Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Веларион молчал.

Люциан молчал.

Вейра молчала.

Брина, Джек Морн и остальные тоже.

Молчание города стало отдельным пленником в комнате.

Аронелла перевела взгляд на Малвериса.

— Говори.

Он поднял глаза.

Усталые.

Почти пустые.

Но не мёртвые.

В нём всё ещё оставалось то опасное качество, из-за которого умные люди редко бывают безопасными даже в цепях: способность видеть, где слово может стать рычагом.

— Я не стану просить прощения, — сказал Малверис.

Лира чуть приподняла подбородок.

— За Башню алхимиков, — продолжил он. — За службу Рейвису. За то, что слишком долго считал систему лестницей, а не клеткой. За то, что работал рядом с тем, кого называли Великим Алхимиком, и сам до конца не понимал, кем оказался Элдриан.

Имя легло на каменный пол тяжело.

Ордрас не изменился в лице.

Но его пальцы едва заметно шевельнулись.

— Удобное незнание, — сказала Лира.

Малверис посмотрел на неё.

Не долго.

Словно знал: не имеет права задерживать взгляд.

— Да.

Одно слово оказалось хуже оправдания.

Лира сжала губы.

Каэль не повернул головы, но Аронелла увидела, как его рука легла ближе к рукояти меча. Не угроза Малверису. Скорее напоминание себе, что между болью и действием должна оставаться хотя бы одна мысль.

Малверис продолжил:

— Я не был просто жертвой той системы. Не до конца. Я хотел победить в ней. Хотел места. Должности. Признания. Хотел доказать собственную ценность через механизм, который ценности не признавал, только полезность.

Он усмехнулся.

Без радости.

— В итоге я стал тем, чем такая система всегда делает тех, кто слишком долго пытается подняться по её костям. Отбросом. Материалом. И, возможно, это справедливо.

В зале никто не ответил.

Аронелла слушала.

В его голосе не было театра покаяния.

Это было важно.

Покаяние часто пытается выглядеть красивее вины.

Малверис не пытался.

— Возможно, даже то, что я стою здесь добровольно, — продолжил он, — последняя форма моего зазнайства. Последняя попытка поверить, что я ещё могу иметь значение. Поэтому цепи уместны. Печати Лиры уместны. Ваше недоверие уместно. Я бы на вашем месте не оставил мне даже тени свободного движения.

Лира ответила не сразу.

— Ты не на нашем месте.

— Да.

— И это одна из немногих справедливых вещей в этом зале.

Малверис опустил голову.

Аронелла заметила: он принял удар не как оскорбление, а как точную правку.

Это было странно.

И от этого опаснее.

— Я не прошу жизни, — сказал он. — Жизнь давно перестала быть тем, что я умею защищать.

Борн повернул голову.

Аронелла тоже всмотрелась внимательнее.

Малверис говорил всё тем же ровным тоном, но в нём появилась пустота, которую нельзя было сыграть.

— Я уже доходил до мысли закончить всё самому, — произнёс он. — Не из благородства. Не из раскаяния. Из пустоты. Из понимания, что больше нет ни дома, ни имени, которое кто-то произнесёт без отвращения, ни семьи, ни места в обществе, если оно вообще переживёт эту войну.

Невария впервые посмотрела на него.

Коротко.

Не с жалостью.

С узнаванием.

— Если решение этого совета будет смертью, — сказал Малверис, — я приму его легче, чем вы думаете.

— Как удобно, — тихо сказала Лира. — Сначала сделать достаточно, чтобы другие хотели твоей смерти, а потом объявить, что ты сам не против.

Каэль посмотрел на неё.

Не резко.

Не как командир.

Всего один взгляд.

Но Лира замолчала.

Аронелла увидела, как она вдохнула, задержала дыхание, а потом отпустила его медленнее.

Не дай ему управлять тем, как ты дышишь.

Каэль не произнёс этого.

Но Лира услышала.

Малверис тоже, кажется, понял, что именно произошло. И не воспользовался этим.

— Я не думаю, что помощь вам искупит мою вину, — сказал он. — Такие вещи не искупаются удобным поступком в конце. Но сейчас мир меняется слишком быстро, чтобы те, кто ещё способен говорить правду, молчали только потому, что им поздно становиться достойными.

— Чем ты можешь помочь? — спросила Лира.

Голос её вспыхнул быстрее, чем она успела удержать.

— Тебя самого ищут. Рейвису ты больше не нужен. Ирворену — тем более. Элдриан, вероятно, с радостью отдаст тебя на опыты, если сочтёт это полезным. Ты не союзник. Ты не свидетель, которому можно верить. Ты беглец, который пришёл туда, где его не убили сразу.

Малверис поднял на неё глаза.

— Да.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, с которого можно начать честно.

Лира хотела сказать ещё что-то.

Аронелла видела это по её пальцам. По тому, как вокруг звеньев на цепях Малвериса на мгновение усилился холодный свет печатей.

Но Лира удержалась.

И Аронелла вдруг поняла, что Малверис пришёл не ради неё.

Не ради Борна.

Не ради Илара, не ради суда, не ради нового порядка.

Даже не ради мира в том чистом и высоком смысле, каким любят прикрываться те, кто слишком многое испортил лично.

Он говорил о Веларионе.

О Рейвисе.

О вратах.

О расколе.

Но в каждом его тщательно удержанном слове было одно молчаливое направление.

Лира.

Он не смел просить у неё прощения.

Возможно, даже понимал, что не имеет права хотеть его.

Но хотел, чтобы хотя бы часть того, что он знал, помогла ей выжить.

Аронелла не сказала этого вслух.

Некоторые правды становятся грязнее, когда их произносят слишком рано.

— Продолжай, — сказала она.

Малверис кивнул.

— После того как Пустой Бог вошёл в Ноктиру и укоренился в Веларионе, мир перестал делиться привычными линиями. Люди. Вампиры. Алхимики. Север. Талирия. Ваэль-Терон. Всё это ещё существует, но уже не является главным.

— А что является? — спросил Илар.

Его голос прозвучал впервые.

Тихий.

Но все повернулись к нему.

Малверис посмотрел на него.

— Сейчас есть две стороны. Те, кто идут за Ирвореном. И те, кто идут за Аронеллой.

Аронелла почувствовала, как внутри поднялось сопротивление.

Не страх.

Отторжение.

— Не называй это верностью мне.

— Я и не называю.

Малверис встретил её взгляд.

— Верность слишком высокое слово для многих из нас. Я называю это последним направлением, где мир ещё не согласился стать его телом.

Ордрас чуть склонил голову.

Не одобрение.

Скорее отметка: мысль точная.

Аронелла не позволила себе задержаться на этом.

— Говори о Веларионе.

— Веларион больше не просто захваченный город, — сказал Малверис. — Он перестраивается. Не стенами. Не улицами. Законом.

Борн нахмурился.

— Объясни.

— Я не уверен, что смогу так, чтобы это прозвучало достаточно просто.

— Попробуй, пока у тебя есть язык, — сказал Борн.

Малверис принял и это.

— Улицы там больше не всегда ведут туда, куда должны. Камень помнит прежний город, но подчиняется уже другому порядку. Купол над Веларионом — не стена. Стена не пускает внутрь или наружу. Купол Ирворена пожирает направление. Связь. След. Сновиденную нить. Любую попытку понять, где ты находишься, если он не хочет, чтобы ты понял.

Ордрас произнёс тихо:

— Поэтому контур не выходит.

Лира повернула к нему голову.

— Ты знал?

— Подозревал.

— И молчал?

— Подозрение без формы только увеличивает страх. Теперь у него появилась форма.

Лира сжала зубы, но не спорила.

Малверис продолжил:

— Рейвис думает, что Веларион — его двор. Элдриан думает, что Веларион — мастерская новой ткани. Ирворен знает, что Веларион — корень.

— А на самом деле? — спросила Аронелла.

— На самом деле Рейвис и Элдриан уже отходят на вторые места.

Зал стал тише.

Аронелла вспомнила утренний разговор с Ордрасом.

Рейвис слишком долго хотел быть первым, чтобы спокойно стать вторым.

— Рейвис не любит быть вторым, — сказала она.

— Не любит, — подтвердил Малверис. — И не умеет. В этом его слабость. Он хотел, чтобы старый мир преклонился перед Морватом. Хотел доказать, что линия, появившаяся последней, должна была стать первой. Но теперь его дом всё чаще слушает не его.

Илар медленно выпрямился.

— Кого?

— Ирворена.

— Морваты?

— Те, кто пьют искажённую кровь, уже не всегда различают, чью волю называют своей.

Невария едва заметно отвернулась.

Аронелла заметила.

— Ты видела это? — спросила она.

Невария подняла глаза.

— Да.

— Потом, — сказала Аронелла. — Сначала он закончит.

Малверис снова заговорил:

— В Веларионе строится нечто. Большое. Не башня. Не храм. Не обычный ритуальный круг. Я видел часть чертежей, часть расчётов, часть связок. Элдриан не доверял мне достаточно, чтобы открыть всё, но достаточно, чтобы использовать мои руки там, где ему не хватало времени.

— Что это? — спросила Лира.

— Врата.

Слово ударило по залу сильнее, чем должно было.

Аронелла не пошевелилась.

Но внутри неё поднялся образ: ромбовидный кристалл, похожий на сердце, наполняющееся снизу кровью, землёй и городом.

Ордрас посмотрел на неё.

Она не ответила взглядом.

Не сейчас.

— Врата куда? — спросил Борн.

— Я не знаю.

— Плохой ответ.

— Верный.

Малверис чуть поднял скованные руки. Цепи тихо звякнули, и печати Лиры на металле холодно вспыхнули.

— Это не просто проход. Проход открывают, проходят и закрывают. То, что строится в Веларионе, должно не открыться. Оно должно начать держать переход. Питать его. Делать постоянным.

— Что должно перейти? — спросила Аронелла. — Он? Его мир? Что-то из его мира? Или Ноктира должна стать дорогой туда?

— Я не знаю.

— Подумай лучше.

— Я думал. Слишком много.

Малверис выдержал её взгляд.

— Я не знаю, должно ли что-то прийти оттуда сюда, или Ноктира должна быть раскрыта туда. Возможно, оба варианта неверны. Возможно, переход — лишь грубое слово для того, что Ирворен делает с законами мира. Но я знаю другое: без вашей якорной сущности они бы не смогли даже начать расчёты.

Лира резко повернулась к Аронелле.

Каэль тоже.

Вот теперь его взгляд нашёл её.

Не долгий.

Но настоящий.

На мгновение они перестали быть королевой и главой Ордена.

Он смотрел как человек, который услышал угрозу не миру, а ей.

Аронелла хотела удержать этот взгляд.

Хотела сказать ему без слов: я знаю.

Но зал снова сжал её в роль.

Каэль первым отвёл глаза.

Не от неё.

К Малверису.

И расстояние вернулось.

— Как именно это связано с ней? — спросил Каэль.

Голос у него был ровным.

Слишком ровным.

Малверис посмотрел на него и, возможно, впервые за всё слушание стал осторожнее.

— Если бы я знал точно, у меня было бы больше шансов умереть ещё в Веларионе.

— Ты уже любишь говорить так, чтобы остаться нужным, — сказал Каэль.

— Да.

— Плохая привычка.

— Одна из многих.

Каэль сделал шаг вперёд.

Лампа над столом дрогнула.

— Тогда говори не красиво. Говори полезно.

Малверис медленно кивнул.

— Ритуал над Аронеллой вырвал не просто силу. Не запас крови. Не оружие. Часть якорной сущности. То, через что мир удерживает собственную форму. Ирворен вошёл через этот разрыв. Но войти — не значит стать здесь законом окончательно. Ему нужно укорениться глубже. И для этого ему нужен не только Веларион, не только кровь, не только страх.

— Что ему нужно? — спросила Аронелла.

Малверис посмотрел прямо на неё.

— Вы.

Каэль перестал двигаться.

Лира побледнела.

Ордрас не изменился в лице, но его поле стало таким холодным, что страж у двери невольно поёжился.

— Если бы Ирворену нужна была ваша смерть, — сказал Малверис, — вы бы уже были мертвы. Или он попытался бы сделать это сразу после ритуала. Смерть якоря опасна. Нестабильна. Она ломает больше, чем отдаёт. Ему нужна не ваша смерть.

Аронелла не моргнула.

— А что?

— Включённая воля.

Слова повисли в воздухе.

Тихие.

Ужасные.

— Ваш ответ, — сказал Малверис. — Ваше присутствие. Ваше согласие, сопротивление, страх, любовь, вина — всё, что заставит якорную сущность действовать, а не просто существовать. Я не знаю точной формы. Но я знаю принцип. Мёртвый ключ хуже живого. А сломанный якорь хуже якоря, который сам повернётся в нужную сторону.

— Замолчи, — сказала Лира.

Это вырвалось у неё тихо.

Не криком.

И поэтому прозвучало страшнее.

Малверис замолчал.

Аронелла не сразу продолжила.

В ней не было неожиданности.

Именно это пугало больше всего.

Где-то глубоко она уже знала: Ирворен не охотится на неё как на жертву. Он ждёт её как часть механизма. Как ответ. Как дверь, которая должна сама признать себя дверью.

Ордрас говорил утром: он будет ждать того, что может сделать накопленное дверью.

Теперь то же самое сказал Малверис.

С другой стороны.

Из грязной, тёмной, вражеской стороны знания.

— Почему мы должны верить тебе? — спросила Аронелла.

Малверис не ответил сразу.

И правильно сделал.

Любой быстрый ответ звучал бы как подготовленная ложь.

— Не должны, — сказал он наконец. — Я бы не верил.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что правда не становится ложью от того, что её произносит виновный.

— Удобно.

— Нет. Удобно было бы принести вам Рейвиса в цепях и назвать это раскаянием. У меня нет такого дара.

— У тебя нет дара к раскаянию вообще, — сказала Лира.

Малверис посмотрел на неё.

— Возможно.

Аронелла услышала в этом не согласие и не защиту.

Усталость.

Лира, кажется, тоже услышала, но не захотела признавать.

— Почему мы должны верить ему? — спросила Аронелла, теперь глядя на Неварию.

Невария медленно подняла голову.

— Не должны.

Борн коротко усмехнулся.

— У них, кажется, общая школа ответов.

Невария не посмотрела на него.

— Я предала ваше доверие, — сказала она Аронелле. — Ваше. Лиры. Каэля. Люциана. Я сдала вас Рейвису, потому что он был моим отцом, моим домом, моей властью и моей привычкой называть страх верностью.

Впервые с начала суда в её голосе появилась трещина.

Не слёзы.

Скорее злость на саму себя за то, что голос способен треснуть.

— Я не прошу простить это, — продолжила Невария. — И не буду говорить, что тогда не понимала, что делаю. Понимала достаточно. Не всё, но достаточно, чтобы быть виновной.

Аронелла молчала.

Невария сделала вдох.

— Но во мне течёт не только кровь Рейвиса Морвата. Моя мать была Велкарис.

Илар поднял глаза.

Ордрас смотрел неподвижно.

— Элисса, — тихо сказала Аронелла.

Невария едва заметно вздрогнула.

Она не ожидала, что Аронелла произнесёт имя.

— Вы знали её.

— Да.

Люциан тоже знал.

Эта мысль прошла через Аронеллу быстро и болезненно.

Люциан, который сейчас молчал где-то в Веларионе.

Невария опустила взгляд.

— Я была дочерью Рейвиса дольше, чем была собой. Но если во мне осталось хоть что-то от крови моей матери, я не отдам это Ирворену.

Лира тихо сказала:

— Красивые слова.

— Да, — ответила Невария. — Морваты умеют говорить красиво, когда боятся.

— А ты боишься?

— Да.

— Чего? Смерти?

Невария посмотрела на неё.

— Что смерть окажется слишком поздней.

Лира замолчала.

Аронелла чуть наклонилась вперёд.

— За что Рейвис объявил тебя беглянкой?

Невария не сразу ответила.

Когда заговорила, голос стал суше.

Будто она убрала всё лишнее, чтобы не дать памяти управлять её лицом.

— Я пришла к нему проститься.

Илар нахмурился.

— Проститься?

— Да. Сказать, что больше не пойду его дорогой.

Борн усмехнулся холодно.

— И он просто отпустил тебя?

— Почти.

— Рейвис Морват не отпускает своё.

— Я была его дочерью.

— Тем более.

Невария посмотрела на Борна.

— Вы правы.

Она снова повернулась к Аронелле.

— Он уже пил искажённую кровь. Не так, как остальные. Не жадно. Не публично. Он называл это необходимостью. Обменом. Средством сохранить первенство там, где остальные слишком быстро становились слугами. Но кровь Ирворена не признаёт таких объяснений. Она входит и начинает менять смысл желания.

— Рейвис скрывал это? — спросил Ордрас.

— От тех, кто ещё мог увидеть слабость. От Саэрис — нет. От Элдриана — не знаю. От самого себя — пытался.

Имя Саэрис снова легло в зал тяжело.

Аронелла вспомнила её: холодную, опасную, созданную быть остриём Морвата.

— Что с Саэрис? — спросила она.

Невария долго молчала.

Потом сказала:

— Она уже не похожа на обычного вампира.

Лира медленно повернулась.

— Что значит не похожа?

— Она исказилась. Сильно. Пустой Бог и Элдриан сделали из неё то, чем Рейвис всегда хотел видеть своих лучших детей: оружие без сомнения. Машину убийства. Она двигается, говорит, исполняет приказы, но в ней всё меньше того, что можно назвать выбором.

Илар закрыл глаза.

На одно мгновение.

Для остальных Саэрис была врагом.

Для него — доказательством того, что даже древняя кровь может стать расходным материалом.

— Рейвис позволил это? — спросила Аронелла.

— Рейвис сказал бы, что использовал это, — ответила Невария. — Но я видела его лицо, когда она впервые не узнала его голос сразу.

Молчание стало плотнее.

Даже Борн не сказал ничего.

— В Веларионе все упиваются кровью, — продолжила Невария. — Не только в буквальном смысле. Силой. Страхом. Новым порядком. Морваты говорят, что переживают очередное возвышение. Но это не возвышение. Это растворение. Они пьют то, что называет их сильными, и с каждым глотком становятся менее своими.

Она посмотрела на Аронеллу.

— Тогда я поняла: или я уйду, пока во мне осталось хоть что-то, способное сказать нет, или однажды даже не вспомню, что мне было что сохранять.

— И Рейвис отпустил тебя? — повторила Аронелла.

— Он сказал, что я всегда была слишком похожа на мать в худшие моменты.

В голосе Неварии мелькнуло что-то похожее на горькую улыбку.

— Потом сказал держаться подальше от Велариона. Потому что там строятся врата, которые станут переходом. Не местом, не символом, а переходом. Он не объяснил больше. Возможно, потому что сам не знал. Возможно, потому что не хотел, чтобы я знала.

— А потом?

— Потом он сказал: если мы окажемся по разные стороны, ему придётся меня убить.

— И ты поверила?

— Да.

— Почему?

Невария посмотрела на свои цепи.

— Потому что он сказал это с сожалением.

Аронелла почувствовала, как по комнате прошёл холод.

Не от магии.

От правды.

Рейвис Морват, способный сожалеть и убивать одновременно, был страшнее Рейвиса, который просто потерял всё человеческое.

Потому что первый ещё выбирал.

— Ты передала это Малверису, — сказала Аронелла.

— Да.

— Как вы вообще оказались вместе? — спросила Лира.

В её голосе снова появилась острота.

— Беглая дочь Морвата и алхимик, которого ищут все стороны. Удобное совпадение.

Невария посмотрела на Малвериса.

Он не ответил за неё.

— Он спас меня, — сказала она.

Лира почти рассмеялась.

Почти.

— Конечно.

— Не из доброты, — добавила Невария. — Это важно.

Малверис тихо произнёс:

— Я не стал бы спорить.

Невария продолжила:

— Морватские вампиры, которые уже служат Пустому Богу больше, чем Рейвису, нашли мой след. Они собирались вернуть меня в Веларион. Не к отцу. На казнь. Или хуже — на то, что там теперь называют исправлением воли.

Лира посмотрела на Малвериса.

— И ты вмешался.

— Да.

— Почему?

— Потому что если её вернули бы, последний свидетель раскола внутри дома Морват исчез бы. А я уже тогда понимал: Рейвис — одна из немногих трещин в системе Ирворена.

— Не из доброты, — повторила Лира.

— Нет.

Невария сказала тихо:

— Именно поэтому я поверила, что он говорит правду.

Эта фраза прозвучала неожиданно сильно.

Лира отвернулась.

Не потому, что приняла.

Потому что не нашла, куда сразу ударить словом.

Аронелла видела, как в ней борются два чувства: ненависть к Малверису и понимание, что правда редко приходит чистыми руками.

— Почему Талирия? — спросил Каэль.

Малверис повернул к нему голову.

— Потому что мы не знали, куда ещё идти.

— Слабая причина.

— Зато честная.

— Продолжай.

— Север для Неварии был опасен. Ваэль-Терон для нас закрыт. Веларион — смерть или хуже. Рейвис ищет её. Элдриан мог выдать меня Ирворену, если решил бы, что так полезнее. Талирия была последним местом, где ещё могла появиться Аронелла.

Аронелла чуть прищурилась.

— Почему?

— Потому что вы слишком предсказуемы в одном.

Каэль сделал шаг.

Малверис посмотрел на Аронеллу, не на него.

— Вы приходите туда, где уже почти поздно.

В другой комнате это могло бы прозвучать дерзко.

Здесь прозвучало как диагноз.

Аронелла не стала отвечать.

Именно поэтому Малверис понял, что попал точно.

Борн, до этого молчавший слишком долго, оттолкнулся от окна.

— Ты ещё не назвал Аларика.

Имя изменило зал.

Не так, как Веларион.

Не так, как Ирворен.

Иначе.

Веларион был общей раной.

Аларик — личной.

Аронелла знала это ещё до того, как увидела лицо Борна.

Король Севера не повысил голос. Не ударил по столу. Не выхватил оружие.

И именно поэтому стало страшнее.

Малверис медленно повернулся к нему.

— Нет, — сказал он. — Не назвал.

— Он был моим союзником, — произнёс Борн. — И другом. Дольше, чем многие люди в этом зале прожили свободными. Он не заслужил умереть в ваших подвалах, среди крови, рун и чужого безумия.

— Не заслужил.

Борн сделал шаг к нему.

Стражи у двери напряглись.

Каэль не двинулся, но Аронелла почувствовала, как он готовится вмешаться, если придётся.

— Ты убил его? — спросил Борн.

Малверис выдержал его взгляд.

— Хотите — верьте. Хотите — нет. Но нет. Я не убивал Аларика.

Борн остановился.

— Тогда кто?

— Его последний выбор был его собственным.

Лира резко подняла голову.

— Его выбор? В ваших подвалах?

Малверис не посмотрел на неё.

Он продолжал смотреть на Борна.

— Да.

— Осторожнее, алхимик, — сказал Борн.

— Я не украшаю это. Аларик был уже слишком далеко. Искажённая кровь вошла в него глубже, чем можно было вывести. Его тело продолжало бы жить. Разум — нет. Или не так, как он сам называл бы жизнью.

Борн подошёл ещё ближе.

Цепи на Малверисе тихо звякнули, когда тот невольно выпрямился.

Не от страха.

От готовности принять удар, если он последует.

— Его последние слова? — спросил Борн.

Малверис закрыл глаза на мгновение.

Когда открыл, в них не было защиты.

— Не проклятие. Не имя врага. Не просьба отомстить. Он хотел, чтобы его жена и сын знали, что он любил их.

В зале стало так тихо, что Аронелла услышала, как одна из ламп потрескивает маслом.

Борн не двигался.

Но его лицо изменилось.

Не размягчилось.

Нет.

Северные скалы тоже могут треснуть, оставаясь скалами.

— Повтори, — сказал он.

Малверис повторил:

— Он любил свою жену и сына. Это было последнее, что он хотел оставить после себя.

Лира смотрела на Малвериса так, будто хотела понять, где заканчивается правда и начинается новая форма жестокости.

— А спасти его ты не хотел? — спросила она.

Малверис повернулся к ней.

— Хотел ли — уже не имеет значения.

— Удобно.

— Нет. Удобным было бы сказать, что я пытался. Я не пытался спасти его так, как вы называете спасением. Это было не в моих полномочиях. И не в моих силах.

— Конечно.

— Всё, чем я мог помочь, — ускорить его смерть.

Борн резко положил руку на рукоять оружия.

Каэль сделал полшага.

Ордрас не пошевелился.

Аронелла сказала:

— Борн.

Только имя.

Не приказ.

Не просьба.

Граница.

Король Севера ещё несколько мгновений смотрел на Малвериса.

Потом медленно убрал руку от оружия.

Но не отступил.

— Ты называешь это милостью? — спросил он.

— Нет, — сказал Малверис. — Я называю это меньшим злом, которое всё равно останется злом.

Лира почти прошептала:

— Ты всегда находишь слова, чтобы грязь звучала терпимее.

Впервые Малверис ответил ей не сразу.

— Возможно.

Это возможно было не защитой.

Оно было ещё одной цепью.