Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Потому что победа оказалась только передышкой.

Лира работала до темноты.

Она отдавала указания Таэланам, проверяла контуры, усиливала цепи Малвериса и Неварии, пересматривала старые карты арестных мест у Велариона. Эрвен держался рядом, но не слишком близко. После утреннего разговора он стал осторожнее — не слабее, а точнее. Лира это заметила и ничего не сказала.

Иногда молчание было лучшей похвалой, на которую она была способна.

Каэль ушёл к Роану и Эогану.

Аронелла видела их из окна внутреннего двора.

Роан говорил первым, резко, сдерживая больше, чем показывал. Эоган стоял рядом молча, огромный и неподвижный, но даже с расстояния было понятно: приказ остаться ударил по нему не меньше. Каэль говорил недолго. Он вообще редко тратил слова там, где решение уже принято.

Потом Роан опустил голову.

Эоган кивнул.

И оба остались стоять, когда Каэль ушёл.

Аронелла смотрела на него, пока он шёл через двор.

Он не поднял глаз к её окну.

И она не знала, легче ей от этого или больнее.

Борн вечером отправил первые распоряжения по Талириону.

Часть северян оставалась у временного совета.

Часть людей переводилась к портам.

Часть — к дорогам на северо-запад.

Илар начал отбор союзных вампиров, способных выдержать близость человеческого войска и будущую дорогу к Велариону. Это звучало почти просто.

На деле было одним из самых трудных дел нового мира.

Вампиры и люди могли стоять рядом после речи Аронеллы.

Могли вместе держать стену.

Могли даже передавать друг другу воду, оружие, бинты.

Но идти одной армией к городу, где кровь станет оружием против них всех, — это было другое.

Ночью Талирион снова стал тихим.

Лира не хотела спать.

Но тело решило иначе.

Она уснула над картой, сидя за столом в комнате Таэланов, и проснулась только потому, что Эрвен осторожно вытащил из-под её локтя чернильницу, пока та не упала на карту.

— Я не спала, — сказала она сразу.

— Конечно.

— Я думала.

— Очень убедительно. Особенно с закрытыми глазами.

Она посмотрела на него мутным взглядом.

— Ты стал слишком смелым после утреннего нет.

— Возможно, это временное состояние.

— Постарайся выжить, пока оно не прошло.

Эрвен улыбнулся.

Ненадолго.

Потом стал серьёзным.

— Ты опять боишься сна?

Лира хотела ответить колко.

Не получилось.

Она посмотрела на карту Велариона.

— Да.

Эрвен не сказал не бойся.

За это она снова была благодарна.

— Тогда я посижу за дверью, — сказал он.

— Это не поможет.

— Возможно. Но дверь будет знать, что она не одна.

Лира медленно повернулась к нему.

— Ты сейчас пытался пошутить или сказать что-то трогательное?

— Я сам ещё не решил.

Она неожиданно улыбнулась.

Устало.

Почти незаметно.

— Иди, Эрвен. Я посплю немного. Если начну кричать, не входи сразу.

Он стал серьёзным.

— Почему?

— Потому что я могу ударить печатью раньше, чем пойму, где нахожусь.

— Тогда я постучу.

— Очень разумно.

— Лира.

Она подняла глаза.

Он будто хотел сказать что-то ещё.

Не сказал.

И это было правильно.

— Спокойной ночи, — произнёс он.

Она усмехнулась.

— В нашем случае это звучит как дерзкое пророчество.

— Тогда просто: до утра.

— До утра.

Он вышел.

Лира осталась одна.

Села на край узкой постели, сняла браслеты, один за другим, и положила их рядом так, чтобы дотянуться в любой момент.

Потом легла.

Закрыла глаза.

Сначала ничего не было.

Потом где-то далеко снова прозвучал голос Люциана.

Она не разобрала слов.

Только поняла, что он зовёт не её.

И от этого стало хуже.

Вторая ночь до Велариона пришла быстрее, чем должна была.

Аронелла стояла на крытой галерее восточного крыла и смотрела на город.

Талирион больше не прятался целиком.

В некоторых окнах горел свет. У разрушенного фонтана кто-то оставил маленькие свечи в память о погибших. На стенах стояли смешанные посты: северяне, талирийцы, люди Ордена, вампиры Илара. Они ещё не доверяли друг другу полностью.

Но уже учились различать, где рядом стоит враг, а где — просто тот, кого слишком долго учили бояться.

Это было мало.

Но мир часто начинался именно с малого.

За её спиной послышались шаги.

Она не обернулась сразу.

Знала.

Каэль остановился рядом.

Не слишком близко.

Не слишком далеко.

И это расстояние снова оказалось больнее, чем должно было.

Некоторое время они молчали.

Внизу северянин передал факел вампиру из отряда Илара. Тот взял его осторожно, как берут вещь, которую могут вырвать обратно. Северянин не вырвал.

Просто пошёл дальше.

— Завтра, — сказал Каэль.

— Да.

— Лира держится хуже, чем показывает.

— Знаю.

— Малверис будет искать возможность стать полезнее, чем мы позволили.

— Знаю.

— Невария может сорваться, если увидит Саэрис.

— Знаю.

Он повернул голову.

— Ты всё знаешь?

Аронелла почти улыбнулась.

— Нет. Просто стараюсь не перебивать тебя там, где ты прав.

Он смотрел на город.

— Это опасная привычка.

— Быть правым?

— Молчать, когда хочешь сказать другое.

Она повернулась к нему.

Вот теперь.

— Тогда скажи другое.

Каэль не сразу ответил.

В свете далёких факелов его лицо казалось резче. Усталость легла в скулы, в тень под глазами, в линию губ. Он слишком долго был тем, кто идёт первым туда, куда другим нельзя. И теперь, когда перед ними стоял город, желающий не просто убить Аронеллу, а заставить её выбрать, эта привычка становилась почти невыносимой.

— Не здесь, — сказал он.

Слова могли бы ранить.

Но голос — нет.

В голосе было обещание.

Слабое.

Неоформленное.

Но настоящее.

Аронелла кивнула.

— До Велариона?

— До Велариона.

Они снова замолчали.

Иногда этого было достаточно, чтобы не потерять путь друг к другу окончательно.

Внизу Талирион дышал.

На Севере Рунар уже должен был идти к Рагнару.

Через месяц оставшиеся силы Варкуна должны были стоять у Велариона.

Не ради мести.

Не ради славы.

Ради внешнего круга.

Ради обратного ритуала.

Ради последней попытки вырвать из Пустого Бога то, что он украл из самой основы Аронеллы.

В камерах Малверис и Невария ждали утра в усиленных цепях.

Лира, возможно, снова боролась со сном.

Ордрас где-то в глубине дворца готовил дальний контур, по которому нельзя будет пройти без боли.

А Веларион молчал.

Молчал так, будто слышал каждое их решение.

Аронелла посмотрела на тёмный горизонт.

Две ночи.

Одна уже почти прошла.

Вторая ждала впереди.

А за ней — город, который больше не был просто городом.

ГЛАВА 10

ЧАША МОРВАТА

ВеларионМорватский квартал

Веларион больше не гнался за ними.

И от этого становилось хуже.

Люциан понял это не сразу. Сначала он думал, что город просто затих после последней схватки, что искажённые потеряли их след, что верминоры ушли в глубокие улицы, прислушиваясь к чему-то большему, чем бег нескольких выживших среди камня, крови и чужого закона.

Но потом он заметил повторение.

На каждом перекрёстке им оставляли один свободный путь.

Не безопасный.

Свободный.

Слева слышался скрежет зубов. Справа — мокрый шорох по камню. Позади, в глубине улицы, иногда вспыхивали слишком низкие глаза. Впереди же всегда оставалось пространство: переулок, арка, лестница, двор, полоса мостовой между двумя домами, где тени лежали чуть ровнее.

И они шли туда.

Не потому что выбирали.

Потому что все остальные пути закрывались.

Джек Морн понял это почти одновременно с ним. Старый ведьмак не сказал ничего, только крепче перехватил меч и посмотрел на Люциана так, как люди старой школы смотрят на худшую правду: без удивления, но с раздражением.

Маэрон тяжело дышал между Гарреном и Севреном. Его лицо стало серым. Рана, которую они перевязали наскоро после смерти Ульрика, не закрывалась как должна. Кровь уже не текла потоком, но проступала тёмными пятнами сквозь ткань, слишком густая, почти чёрная в свете искажённых фонарей.

Он знал, что Ульрик мёртв.

Все знали.

Веларион не оставил им милосердия незнания.

Ульрик умер быстро, ясно, почти рабоче — так, как и жил старый дозорный: успев предупредить, ударить, оттолкнуть другого и уйти на третьем ударе сердца. Люциан не хотел возвращаться к этому взглядом, но город будто держал смерть Ульрика рядом, в воздухе, в шаге, в каждом скрежете верминоров над крышами.

Маэрон молчал не потому, что не понимал.

Потому что уже тратил остатки сил на дыхание.

Вейра шла рядом с Бринoй. Её золотые контуры были почти погашены, но не исчезли полностью: тонкая линия держалась на пальцах, на запястьях, у ключиц, будто она не позволяла себе ни на миг остаться просто человеком в городе, который больше не признавал человеческую форму достаточной защитой.

Кайриса шла последней.

Её руки были обожжены до локтей.

Не огнём.

Собственной магией, которую она слишком часто вытаскивала из себя за последние часы. Она молчала так долго, что это начинало тревожить сильнее её обычной резкости.

Брина хромала едва заметно. Не от раны — от перегрузки. Её Рывок Узла спас их уже дважды, но каждый раз оставлял след в мышцах, дыхании, координации. Она держалась прямо, зло, с тем выражением лица, которое упрямые люди надевают, когда тело уже просит остановиться, а гордость отвечает ему грубостью.

— Мы не идём, — тихо сказал Джек.

Люциан не повернул головы.

— Знаю.

— Нас ведут.

— Знаю.

— Хорошо, что знаешь. Я уже начал бояться, что среди нас один я старый и неприятно внимательный.

— Ты не один.

— Старый?

— Неприятно внимательный.

Джек коротко хмыкнул.

Даже это прозвучало устало.

Веларион вокруг них был не просто разрушен.

Разрушенный город сохраняет прошлую форму, даже когда лежит в пыли. Улица остаётся улицей. Дом — домом. Площадь — площадью. Человек может увидеть, где было окно, где дверь, где когда-то стояла лавка или детская качель.

Здесь всё было иначе.

Они вошли в квартал, которого Люциан не помнил.

И это было невозможно.

Веларион был старым городом. Даже когда люди перестраивали его после падения прежних эпох, даже когда короли Аурелии накладывали на него свои гербы, площади и законы, под всем этим всё равно оставалась древняя костная структура: линии дорог, каменные оси, старые фундаменты, память о прежних домах.

Но восточный квартал теперь выглядел так, словно Рейвис Морват не просто занял часть города.

Он вырастил в нём собственный двор.

Новые здания поднимались там, где раньше должны были стоять купеческие дома, склады, закрытые сады и административные крылья старой Аурелии. Теперь здесь были высокие тёмные фасады, острые арки, длинные балконы с зубчатыми краями, стены из камня слишком свежего, чтобы принадлежать Велариону, и слишком тяжёлого, чтобы быть человеческим.

Архитектура пыталась говорить древним языком власти.

Но Люциан слышал фальшь.

Это не был старый вампирский мир.

Это был сон Рейвиса Морвата о нём.

Слишком новый.Слишком нарядный.Слишком уверенный в собственной вечности.

Камень был тёмным, но не чёрным, как в Чёрном Шпиле. В нём жил багровый отлив, будто в раствор добавляли кровь. Окна были высокими, узкими, с тяжёлыми переплётами, похожими на рёбра. Над некоторыми дверями висели знаки Морвата — не древние, а свежевырезанные, с той надменной тщательностью, с какой новый властитель заставляет камень притворяться родовой памятью.

Люциан медленно перевёл взгляд с одной башенки на другую.

Когда-то вампирские дома строили не только для устрашения. В их архитектуре была память, музыка, гордость, попытка говорить со временем на языке камня.

Здесь была только воля присвоить прошлое.

Рейвис возвёл себе личный дворец в городе, который больше не принадлежал даже ему до конца.

И это было видно.

В стенах Морвата уже проступали чужие багровые прожилки. Некоторые арки меняли угол, если смотреть слишком долго. По фасадам шли тонкие линии, похожие на сосуды под кожей. Новые здания ещё держали форму двора, но Веларион — или то, что теперь жило под именем Велариона, — уже начинал вписывать в них свой закон.

— Не помню этого места, — сказала Брина тихо.

— Его не было, — ответил Люциан.

— Быстро строят.

— Когда у тебя достаточно рабов, крови и тщеславия, камень начинает торопиться.

Кайриса сзади мрачно усмехнулась.

— Приятно, когда древний вампир ругает чей-то вкус. Значит, мы точно идём туда, где нас убьют дорого.

Вейра подняла глаза к новым фасадам.

— Это не вкус. Это заявление.

Люциан кивнул.

— Да. Рейвис хотел, чтобы Веларион запомнил: дом Морват здесь не прячется. Он правит.

Джек глухо сказал:

— Плохая новость?

— Очень.

— Хорошая?

Люциан посмотрел на слишком прямую линию фонарей впереди.

— Тщеславие всегда оставляет вход.

Маэрон вдруг споткнулся.

Гаррен удержал его.

— Держись, — сказал он глухо.

Маэрон попытался ответить, но вместо слова выдохнул кровь.

Джек обернулся.

На мгновение в его лице исчезла вся сухая злость, вся привычная жёсткость, все старые ведьмачьи шипы. Остался только человек, который слишком много раз видел, как товарищ начинает уходить не сразу, а по частям.

— Ещё немного, — сказал Джек.

Маэрон посмотрел на него мутно.

— Ты сам в это не веришь.

— Заткнись и иди.

— Вот теперь верю, что ты переживаешь.

Севрен нервно усмехнулся.

Смех оборвался почти сразу.

Где-то над ними хлопнули крылья.

Не птичьи.

Слишком широкие.

Слишком тяжёлые.

Люциан поднял голову.

На карнизе нового морватского здания сидела фигура.

Сначала она была только частью тьмы.

Потом тьма раскрылась.

Крылья, сложенные за спиной, медленно дрогнули и расправились в стороны. Не как у птицы. Не как у обычной летучей мыши. В них было что-то хищное, вытянутое, почти красивое в своей неправильности: тонкие перепонки, тёмные жилы, острые изгибы костей, края, будто вырезанные из ночи.

Саэрис.

Люциан узнал её сразу.

И всё равно на мгновение не смог принять увиденное.

Когда-то её волосы были светло-пепельными издалека, но вблизи отдавали глубоким вином — тёмно-красным, почти кровавым отблеском. Этот оттенок подходил ей слишком точно: красота дома Морват, кровь, игра, дорогая испорченность. Волосы ниже плеч, мягкие, густые, обычно распущенные так, будто она прекрасно знала, как взгляд задерживается на каждом движении прядей.

Теперь они почернели.

Не полностью.

В тяжёлых, потемневших прядях всё ещё тлел винный отлив, будто прежнюю Саэрис не уничтожили до конца, а замуровали под слоем чужой тьмы. Свет фонарей касался её волос, и в чёрном вспыхивали глухие бордовые искры — не живые, а словно память о живом.

Глаза тоже изменились.

Не тёмно-вишнёвые. Не кроваво-янтарные. Не те, которыми она когда-то смотрела так, будто выбирала, соблазнить человека, унизить или сделать и то и другое одной фразой.

Фиолетовые.

Ровные.Холодные.Почти пустые.

Люциан помнил Саэрис другой.

Опасной — да.Жестокой — возможно.Но живой.

Она умела улыбаться так, что угроза становилась приглашением, а приглашение — ловушкой. Умела говорить мягко и резать глубже ножа. Умела быть отвратительно живой в мире, где Морват веками учили детей заменять любовь силой.

Когда-то она заигрывала с ним не потому, что хотела любви.

Саэрис вообще не умела хотеть любви без власти.

Но она играла. Проверяла. Подходила ближе. Смотрела на него так, словно старый Велкарис был одновременно вызовом, забавой и чем-то, что раздражало её именно своей неподатливостью. Она могла говорить об опасности так, будто предлагала вино. Могла улыбаться у самой границы угрозы. Могла задеть фразой так точно, что Люциану приходилось молчать, чтобы не показать, куда попали.

Теперь в ней не осталось игры.

И это было страшнее крыльев.

Она спрыгнула вниз.

Не упала.

Скользнула.

Крылья поймали воздух, развернули её тело почти бесшумно, и Саэрис опустилась на мостовую в нескольких шагах впереди. Камень под её ногами треснул, но она даже не согнула колени так, как должен был бы согнуть живой человек после такого падения.

Брина подняла клинок.

Кайриса вспыхнула жаром.

Джек встал чуть впереди Маэрона.

Люциан не двинулся.

Он смотрел на Саэрис.

И видел, что с ней случилось.

Не просто сила.

Не просто новая форма.

Потеря.

Красивая, хищная, почти завораживающая потеря самой себя.

— Велкарис, — сказала Саэрис.

Голос тоже изменился.

Он был её.

И не её.

Раньше в её голосе всегда оставалось что-то личное: насмешка, сладость, раздражение, азарт. Теперь слова выходили ровно. Слишком ровно. Как приказ, которому придали красивый рот.

— Морн. Таэланы. Арамир.

Брина чуть повела плечом.

— Люблю, когда меня называют так, будто считают товар в накладной.

Саэрис не посмотрела на неё сразу.

Это было страшнее любой угрозы.

Словно слова Брины просто не нашли в ней места, куда могли бы ударить.

— Дом Морват ждёт, — произнесла она.

Джек сплюнул кровь на мостовую.

— Гости обычно приходят сами.

Саэрис медленно повернула к нему голову.

— В Веларионе уже никто не приходит сам.

Кайриса подняла руку.

— А если мы откажемся?

Крылья Саэрис чуть раскрылись за спиной.

В ту же секунду на крышах, в окнах, в провалах улиц появились глаза.

Много.

Слишком много.

Не все вампирские.

Часть — человеческие, уже мутные от искажения. Часть — низкие, паучьи, с сухим металлическим блеском. Где-то за стеной прошёл скрежет, от которого зубы болезненно откликнулись в челюсти.

Верминоры.

Брина очень тихо выругалась.

Саэрис сказала:

— Тогда вас донесут.

Ни угрозы.

Ни наслаждения.

Просто порядок действий.

Люциан сделал шаг вперёд.

— Ты принесла не только приглашение.

Фиолетовые глаза остановились на нём.

На миг ему показалось, что за этим светом что-то дрогнуло. Не прежняя Саэрис. Не совсем. Но тень привычки — та самая, с которой она раньше любила, когда её видели точнее, чем она позволяла.

— Весть, — сказала она.

Джек поднял голову.

Вейра выпрямилась.

Даже Маэрон будто попытался дышать тише.

— От кого? — спросил Люциан.

Саэрис ответила:

— От Пустого Бога.

Тишина стала плотной.

Не страх.

Понимание.

Это имя не должно было звучать на улице как обычное сообщение. Но Саэрис произнесла его без дрожи, без благоговения, без внутренней живости. Так говорят не о боге.

Так передают распоряжение.

— Талирион взят, — сказала она. — Дамерион Морват мёртв.

Брина резко вдохнула.

Кайриса повернула голову к Вейре.

Гаррен сжал плечо Маэрона чуть сильнее.

Джек посмотрел на Люциана.

Люциан не позволил себе улыбнуться.

Не здесь.

Не при Саэрис.

Не среди верминоров, морватских вампиров и нового двора Рейвиса.

Но внутри что-то холодное, стиснутое, почти мёртвое вдруг ослабло на одну грань.

Талирион взят.

Значит, город не пал под Ирвореном.

Значит, Аронелла, Каэль, Лира и остальные могли быть живы.

Значит, если Саэрис говорит правду, они победили там.

И значит, за ними придут.

Не сразу.

Не легко.

Но придут.

Саэрис смотрела на него.

— Ты услышал.

— Да.

— Тогда иди.

Люциан ещё мгновение смотрел ей в лицо.

— Какая часть тебя принесла эту весть, Саэрис?

В прошлые времена она бы улыбнулась.

Сказала бы что-то острое. Слишком близкое. Слишком точное.

Теперь она только моргнула.

Один раз.

— Та, которая осталась.

И развернулась.

Крылья сложились за её спиной, но полностью не исчезли. Они тащились за ней тёмной мантией, иногда касаясь мостовой острыми краями.

Люциан пошёл следом.

И впервые с начала этого проклятого пути понял, что его пугает не только Веларион.

Его пугало то, что Саэрис больше не была пленницей собственной жестокости.

Она казалась сосудом, который кто-то наполнил не жизнью, а функцией.

Двор Рейвиса Морвата не стоял в Веларионе.

Он врастал в него.

Новые стены поднялись вокруг внутреннего пространства, где когда-то, вероятно, были несколько старых особняков, садов и административных зданий. Теперь всё это исчезло под единым замыслом. Чёрно-багровый камень, высокие арочные переходы, широкая лестница, узкие окна, свисающие с балконов тёмные полотнища с морватским знаком.

Люциан видел в этом отголоски прежних эпох.

Старые вампирские дворы действительно знали величие.

Но там величие рождалось из длительности: камень набирал силу веками, гербы впитывали имена, залы становились настоящими не потому, что их построили огромными, а потому что в них жили решения, смерти, клятвы, музыка, предательство и память.

У Рейвиса всё было иначе.

Его дворец казался созданным не временем, а приказом.

Слишком быстро.Слишком демонстративно.Слишком жадно.

Он хотел выглядеть древним.

И именно поэтому казался новым.

— Скромно, — сказала Кайриса, глядя на фасад.

Вейра посмотрела на неё.

— Для Рейвиса это, вероятно, и есть скромность.

— Тогда я начинаю понимать, почему мир решил закончиться.

Двери дворца были открыты.

Слишком широко.

Как пасть, которая не торопится закрываться.

Саэрис не остановилась.

Они вошли за ней.

Внутри пахло вином, старой кровью, дымом трав и чем-то сладким, почти цветочным. От этого запаха становилось дурно. Он пытался казаться праздником, но под ним лежала гниль.

Зал был полон людей.

И это оказалось страшнее, чем если бы он был полон чудовищ.

Люди сидели за длинными столами, стояли у стен, держали чаши в обеих руках. Кто-то был в хорошей одежде, но с лицом слуги. Кто-то в бывших дорогих тканях, уже грязных и плохо подогнанных. Кто-то выглядел как купец, кто-то как писарь, кто-то как портовый человек, которого слишком быстро нарядили в чужой порядок. У некоторых губы были испачканы тёмным. У некоторых дрожали пальцы.

Они пили.

Не как гости.

Не как верующие.

Как те, кому однажды объяснили, что отказ тоже является выбором.

Теперь они поднимали чаши сами.

И от этого становилось хуже.

Это было не пиршество.

Не тот великий пир, который, видимо, ещё только готовился для более важной добычи.

Это было застолье.

Вечер Рейвиса.

Репетиция чужой покорности.

Вдоль столов ходили слуги. Несколько мужчин, две женщины, один мальчик лет четырнадцати с почти белым лицом. И девушка.

Люциан заметил её потому, что она улыбалась.

Слишком мягко.

Слишком быстро.

Так улыбаются люди, которые давно поняли: дружелюбие иногда спасает лучше ножа.

Она несла поднос с вином и чистыми кубками. Тёмные усталые глаза, простое платье, волосы убраны так, чтобы не мешали. Она не смотрела на Саэрис. Не смотрела на того, кто сидел в глубине зала. Она смотрела на руки людей, которым подавала напитки, и всякий раз чуть наклоняла голову, будто извинялась за то, что существует рядом с их страхом.

— Мира, — тихо сказал кто-то у стены. — Сюда.

Девушка повернулась.

Люциан запомнил имя, сам не зная почему.

Мира.

Она подала кубок пожилому человеку с трясущейся челюстью. Тот схватил его так резко, что вино плеснуло на стол. Мира не вздрогнула. Только улыбнулась ещё мягче.

Сама она не пила.

Люциан заметил это.

И заметил, как она боялась того, что подносила другим.

— Ах, — сказал голос из глубины зала. — Всё-таки дошли.

Рейвис Морват сидел не на троне.

Это было первое, что показалось Люциану неправильным.

Рейвис сидел в кресле у дальнего стола, боком, почти развалившись, как человек, утомлённый не войной, а слишком долгим вечером. На нём была богатая тёмно-бордовая одежда, расшитая чёрной нитью. Слишком нарядная для осады. Слишком мягкая для правителя города, в котором улицы пожирали людей. На пальцах — кольца. В руке — чаша. Волосы уложены небрежно, но с той небрежностью, которая требует времени и чужих рук.

Он выглядел разряженным.

Расхоложенным.

Почти скучающим.