле, но ещё не научившийся носить это спокойно. Он смотрел на ворота Талириона так пристально, будто боялся моргнуть и упустить момент, когда придётся идти в нападение. Двое. Всего двое Арамиров при Каэле. И этого уже было много.
