Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Рейвис повернулся к Люциану.

— Теперь ты.

— Зачем? — выдохнул Люциан.

— Из уважения к роду, разумеется.

— Это не уважение.

— Нет. Но звучит приличнее.

Он протянул чашу.

Люциан посмотрел на неё.

Потом на Миру.

Девушка стояла у стены, держа пустой поднос так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она не могла помочь. Не могла отвернуться. Не могла даже испугаться слишком заметно.

Люциан взял чашу.

Рейвис склонился ближе.

— Пей глубже, Велкарис. Дом Морват всегда умел возвращать Велкарисам память.

Люциан выпил.

И зал исчез.

Сначала была Лира.

Она стояла в комнате с открытым окном, спиной к свету.

Не в нынешней одежде Таэлана. Не с печатями, не с обожжёнными руками, не с лицом человека, который научился отдавать приказы слишком рано.

Она была моложе.

И старше.

Сон не умел выбирать время.

— Люциан, — сказала она.

Её голос прозвучал так близко, что он почти поверил.

Он сделал шаг.

Пол под ногами стал деревянным.

Не зал Морвата.

Не Веларион.

Комната.

Стол.

Чернила.

Страницы.

Окно, за которым шёл дождь.

Лира улыбнулась.

Но улыбка была не её.

Волосы изменились.

Лицо дрогнуло.

И перед ним стояла другая девушка.

Живая.

Человеческая.

Из времени, которое он почти позволил себе забыть.

Она сидела у окна, поджав ноги под себя, и держала исписанные листы. На столе между ними стояла свеча, чернила, недопитый чай и маленькая тарелка с ягодами, которые она всегда забывала съесть, когда увлекалась текстом.

— Опять вампиры? — спросила она.

Люциан услышал собственный смех.

Молодой.

Почти лёгкий.

Не потому что он был молод телом.

А потому что тогда ещё умел притворяться, будто вечность не сделала его старым внутри.

— Люди любят читать о чудовищах, — ответил он.

Она посмотрела на него поверх листа.

Она знала.

Конечно, знала.

Не всё. Не глубину. Не цену. Не имена, которые он оставлял за пределами её комнаты, как оружие у двери.

Но знала достаточно.

Знала, что его клыки не были украшением старой легенды. Знала, что глаза в темноте светятся не от свечей. Знала, что иногда он слушает её сердце слишком долго.

И всё равно впустила его.

— Люди любят читать о тех, кого боятся полюбить, — сказала она.

Он замолчал.

Она улыбнулась мягче.

— Не делай такое лицо. Я не прошу тебя быть честнее, чем ты можешь.

— Ты просишь большего.

— Да. Но вежливо.

Ему было с ней легко.

Это и было опасно.

Не любовь в том большом, единственном смысле, который люди часто приписывают всему, что болит после потери. Нет. Люциан прожил слишком долго, чтобы путать каждую человеческую нежность с судьбой.

Но с ней было приятно говорить.

Приятно молчать.

Приятно спорить о фразах, героях, чудовищах, финалах, которые она всегда хотела делать светлее, чем позволяла история. Она любила выдуманные романы так, будто в них можно было спрятать настоящую жизнь и потом достать её уже не такой раненой.

Она, возможно, любила его.

Сильнее, чем он мог ответить.

И он знал это.

И всё равно остался.

Вот в чём была вина.

Не в том, что он солгал ей о своей природе.

А в том, что позволил человеческому чувству стоять слишком близко к опасности, которая всегда шла за ним.

Комната изменилась.

Дождь стал громче.

Девушка у окна подняла голову.

И снова стала Лирой.

Не полностью.

Лицо Лиры дрогнуло поверх её лица, как отражение в воде. Зелёные глаза смешались с глазами другой. Тонкие пальцы, испачканные чернилами, на мгновение стали руками Лиры, державшими печати. Потом снова — руки девушки, которая смеялась над плохими фразами в рукописи.

Они перетекали друг в друга.

Лира.

Девушка из прошлого.

Лира.

Та, что знала, что он вампир.

Та, что однажды впустила его, не понимая, что впускает не только его.

— Ты уверена? — спросил он.

Голос ответил голосом той девушки:

— Люциан. Я живу с вампиром в комнате над книжной лавкой. Уверенность закончилась ещё месяц назад.

Но губы были губами Лиры.

Он отступил.

— Это не шутка.

— Я знаю.

Теперь это сказала Лира.

И снова — не Лира.

Она сама взяла его руку.

Поднесла к своей шее.

Не как жертва.

Как человек, который делает выбор и слишком молод, чтобы понимать: выбор не всегда способен удержать последствия.

Он пил её кровь.

Не насильно.

Не грубо.

Но голод всё равно оставался голодом, даже когда его покрывали согласием, доверием и тихим человеческим дыханием у плеча.

Кровь была тёплой.

Живой.

Во рту вместе с ней стоял вкус чернил и вина.

Сон сделал это нарочно.

Чтобы он не мог отделить одно от другого.

Кровь.

Тексты.

Человеческую близость.

Красивые слова.

Голод.

И тогда ему казалось, что выбор другого человека может оправдать почти всё.

Потом дверь взорвалась внутрь.

Крик.

Дождь.

Железо.

Ведьмаки старого ордена.

Не те, что пришли бы говорить. Не те, кто видел в вампире лицо. Их учили иначе. Цель. Удар. Смерть. Никаких вопросов, пока кровь ещё движется.

Она вскрикнула, когда первый клинок ударил по столу, рассёк страницы, чернила и край её руки.

Люциан помнил этот звук лучше, чем хотел.

Не её крик даже.

То, как он оборвался, когда она поняла: пришли не за ней, но умирать она может из-за него.

Он убил их.

Быстро.

Не красиво.

Не благородно.

Первому сломал руку и горло. Второго отбросил в стену так, что дерево треснуло. Третья успела рассечь ему плечо, и он до сих пор помнил её глаза — холодные, без возраста, почти такие же пустые, как у всех, кого слишком рано научили быть оружием.

Кровь была на полу.

На страницах.

На его губах.

Она сидела у стены, прижимая ладонь к порезу. Глаза широко открыты. Не от страха перед ним — нет. Это было бы проще.

От знания.

Она увидела, что опасность была не в клыках.

А в том, что мир рано или поздно приходит за тем, кто прячется рядом с чудовищем.

— Я не хотел, — сказал он.

Её лицо дрогнуло.

И стало лицом Лиры.

— Ты никогда не хочешь, — сказала Лира.

Люциан отступил.

Комната снова изменилась.

Теперь это был дом Кассиана.

Чернила. Травы. Сухая бумага. Дешёвый уголь. Огонь за стеной. Маленькая Лира, которую он вытаскивает из горящего прошлого, пока она рвётся назад за записями отца.

Потом взрослая Лира.

Её зелёные глаза.

Её усталость.

Её руки, держащие печати нового мира.

И на её горле — след его губ из чужого воспоминания.

Нет.

Не след.

Сон лгал.

Сон смешивал.

Сон знал, что для вины не имеет значения точность.

Вина не работает как хроника.

Она берёт два лица, две комнаты, две боли — и сшивает их одной кровью.

— Нет, — сказал Люциан.

Голос Рейвиса ответил отовсюду:

— Как удобно звучит.

Он обернулся.

Никого.

Только окно.

Дождь.

Страницы.

Лира подошла ближе.

Или та девушка.

Или обе.

— Тогда почему у тебя кровь на губах?

Люциан поднял руку.

Пальцы были красными.

— Это не твоя.

— Разве рядом с тобой это когда-нибудь имело значение?

— Лира…

— Ты не убиваешь тех, кто подходит близко, — сказала она. — Ты просто приносишь с собой тех, кто сделает это за тебя.

Он закрыл глаза.

Когда открыл, его рука была на её плече.

Не на горле.

Но сон хотел большего.

Сон пытался заставить пальцы сжаться.

Его тело помнило голод. Его память помнила кровь. Его вина знала, где ударить.

Лицо Лиры смешалось с лицом той девушки.

Обе смотрели на него.

Обе живые.

Обе слишком близко.

Рейвис стоял у стола и листал рукопись.

— Вампиры, которые не хотят быть чудовищами. Люди, которые любят их за тайную боль. Как трогательно. Как лживо.

— Я не убил её.

— Которую?

Люциан не ответил.

Рейвис улыбнулся.

— Вот именно.

Он закрыл рукопись.

Чернила на страницах стали кровью.

— Ты всегда хотел отличаться от нас, Люциан. Но ты просто научился дольше выбирать красивые слова перед голодом.

— Нет.

— Нет?

Рейвис шагнул ближе.

Комната стала залом Морвата и снова комнатой над книжной лавкой. Лира стояла у окна, но волосы её становились волосами той девушки. Потом снова Лира. Потом обе. Кровь на её запястье. Чернила на пальцах. Вино на губах. Печати на ладонях.

— Ты не должен был быть рядом, — сказала она.

Он не знал, кто именно это сказал.

И это было хуже всего.

— Я пытался защитить.

— Ты всегда пытаешься.

Он сделал шаг к ней.

Она отступила.

Не из страха.

Из знания.

Люциан попытался произнести имя.

Лира.

Но рот наполнился кровью, чернилами и вином.

Брина снова была ребёнком.

Она поняла это по колёсам.

Не по росту. Не по рукам. Не по голосу.

По колёсам.

Скрип обоза был звуком её детства. Дерево по грязи. Железо по камню. Лошадиное дыхание. Мужские голоса впереди. Запах мокрой кожи, сена, кислого пота, хлеба, завёрнутого в грубую ткань.

Отец шёл рядом с телегой.

Не кровь.

Отец.

Тот, кто поднимал её на козлы, когда дорога была ровной. Тот, кто учил смотреть не на колёса, а на уши лошади. Тот, кто говорил мало, но всегда так, будто каждое слово можно положить в карман и достать зимой.

— Не бойся дороги, — сказал он.

Она сидела на краю телеги и болтала ногами.

Маленькая.

Слишком маленькая.

— Я не боюсь.

— Боишься.

— Нет.

— Хорошо. Тогда бойся правильно.

Она нахмурилась.

— Это как?

Отец посмотрел на лес.

— Так, чтобы страх смотрел туда же, куда глаза.

Она не поняла.

Тогда.

Теперь понимала.

Слишком поздно.

Лес стал тише.

Колёса продолжали скрипеть.

Потом одна лошадь вскинулась.

Потом кто-то крикнул.

Потом всё случилось слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Люди из леса.

Грязные плащи.

Ножи.

Смех.

Удар по первому вознице.

Кровь на колесе.

Отец схватил её за плечо.

— Под телегу.

— Папа…

— Под телегу!

Она упала в грязь, забилась между колёсами, прижалась к холодной оси и видела только ноги.

Сапоги.

Кровь.

Падающую сумку.

Руку, которая перестала двигаться.

Потом она увидела его.

Керн Тарвик.

Костолом.

Она знала это имя.

Не тогда, может быть.

Позже.

Из обрывков разговоров, из шёпота взрослых, из тех дорожных слухов, которые ползут быстрее обозов. Костолом. Главарь, чьи удары могли ломать кости так же легко, как другие ломают сухие ветки.

Он был огромным мужчиной с тяжёлыми руками, широкими плечами и лицом, на котором насилие было не вспышкой, а привычкой. Он ударил одного из обозников так, что тот упал без звука. Потом пнул другого в колено, и хруст кости прорезал шум громче крика.

Костолом.

Отец Брины встал перед ним.

С ножом.

Маленьким дорожным ножом против человека, который держал банду страхом.

— Груз забирай, — сказал отец. — Людей оставь.

Керн улыбнулся.

— Ты торгуешься тем, что уже не твоё.

— Девочку не тронешь.

Брина перестала дышать.

Керн посмотрел вниз.

Прямо туда, где она пряталась.

Отец ударил первым.

И почти достал.

Почти.

Это почти прожило в ней дольше детства.

Керн отбил руку, ударил отца в грудь кулаком, и Брина услышала, как что-то хрустнуло. Потом нож вошёл под рёбра.

Не красивый удар.

Не быстрый.

Рабочий.

Как мясник.

Отец посмотрел не на Керна.

На телегу.

На неё.

И губами сказал:

не выходи.

Она не вышла.

И всю жизнь ненавидела себя за это.

За спиной Керна стоял молодой парень.

Почти мальчишка.

Тёмные волосы. Худое лицо. Глаза человека, который уже видел слишком много, но ещё мог бы отвернуться от того, во что превращался.

Он смотрел.

Не смеялся.

Не командовал.

Не держал нож.

Просто смотрел.

И ничего не сделал.

Брина запомнила его лицо.

Не имя.

Имени у него в её памяти не было.

Только лицо.

Молодое.Застывшее.Грязное от чужой дороги.Слишком живое, чтобы быть невиновным.Слишком слабое, чтобы стать спасением.

Сон приблизил его глаза.

Она знала, что потом слышала о Костоломе.

Что его кто-то убил.

Что банда сменила хозяина.

Что в грязи дорог такие вещи происходят не ради справедливости, а потому что один хищник однажды решает больше не ходить под другим.

Но кто именно убил Керна Тарвика — она не знала.

И сон не называл имени.

Он только показал тень.

Ночь. Костёр. Мокрая земля. Костолом смеётся, поднимает чашу. Потом кашляет кровью. Кто-то стоит перед ним с ножом. Лицо скрыто дымом. Рука молодая. Движение быстрое, грязное, не похожее на честный поединок.

Костолом падает.

Люди вокруг понимают, что дорога сменила хозяина.

Брина попыталась закричать.

Но снова стала маленькой.

Снова под телегой.

Снова отец умирал на грязи.

— Нет, — сказала она. — Нет, я уже прошла это.

Голос Рейвиса ответил мягко:

— Прошла? Нет. Ты просто научилась быстрее бегать вокруг раны.

Дорога исчезла.

Она стояла в доме на Севере.

Холодный свет.

Женщина у очага.

Мать.

Та, которую она знала.

Та, с которой последние годы стали плохими, острыми, полными невысказанного. Женщина, которая выжила после смерти мужа, но словно оставила лучшую часть себя на той дороге. Она не перестала быть матерью, но стала человеком, рядом с которым любовь царапала.

— Ты опять уходишь, — сказала женщина.

— Я должна.

— Ты всегда должна туда, где тебя убьют.

— Я стала тем, кто не даст убить других.

— Ты стала тем, кто не возвращается домой.

Брина сжала кулаки.

— У нас больше нет дома.

Женщина отвернулась.

И Брина сразу пожалела.

Даже во сне.

Особенно во сне.

Потому что где-то далеко, на настоящем Севере, эта женщина всё ещё могла быть жива. Колючая, сломанная, неправильная, но живая. И Брина злилась на неё, обижалась, не писала, не говорила лишнего — и всё равно боялась, что однажды вернётся слишком поздно.

Как всегда.

Дом погас.

И появилась другая комната.

Тёплая.

Тихая.

Слишком мягкая для памяти Брины.

На кровати лежала бледная женщина. Влажные от боли волосы прилипли к вискам. Лицо было почти прозрачным, но она улыбалась.

На руках у неё был младенец.

Совсем маленький.

Завёрнутый в светлую ткань.

Брина не знала эту женщину.

Не могла знать.

И всё равно внутри что-то дрогнуло так глубоко, будто память существовала раньше слов.

Женщина держала ребёнка осторожно, будто боялась сломать не его, а саму возможность будущего.

— Живи, маленькая, — прошептала она.

Брина сделала шаг.

— Кто ты?

Женщина подняла глаза.

Улыбнулась ей.

Так грустно, что Брина вдруг поняла: эта улыбка не из прошлого.

Это прощание.

— Кто ты? — повторила она.

Младенец заплакал.

Женщина начала исчезать.

— Нет!

Брина рванулась.

Рывок Узла не сработал.

Она снова была ребёнком.

Снова слишком поздно.

Снова не успела.

Люциан очнулся не полностью.

Зал Морвата вернулся кусками.

Стол.

Кровавый свет.

Смех Хельвара.

Фиолетовые глаза Саэрис.

Рейвис, сидящий в кресле с чашей в руке.

Брина стояла на коленях, держась ладонью за пол. Её трясло. Не от страха. От того, что тело пыталось вырваться из чужой памяти, но память держала крепче цепей.

Люциан сам был на колене.

На губах — кровь.

Своя.

Или нет.

Он попытался сказать имя Лиры.

Не смог.

Во рту стоял вкус чернил, вина и человеческой крови, которую он пил много лет назад по чужому согласию, а теперь вспоминал как собственное преступление.

Рейвис смотрел на них с ленивым, почти сонным удовольствием.

— Удивительно, — сказал он. — Как много можно узнать о новых существах, просто напоив их старой кровью.

Брина подняла голову.

Глаза её были мокрыми.

Но злыми.

Живыми.

— Я… убью тебя.

Голос сорвался.

Рейвис улыбнулся.

— Вот это уже лучше. Я начал бояться, что Каэль сделал из вас слишком благородных.

Хельвар встал, шатнувшись.

— Дай мне её. Я посмотрю, как быстро бегает этот новый зверёк, когда ему ломают ногу.

Рейвис даже не повернулся.

— Сядь.

— Рейвис…

— Сядь, Хельвар.

В голосе ничего не изменилось.

Но Хельвар сел.

И Люциан понял окончательно: главный предатель Севера здесь был не союзником.

Не гостем.

Не военачальником.

Игрушкой.

Грубой, сильной, отвратительной игрушкой, которую Рейвис держал рядом, пока та могла смешить или пугать других.

Саэрис стояла у края стола.

Её крылья медленно дрожали.

Люциан посмотрел на неё и увидел, что она тоже смотрит на чашу.

Не на него.

Не на Брину.

На чашу.

С отвращением?

Нет.

Саэрис почти не выражала ничего.

Но в этой почти пустоте было напряжение.

Рейвис заметил.

— Тебе не нравится мой метод? — спросил он.

Саэрис подняла глаза.

— Метод работает.

— Я спросил не это.

Она молчала.

Зал затих.

Даже люди с чашами перестали пить.

Фиолетовый свет в глазах Саэрис стал глубже.

— Город слушает, — сказала она.

Рейвис улыбнулся.

Холодно.

— Пусть слушает. Это всё ещё мой дом.

Саэрис не ответила.

И именно поэтому стало ясно: она не согласилась.

Рейвис отвернулся первым.

Почти незаметно.

Но Люциан увидел.

Он увидел слишком многое для пленника, который едва держался на ногах.

Саэрис изменилась.Рейвис устал от собственной жестокости.Хельвар был игрушкой.Люди в зале пили от страха.Мира не пила.Серафин не было.И Веларион слушал не Рейвиса одного.

Это были не спасительные знания.

Пока нет.

Но в городе, который пытался сделать из них пищу, любая трещина была оружием, если дожить достаточно долго, чтобы поднять его.

Рейвис поставил чашу на стол.

— Уведите Арамира.

Брина попыталась встать.

Не смогла.

Саэрис шагнула к ней.

Люциан поднялся, несмотря на боль.

— Нет.

Рейвис посмотрел на него.

— Велкарис.

— Я сказал нет.

— Ты сказал много лишнего за одну ночь.

— Она остаётся.

Рейвис долго смотрел на него.

Потом вдруг рассмеялся.

Не громко.

Почти устало.

— Вот за это я всё-таки люблю древние дома. Даже разрушенные, они пытаются диктовать правила в чужом зале.

Он поднял руку.

Саэрис остановилась.

— Хорошо. Пока.

Люциан не поверил.

И правильно сделал.

— Пусть посидит рядом с тобой, — сказал Рейвис. — Мне любопытно, что сломается первым: твой родовой гонор или её новая природа.

Брина выдохнула:

— Твоё лицо.

Рейвис улыбнулся.

— Надеюсь, ты доживёшь до попытки.

Где-то внизу, под залом, металл ударил о металл.

Может быть, дверь камеры.

Может быть, оружие.

Может быть, Джек Морн уже выполнял обещание, данное мёртвому товарищу.

Люциан не знал.

Он только чувствовал, как кровь из чаши всё ещё движется внутри него, ищет новые двери, новые имена, новые потери.

И где-то далеко, сквозь тяжёлый слой сна, снова звучал голос Лиры.

Она звала его.

Или он сам придумал это, чтобы не сойти с ума.

Люциан попытался ответить.

Но вместо голоса изо рта вышла кровь.

Рейвис Морват поднял свою чашу и тихо сказал:

— Добро пожаловать домой, Велкарис.

ГЛАВА 11

ПУТИ НАЗАД НЕТ

Аронелла вышла из дворца уже готовой к Велариону. На ней была тёмная боевая одежда. Плотная, собранная, без украшений. Ткань не мешала движению. Наручи сидели плотно. Волосы были убраны назад. На плечах и рукавах едва заметно проступали защитные линии Лиры — не светящиеся, не красивые, почти невидимые, пока на них не ложился серый преддождевой свет.

Со стороны она выглядела так, будто уже приняла решение.

Внутри решения не было.

Только движение вперёд, потому что остановиться больше не получалось.

Аронелла спустилась по дворцовым ступеням и задержалась у нижнего пролёта.

Воздух пах дождём.

Небо над Талирионом было тяжёлым. Тучи шли с моря низко, густо, почти без просветов. День ещё не закончился, но свет уже стал тусклым, металлическим, будто мир заранее убрал яркость перед тем, как развернуть новую беду.

Аронелла подняла голову.

И поймала себя на мысли, что это небо похоже на её жизнь.

Серое.Низкое.Без ясного края.

Она знала, зачем идёт в Веларион.

И всё равно боялась.

Не так, как боятся смерти. Смерть была проще. В ней, по крайней мере, есть граница.

Она боялась, что Веларион ждёт именно её. Что Пустому Богу нужна не её смерть, а её шаг. Её живая воля. Её присутствие там, где уже держится то, что когда-то вырвали из неё.

Аронелла закрыла глаза.

И ритуал вернулся.

Не воспоминанием.

Ощущением.

Цепи, разводящие руки в стороны.Металл, удерживающий тело там, где оно уже не хотело оставаться телом.Чаши с кровью.Голос Малвериса над формулами.Холодное торжество Рейвиса.Тьма, касающаяся её не болью даже.

Отсутствием.

Будто к ней прикоснулось место, где жизнь никогда не должна была появляться.

Из неё тогда тянули не просто силу.

Часть её самой.

То, что она не умела объяснить даже себе. То, из-за чего мир внутри неё прежде звучал целым, глубоким, древним, а после ритуала стал звучать с трещиной.

Она помнила, как почти забыла имя.

И как где-то внутри, там, где уже не оставалось ни королевы, ни Первородной, ни Велкарис, прозвучало:

Sael ven, Aronella.

Мы помним тебя, Аронелла.

Она открыла глаза.

Перед ней был Талирион.

Не Ваэль-Терон.Не Сердцевинный Канал.Не Веларион.

Город людей.

Раненый. Мокрый. Испуганный. Живой.

Аронелла медленно пошла вниз, к улицам, где воздух был свободнее дворцовых стен.

Она не собиралась никуда идти специально. Не искала Боруна, не шла к «Сломанному якорю», не хотела ещё одной торжественной сцены перед дорогой. Ей просто нужно было несколько минут, в которых никто не смотрит на неё как на ответ.

Люди расступались.

Кто-то узнавал её и замирал. Кто-то смотрел на боевую одежду. Кто-то шептал имя. Аронелла почти не слышала.

Сейчас ей не нужна была вера Талириона.

Ей нужно было не сломаться до выхода.

Первая капля дождя упала на камень у её ног.

Она подумала о Каэле.

Они снова шли рядом к смерти — и снова почти не говорили о том, что действительно имело значение.

Они говорили о Веларионе. О пути. О тех, кто исчез внутри города. О Малверисе и Неварии. О том, сколько Таэланов выдержат след. О том, что делать, если связь оборвётся.

Но не о страхе.

Не о них.

Не о том, что у них всё меньше времени, а война всё равно забирает даже те минуты, которые могли бы принадлежать только живым.

Аронелла вспомнила первое утро рядом с ним.

Его ровное дыхание. Тишину комнаты. То странное ощущение, когда рядом с ведьмаком внутри неё становилось тише. Тогда она ещё пыталась объяснить это кровью Сератиэля, древней связью, памятью, ошибкой, чем угодно — только не собственным выбором.

Но потом вспомнила его слова.

Я за тебя переживаю.

Простые. Почти будничные.

И именно поэтому невозможные.

За неё давно никто не переживал просто так. Не из долга. Не из страха. Не потому, что от неё зависел мир.

А за неё.

Она вспомнила, как обняла его прежде, чем успела понять, зачем. Как тело оказалось честнее разума. Как в том объятии не было ни короны, ни древней крови, ни войны. Только живая женщина, которая слишком долго не позволяла никому стоять так близко.

Потом — ночь после бала.

Люциан исчез за окном, оставив после себя холодный воздух, прошлое и новые вопросы. Каэль стоял в комнате злой не от ревности даже, а от страха, который не хотел называть страхом.

Ты снова ушла.

Он сказал это слишком спокойно.

И именно поэтому она услышала боль.