Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

— Если бы Аларик остался жив, — продолжил он, — он продолжил бы пить кровь Пустого Бога. Уже не по своей воле. Его тело переделали бы. Его разум сломали бы окончательно. Он стал бы одним из Искажённых. Или чем-то, что вы бы не смогли убить быстро, потому что продолжали бы видеть в нём человека.

Борн молчал.

— Он понимал это, — сказал Малверис. — Лучше многих. Всё, что с ним случилось за эти два года, уже не позволило бы ему вернуться к обычному миру. Но перед смертью он знал одно: его жена и сын под защитой Севера. Это удержало в нём человека дольше, чем все наши печати.

Борн стоял напротив него.

Огромный.

Тёмный.

Неподвижный.

— Аларик был лучше тебя, — сказал он наконец. — Лучше меня. Лучше многих в этой комнате. И точно не заслужил, чтобы его последнюю волю передавал ты.

— Да.

— Не ищи в этом прощения.

— Не ищу.

— Если бы ты не был сейчас полезен, я бы казнил тебя сам.

Малверис склонил голову.

— Я бы не спорил.

Борн посмотрел на него ещё мгновение.

Потом отступил.

Но у окна больше не встал.

Остался ближе.

Как человек, который решил: если суд всё же сорвётся в казнь, путь до пленника должен быть коротким.

Аронелла почувствовала, как тяжесть комнаты изменилась.

Теперь Малвериса ненавидела не только Лира.

Не только те, кто помнил ритуал.

Не только сама Аронелла, у которой украли часть сущности.

Теперь в зале стоял Аларик.

Мёртвый.

Но всё ещё требующий, чтобы его смерть не стала красивым аргументом в устах виновного.

— Где Серафина Талирис? — спросила Аронелла.

Малверис, кажется, был благодарен за переход.

Не потому, что стало легче.

Потому что легче уже не могло быть.

— Если её не убили по дороге, она в Веларионе, — сказал он. — Рейвису нужен её титул. Ирворену — её люди. Серафине — иллюзия, что она всё ещё выбирает.

— Она сама пошла к нему? — спросила Аронелла.

— Она заручилась поддержкой Пустого Бога ещё до падения Талириона. Возможно, думала, что использует его страх, чтобы удержать власть. Возможно, убеждала себя, что выбирает меньшее зло.

— Серафина редко выбирала зло потому, что оно меньшее, — сказал Борн.

— Да, — ответил Малверис. — Но люди у власти любят давать своим желаниям более благородные имена.

Аронелла не стала спорить.

— Она не одна, — сказала Невария.

Борн повернулся к ней.

— Кто?

Невария посмотрела на Малвериса.

Тот кивнул едва заметно.

— Предатель Севера, — сказал он.

Воздух в зале стал тяжёлым.

Борн не сразу спросил.

Но все уже знали имя до того, как оно прозвучало.

— Вейраг? — произнёс он.

— Да.

Борн не ударил по столу.

Не выругался.

Не сделал ни одного движения.

И именно поэтому все в комнате поняли: если Вейраг действительно жив, смерть для него будет только концом дороги, но не всей ценой.

— Он в Веларионе? — спросил Борн.

— Скорее всего, — сказал Малверис. — При Рейвисе. Или рядом с ним. Он считает себя достаточно разумным, чтобы выжить при любой власти.

— Значит, неразумен, — сказал Борн.

И больше не добавил ничего.

Аронелла медленно провела пальцами по краю стола.

Серафина.

Вейраг.

Рейвис.

Элдриан.

Саэрис.

Ирворен.

Веларион собирал всех, кто ещё мог стать ножом в чьей-то ране.

— Что с группой Люциана? — спросила она.

Малверис замер.

— Я не знаю.

В этот раз в его ответе было меньше уверенности.

— Думай осторожнее, — сказал Каэль.

— Я не знаю, живы ли они.

Лира побледнела.

Аронелла почувствовала, как внутри неё что-то сжалось, но не позволила лицу измениться.

— Но? — спросила она.

Малверис посмотрел на Неварию.

Та ответила вместо него:

— Если они вошли в Веларион, город уже знает о них.

— Город? — спросил Илар.

— Купол. Искажённые. Морваты, которые всё меньше похожи на Морватов. Всё, что пьёт кровь Ирворена, несёт ему следы. Не мысли так, как их понимаем мы. Скорее направление. Вкус. Нарушение порядка.

Ордрас тихо сказал:

— След живого в чужом сне.

Невария посмотрела на него.

— Да. Похоже.

— Они могут быть живы? — спросила Лира.

Невария не ответила сразу.

Лира сделала шаг к ней.

— Могут?

— Да, — сказала Невария. — Если их ведут как свидетелей. Если хотят, чтобы они увидели что-то. Если Рейвис или Ирворен решили использовать их присутствие.

— Для чего?

— Для вас, — сказал Малверис.

Аронелла посмотрела на него.

— Говори.

— Люциан Велкарис — не случайный пленник, если он жив. Вейра — связь с Лирой и Орденом Трёх Печатей. Джек Морн — старый ведьмачий мир. Брина — Арамир нового порядка. Каждый из них может стать доказательством, рычагом или приманкой. Веларион сейчас не просто убивает. Он расставляет смыслы.

Каэль сжал челюсть.

Брина была его человеком.

Джек — тоже.

И вся старая ведьмачья часть, которую он отправил туда, теперь могла оказаться в руках города, где смерть была не худшим вариантом.

Аронелла снова почувствовала желание обратиться к нему.

Сказать что-то.

Не как королева.

Не как командир союзников.

Как женщина человеку, который сейчас, возможно, представлял лица тех, кого отправил в Веларион.

Но Каэль смотрел на Малвериса.

Закрыто.

Собранно.

Почти безжизненно.

Так люди держат на руках слишком много, чтобы позволить себе раскрыть хотя бы одну ладонь.

Аронелла не позвала его.

Не здесь.

— Что ты предлагаешь? — спросила она Малвериса.

— Не идти прямо к центру.

Борн коротко сказал:

— Удивительно полезно.

Малверис не обиделся.

— В Веларион нельзя войти как в город. Нужно входить как в живое вражеское тело. Не каждый путь, который кажется открытым, ведёт внутрь. Некоторые ведут туда, где вас хотят видеть. Некоторые — туда, где вас хотят сломать до того, как вы поймёте, что уже пришли.

— Ты знаешь путь? — спросил Каэль.

— Нет.

— Тогда что ты знаешь?

— Как читать следы Башни. Где Элдриан мог оставить рабочие узлы. Как отличить морватскую засаду от искажённого маршрута. Какие знаки на камне означают, что рядом не улица, а перенастроенный контур. Что нельзя трогать. Где лучше не произносить имён. Когда кровь на стенах — просто кровь, а когда — часть сообщения.

Лира смотрела на него с отвращением.

— Ты говоришь так, будто это ремесло.

— Это и есть ремесло.

— Мерзкое.

— Да.

— И ты гордился им?

Малверис замолчал.

Долго.

— Когда-то — да.

Лира закрыла глаза.

На мгновение.

Потом открыла.

И уже не позволила себе ничего.

Аронелла повернулась к Неварии.

— А ты?

— Я знаю Морватов, — сказала Невария. — Не как противников. Как семью. Это хуже. Я знаю, где Рейвис любит оставлять выход для себя. Кого он считает расходным. Какие приказы он отдаёт вслух и какие — так, чтобы потом сказать, что его неправильно поняли. Я знаю Саэрис. Или знала. Знаю, как она охотилась раньше. Возможно, пойму, что от неё осталось теперь.

Илар сказал тихо:

— Ты готова вести нас против собственного дома?

Невария посмотрела на него.

— Моего дома больше нет.

— Осталась кровь.

— Кровь без выбора — цепь.

Аронелла услышала в этой фразе отзвук чего-то собственного.

Воля крови.

Кровь без выбора.

Старый мир умирал именно там, где одно пытались выдать за другое.

— Вы оба понимаете, — сказала Аронелла, — что помощь нам не делает вас союзниками?

Малверис ответил первым:

— Да.

Невария — следом:

— Да.

— Не очищает.

— Да, — сказала Невария.

— Не отменяет суда.

— Нет, — сказал Малверис.

— Не возвращает умерших.

В этот раз никто не ответил.

Лира смотрела на стол.

Борн — на Малвериса.

Каэль — на Аронеллу, но так, будто позволил себе это только потому, что она сейчас не смотрела на него.

Она всё равно почувствовала.

Почти повернулась.

Почти.

Но решение уже подошло к краю.

— Я хочу услышать всех, кто имеет право возразить, — сказала она.

Борн заговорил сразу:

— Они не заслуживают дороги рядом с нами.

— Да.

— Не заслуживают оружия.

— Его не будет.

— Не заслуживают доверия.

— Его не получат.

— Не заслуживают жизни.

Аронелла посмотрела на него.

— Возможно.

Борн сжал кулак.

— Я не говорю это ради жестокости. Малверису не место среди живых после того, что он сделал. И Невария может сколько угодно говорить о крови матери, но кровь не стирает выборов. Если они пойдут с нами, это будет не милость. Это будет риск.

— Да, — сказала Аронелла.

— И если этот риск убьёт кого-то из наших, их вина станет твоим решением.

Каэль резко посмотрел на Борна.

Но Аронелла подняла руку.

Не останавливая.

Принимая.

— Да, — сказала она.

Борн замолчал.

Он хотел услышать именно это.

Не оправдание.

Не королевскую высоту.

Признание цены.

Илар заговорил вторым:

— Если мы казним их сейчас, часть правды умрёт вместе с ними. Если оставим, часть лжи пойдёт рядом с нами. Я не знаю, что опаснее.

— Ответь как тот, кто должен отвечать за союзных вампиров, — сказала Аронелла.

Илар посмотрел на Неварию.

— Тогда Невария должна идти в цепях. Но живая. Не ради неё. Ради тех, кто ещё может отвернуться от Морвата, если увидит, что новая власть не убивает кровь за имя.

Невария не опустила глаз.

Но Аронелла заметила, как она едва заметно вдохнула.

Ордрас сказал:

— Малверис нужен до Велариона. Возможно, внутри Велариона. После — его знание потеряет часть веса. Это важно помнить.

Малверис чуть склонил голову.

— Благодарю за точность.

— Это не была помощь тебе.

— Я понял.

Лира молчала.

Дольше всех.

Аронелла не торопила её.

Каэль тоже.

В зале будто все поняли: этот ответ нельзя вытягивать силой. Лира должна была сама решить, что скажет в комнате, где стоит человек, связанный с её самой глубокой раной.

Наконец она подняла глаза.

Не на Аронеллу.

На Малвериса.

— Ты пойдёшь в цепях.

Он не ответил.

— Не рядом со мной, если только это не потребуется. Не позади меня без стражи. Не впереди, где сможешь первым увидеть то, что остальные ещё не видят. Ты будешь говорить, когда тебя спросят. Молчать, когда прикажут. И если я почувствую, что ты используешь хоть одну фразу, чтобы сделать свою вину красивее, я сама усилю печати так, что ты забудешь, как выглядит сон.

Малверис слушал неподвижно.

— Понял, — сказал он.

— Нет, — сказала Лира. — Пока услышал. Поймёшь, если доживёшь.

Он склонил голову.

Аронелла посмотрела на Каэля.

Теперь уже открыто.

— Ты?

Он выдержал её взгляд.

Несколько мгновений.

Слишком мало для того, что между ними молчало.

Слишком много для комнаты, полной свидетелей.

— Плохой план, — сказал он.

— Знаю.

— Опасный.

— Знаю.

— Они могут завести нас туда, где нас ждут.

— Да.

— Или сказать правду, которая всё равно окажется ловушкой, потому что враг рассчитывает на нашу способность верить нужной правде.

Аронелла чуть наклонила голову.

— И?

Каэль посмотрел на Малвериса.

Потом на Неварию.

— Но идти к Велариону вслепую хуже.

Аронелла приняла это.

Не как согласие мужчины.

Как решение главы Ордена.

И всё же где-то под ним было другое.

Не высказанное.

Он боялся за неё.

Она чувствовала это так ясно, что почти стало больно.

— Тогда решение принято, — сказала Аронелла.

Малверис поднял глаза.

Невария тоже.

— Вы не прощены, — произнесла Аронелла. — Не оправданы. Не приняты.

Она посмотрела сначала на Малвериса.

Потом на Неварию.

— Но ваша вина ещё нужна живым.

Никто не сказал ни слова.

Даже Борн.

— Вы отправитесь с нами в Веларион, — продолжила она. — В цепях. Под надзором. Без оружия. Без права свободного движения. Любая попытка побега — смерть. Любая ложь, которая приведёт к гибели нашей группы, — смерть. Любая попытка связаться с Рейвисом, Элдрианом, Ирвореном или кем-либо внутри Велариона без моего приказа — смерть.

Невария почти усмехнулась.

— Значит, вы нам не верите.

— Нет, — сказала Аронелла. — Именно поэтому вы ещё живы.

Малверис медленно выдохнул.

— Как союзники? — спросил он.

Аронелла посмотрела на него холодно.

— Как вина, которой ещё не позволили закончиться.

Он принял это.

Лучше, чем принял бы милость.

— Через два дня мы выдвигаемся, — сказала Аронелла. — Все, кто пойдёт к Велариону, должны быть готовы. Лира усилит цепи. Каэль определит охрану и порядок движения. Борн оставит в Талирионе людей, способных удержать временный совет. Илар подготовит тех из союзных вампиров, кто сможет идти рядом с людьми и не сорваться под давлением Велариона.

— А если за два дня Веларион изменится? — спросила Невария.

— Он изменится, — сказал Ордрас.

Все посмотрели на него.

— Тогда зачем ждать? — спросил Борн.

— Потому что путь через сновиденный слой нельзя открыть на ярости, — ответил Ордрас. — А Веларион нельзя брать усталостью вместо подготовки.

Лира кивнула.

— Мне нужно время на контуры. На защиту от купола. На связку с Таэланами здесь. На то, чтобы Талирион не остался слепым, когда мы уйдём.

Каэль добавил:

— Людям тоже нужно время. Две ночи. Не больше.

Аронелла кивнула.

— Две ночи.

Она посмотрела на стражу.

— Увести их. Цепи оставить. Печати усилить. Раны обработать. Пищу давать.

Борн бросил на неё тяжёлый взгляд.

— Щедро.

— Нет, — сказала Аронелла. — Практично. Мёртвые не показывают дорогу.

Малверис не улыбнулся.

Невария тоже.

Когда стражи взяли их под руки, Малверис вдруг остановился.

Не резко.

Достаточно медленно, чтобы его не ударили сразу.

— Аронелла Велкарис.

Каэль тут же сделал шаг.

Печати на цепях вспыхнули.

Малверис поднял скованные руки ровно настолько, насколько позволял металл.

— Я не прошу ничего. Только скажу то, что, возможно, стоит учесть.

Аронелла смотрела на него.

— Говори.

— Ирворен не будет торопиться убить вас. Но он будет торопиться заставить вас выбирать. Это разные вещи.

Аронелла не ответила.

— Уведите, — сказала она.

Стражи вывели Малвериса и Неварию.

Двери закрылись.

Засовы снова прошли по залу низко и окончательно.

Но легче не стало.

Некоторое время никто не двигался.

Потом Борн сказал:

— Я оставлю в городе Хальдара и две сотни северян. Если Вейраг действительно в Веларионе, я иду с вами.

— Нет, — сказала Аронелла.

Он медленно повернул голову.

— Что?

— Ты нужен Талириону и Северу живым. И здесь. Если мы не вернёмся, временный порядок должен удержаться не только на имени Аронеллы Велкарис.

— Вейраг мой.

— Вейраг будет твоим, когда мы вытащим его из тени Ирворена.

Борн смотрел на неё тяжело.

— Ты просишь меня ждать.

— Я приказываю тебе не тратить короля Севера на месть раньше, чем Север переживёт эту войну.

Тишина стала опасной.

Потом Борн медленно усмехнулся.

Без радости.

— Ты всё больше говоришь как королева.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Он отошёл от стола.

— Но ты права.

Это, кажется, стоило ему почти столько же, сколько стоило бы ударить Малвериса и не закончить начатое.

Борн вышел первым.

Илар задержался у двери.

— Я подготовлю вампиров, — сказал он. — Но не обещаю, что все выдержат рядом с тем, что в Веларионе.

— Мне не нужны все, — ответила Аронелла. — Мне нужны те, кто знает, почему идёт.

Илар кивнул и тоже вышел.

Ордрас остался на мгновение.

Его лиловые глаза задержались на Аронелле.

— Он сказал правду не всю, — произнёс он.

— Знаю.

— Но достаточно, чтобы ложь стала опаснее молчания.

— Тоже знаю.

Ордрас склонил голову.

— Тогда мне нужно к Лире. Её контуры будут спорить с куполом ещё до того, как мы подойдём к Велариону.

Лира, которая до этого стояла неподвижно, наконец повернулась.

— Я сама к тебе приду.

— Нет, — сказал Ордрас. — Ты сейчас пойдёшь дышать. Потом придёшь.

Лира хотела возразить.

Но почему-то не стала.

Ордрас вышел.

Лира осталась у стола ещё на несколько мгновений.

Аронелла посмотрела на неё.

— Ты выдержала.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что тогда станет похоже, будто был шанс не выдержать.

Аронелла не ответила.

Лира провела ладонью по лицу.

На одно короткое мгновение она выглядела не главой Ордена, не создательницей печатей, не той, кто держит контуры города.

А девушкой, которая слишком рано научилась говорить с убийцами так, чтобы голос не дрожал.

— Я пойду, — сказала она.

— Лира.

Та остановилась.

— Он не сказал этого вслух, — произнесла Аронелла тихо. — Но он пришёл не только ради Велариона.

Лира не повернулась.

— Не надо.

— Хорошо.

— Не сейчас.

— Хорошо.

Лира вышла.

В зале остались только Аронелла и Каэль.

И семь ламп.

И стол, за которым только что не вынесли приговор, потому что мир снова потребовал отсрочки.

Каэль стоял у двери.

Не уходил.

Аронелла посмотрела на него.

Теперь никто не мешал им сказать хотя бы одно настоящее слово.

Ни Борн.

Ни Лира.

Ни Малверис.

Ни суд.

Только они сами.

И это оказалось почти труднее.

— Каэль, — сказала она.

Он поднял взгляд.

В нём было слишком многое.

Страх.

Усталость.

Злость.

Нежность, которую он так сильно удерживал, что она почти стала болью.

На мгновение Аронелле показалось, что он скажет что-то не о Веларионе, не о цепях, не о маршруте, не о группе Люциана и не о том, как правильно войти в город, который пожирает направление.

Но Каэль только произнёс:

— Я распоряжусь подготовкой.

Она не сразу ответила.

— Конечно.

Он задержался ещё на один удар сердца.

Может быть, хотел остаться.

Может быть, хотел, чтобы она остановила.

Может быть, они оба слишком устали различать желание и долг.

Потом Каэль вышел.

Дверь закрылась тихо.

Не как приговор.

Хуже.

Как продолжение молчания.

Аронелла осталась сидеть за столом и впервые за весь вечер подумала, что иногда молчание между двумя живыми людьми страшнее любой казни.

За стенами восточного крыла Талирион продолжал дышать.

Неровно.

Осторожно.

Но дышать.

А впереди был Веларион.

И вина, которой ещё не позволили закончиться.

ГЛАВА 9

ДВЕ НОЧИ

Лира спала так, будто падала.

Не в сон.

Глубже.

Туда, где тело уже не помнило, как лежит на постели, а разум всё ещё пытался удержать печати, лица, голоса, чужую вину и собственную боль.

Сначала ей снился Веларион.

Не тот, каким он был в памяти.

Тот Веларион она помнила светлым, слишком живым, наполненным голосами, запахом горячего хлеба, влажного камня после дождя и чернилами в доме, где когда-то всё ещё имело смысл. Там был отец. Там была мать. Там были комнаты, в которых смерть казалась чем-то далёким, почти неприличным, не имеющим права входить без стука.

Но теперь Веларион был другим.

Город стоял под чёрным куполом.

Улицы тянулись не туда, куда должны были. Окна смотрели вниз. Двери дышали. Камни шептали чужими голосами, и каждый шёпот повторял одно и то же:

Поздно.

Лира бежала по знакомой улице и не могла вспомнить, где находился дом.

Она знала, что должен быть поворот.

Должна быть старая арка.

Должна быть лавка с деревянной вывеской, где отец однажды купил ей слишком дорогой набор тонких перьев и потом весь вечер делал вид, что не понимает, почему мать смеётся.

Но арка не появлялась.

Вывеска висела на другой стороне улицы.

А там, где должен был быть дом, стояла Башня алхимиков.

Слишком высокая.

Слишком узкая.

Слишком близкая.

Лира остановилась.

На ступенях Башни сидел её отец.

Кассиан Эверен смотрел на свои руки, будто пытался понять, когда именно кровь успела стать такой тёмной. Он был живой и мёртвый одновременно — как бывают живыми мёртвые во сне, где разум знает правду, но сердце всё равно тянется к невозможному.

— Папа, — сказала Лира.

Он поднял голову.

И улыбнулся ей так, будто она всё ещё была маленькой.

Так, будто не было войны.

Так, будто она не стояла перед ним с печатями на руках и знанием, которое никогда не должно было лечь на плечи ребёнку.

— Ты снова не спишь, — сказал он.

— Я сплю.

— Нет. Ты работаешь даже во сне.

Она сделала шаг к нему.

Ступени Башни стали мокрыми.

Лира посмотрела вниз и увидела, что это не вода.

Кровь стекала по камню тонкими линиями, собиралась в руны, которые она не успевала стереть. Рядом с отцом стояла мать. Слишком бледная. Тихая. Смотрела не на Лиру, а куда-то за её спину.

Лира обернулась.

Там стоял Малверис.

В цепях.

Цепи были её работы.

Её печати держали его запястья, грудь, дыхание, намерение. Но почему-то они не мешали ему стоять рядом с её мёртвыми так, будто он имел право быть частью этого сна.

— Уходи, — сказала Лира.

Малверис не ответил.

— Уходи!

Он поднял глаза.

— Я не могу выйти из того, что ты сама не отпускаешь.

Лира хотела ударить его печатью.

Но руки не поднялись.

Пальцы были детскими.

Маленькими.

На ладонях не было рунных ожогов, только чернила.

Она снова была девочкой.

Отец встал со ступеней и подошёл к ней.

— Не смотри на него, — сказал он.

— Я должна.

— Нет. Ты должна проснуться.

— Я не могу.

— Можешь.

Позади Малвериса открылась дверь Башни.

Изнутри вышел Люциан.

Он был в тёмной одежде, с бледным лицом и глазами, в которых светилась чужая боль. Он смотрел на Лиру издалека, хотя стоял всего в нескольких шагах.

— Люциан, — выдохнула она.

Он услышал.

Она поняла по тому, как дрогнуло его лицо.

Но между ними уже поднималась стена.

Не каменная.

Кровавая.

Чаша в его руке наполнялась чёрно-багровым светом.

— Не пей, — сказала Лира.

Люциан посмотрел на чашу так, будто тоже знал, что не должен.

Потом за его спиной появился Рейвис Морват.

Он улыбался.

Не широко.

Не зло.

Почти ласково.

— Все дети однажды пьют то, что оставили им отцы, — сказал он.

Люциан повернулся к нему.

Лира попыталась бежать.

Но улица стала длиннее.

Башня отдалялась.

Отец удержал её за плечи.

— Проснись.

— Я должна помочь ему!

— Проснись, Лира.

— Я не успею!

— Ты никогда не успеваешь туда, где уже умерла прежняя ты.

Она закричала.

И проснулась, хватая воздух ртом так, будто её вытащили из воды слишком поздно.

Комната была тёмной.

Не Веларион.

Не Башня.

Не ступени.

Не отец.

Не Люциан с чашей в руке.

Талирион.

Восточное крыло дворца.

Печати на окнах.

Грубое одеяло, сбившееся к ногам.

Холодный пот на шее.

Лира села рывком и тут же согнулась, прижимая ладонь к груди. Сердце билось так сильно, будто пыталось сломать рёбра изнутри. На столе рядом стояла чаша с водой. Она потянулась к ней, но пальцы дрожали слишком заметно, и чаша звякнула о край.

Лира остановилась.

Посмотрела на свои руки.

Не детские.

С ожогами.

С тонкими следами рун.

С пальцами, которые могли держать контуры, ставить печати, связывать сновиденный слой и реальность, закрывать улицы, удерживать цепи на Малверисе.

Руки взрослого человека.

Руки того, кто уже слишком поздно узнал, что взрослость не приходит с возрастом.

Она просто однажды входит в комнату, забирает у тебя прежнюю жизнь и говорит: теперь держи.

Лира медленно вдохнула.

Потом ещё раз.

И ещё.

Сон не уходил.

Веларион оставался под кожей.

Люциан с чашей.

Отец на ступенях.

Мать, которая смотрела не на неё, а за её спину.

Малверис в её цепях.

Лира закрыла глаза.

— Нет, — сказала она вслух.

Голос прозвучал хрипло.

— Нет.

Но кому именно она это сказала, сама не знала.

Сну.

Малверису.

Рейвису.