Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Лицо Ордраса почти не изменилось.

Но его поле стало холоднее.

— Что Рейвис?

— Он не будет доволен властью Ирворена.

— Нет.

— Ты уверен?

— Рейвис слишком долго хотел быть первым, чтобы спокойно стать вторым при существе, которое даже не считает его равным.

— Тогда он может стать трещиной.

— Может.

— Или приманкой.

— Тоже.

— Или ножом, который ударит в спину тому, кто решит использовать его недовольство.

— Обязательно.

Аронелла посмотрела на Ордраса.

— Ты всё ещё хочешь убить его.

Это не было вопросом.

Ордрас не отвёл взгляда.

— Да.

Тишина между ними стала древней.

Старше Талириона.

Старше войны с Ирвореном.

Старше даже той Аронеллы, которая теперь пыталась собрать мир из обломков.

— Когда-то прародители не имели права убивать друг друга, — сказал Ордрас. — Не потому, что были милосердны. Милосердие редко удерживает тех, кто живёт слишком долго. Закон удерживал. Каждый из нас был не только собой. Мы были началом линий. Убийство прародителя было убийством памяти крови.

— А теперь?

— Теперь Рейвис сам сделал этот закон мёртвым. Он убил наших братьев и сестёр. Он не просто пролил древнюю кровь. Он превратил её в ступени к собственному трону.

Голос Ордраса оставался ровным.

И от этого звучал страшнее.

Ярость могла выгореть.

Это — нет.

— Если у меня будет возможность, — сказал он, — я убью его.

Аронелла могла запретить.

Как Первая кровь.

Как та, чья воля ещё недавно на один удар сердца остановила его.

Как королева, которая всё ещё пыталась не дать миру снова стать цепью мести.

Но запрет был бы ложью.

Рейвис слишком многое сделал, чтобы старый закон защищал его дальше.

— Я не запрещаю тебе, — сказала она.

Ордрас чуть склонил голову.

— Ты разрешаешь мне месть?

— Нет.

Она подошла ближе.

— Я признаю твой долг перед теми, чью кровь он предал.

Ордрас молчал.

Потом склонил голову глубже.

Не как слуга.

Как прародитель, принявший слово Первой крови.

— Тогда я исполню его, когда путь откроется.

— Когда путь откроется, — повторила Аронелла.

Ордрас погасил одну из печатей.

Серебристый свет на полу стал слабее.

— До вечера тебе нужен не удар, — сказал он.

— А что?

— Голос.

Аронелла посмотрела на закрытые арки.

За ними ждал город.

За городом — Веларион.

Внутри неё — трещина, которую Ирворен всё ещё мог сделать дверью.

— Голос, — повторила она.

Ордрас кивнул.

— Сегодня тебе придётся быть сильнее без поля.

Каэль не любил, когда тренировки начинались с красивых слов.

Красивые слова создавали у людей впечатление, что они готовы умереть правильно.

На поле боя обычно требовалось другое: не умереть глупо.

— Ещё раз, — сказал он.

Роан Вальд выдохнул, отступая на полшага.

Слишком быстро.

Слишком резко.

В нём всё ещё было больше живого импульса, чем Каэль позволил бы человеку, не прошедшему через Переход. Первый Арамир двигался так, будто боль в нём давно научилась превращаться в движение раньше мысли.

Эоган Рейд стоял левее.

Огромный.

Светловолосый.

Почти неподвижный.

Не красивый клинок.

Не быстрый рывок.

Стена.

Когда союзный вампир напротив ударил в стык между Роаном и Эоганом, Роан попытался перехватить удар на скорости.

Эоган сделал иначе.

Он просто встал там, где линия могла рухнуть.

Упор Рубежа вспыхнул в нём коротко, тяжело, без красоты. Воздух вокруг его плеч словно уплотнился. Камень под ногой хрустнул. Удар вампира вошёл в него и погас, не сломав строй.

Хорошо.

Почти.

Потому что Роан в тот же миг ушёл вперёд слишком глубоко.

— Стой, — сказал Каэль.

Роан остановился.

Сразу.

Эоган тоже снял упор, но не полностью выпрямился. Каэль заметил, как его лицо чуть напряглось: дар уже забирал своё. Суставы. Плечи. Спина. Всё, что позволило ему стать стеной на несколько мгновений, потом требовало плату.

— Роан, ты снова входишь так, будто Эоган обязан удержать за тебя весь мир.

Роан опустил меч.

— Я видел открытие.

— Ты видел приманку.

— Я успевал.

— Ты успевал оставить Эогана одного против второго удара.

Роан сжал челюсть.

Каэль перевёл взгляд на Эогана.

— А ты.

Эоган поднял глаза.

— Держал.

— Держал. Но слишком рано включил Упор. На настоящем столкновении через три таких ошибки у тебя начнут отказывать плечи.

Эоган молчал.

Это было его обычное состояние.

Но Каэль уже знал: молчание Эогана не означало пустоты. В нём просто было слишком много веса, чтобы тратить его на слова.

— Я выдержал бы, — сказал Эоган.

— Я знаю. Поэтому и говорю сейчас. Ты из тех, кто выдержит даже тогда, когда уже нельзя. Это полезно на поле боя и опасно для командира, который должен вернуть тебя живым.

Вампир напротив усмехнулся.

Каэль повернул к нему голову.

Улыбка исчезла.

— Тебе тоже есть что сказать?

— Нет.

— Хорошо. Тогда слушай. Когда Арамир касается твоего поля, ты отвечаешь не как зверь, которого загнали к стене. Ты стоишь в общем строю. Роан не враг твоей крови. Эоган не стена, за которой ты можешь спрятать свой страх. Вы трое либо держите одну линию, либо Веларион разорвёт вас раньше, чем до вас дойдёт Морват.

Вампир отвёл взгляд первым.

Не из покорности.

Из понимания.

Пока этого было достаточно.

Во внутреннем дворе Ордена было не так много людей.

Не армия.

Не прежний ведьмачий отряд.

Все старые ведьмаки, кроме Каэля, были сейчас в Веларионе.

Джек.

Гаррен.

Маэрон.

Ульрик.

Севрен.

И вместе с ними Брина, Вейра, Кайриса, Люциан.

Каэль старался не думать об этом каждую минуту.

Получалось плохо.

В Талирионе у него оставались Роан и Эоган — два действующих Арамира рядом с ним, две разные формы нового пути. Один — движение, сердце, первый риск. Другой — удержание, тяжесть, стена, которая не давала линии рассыпаться.

Рядом работали Таэланы.

Лира стояла у дальних колонн.

Собранная.

Светлая одежда под боевым плащом, амулет Трёх Печатей у груди, рунические браслеты на запястьях. Она уже не выглядела ученицей, случайно оказавшейся среди войны. Теперь люди сами смотрели на неё, ожидая решения.

Возле неё находился Эрвен Астеван.

Молодой.

Слишком живой для такого утра.

И всё же не мальчик.

Полноправный Таэлан, один из тех, на ком Лира уже могла удерживать сложные связки. Его дар не бил силой. Он сшивал. Настраивал. Подхватывал чужие потоки и собирал их в общий контур, когда другие ещё только пытались понять, где печать дала трещину.

Сейчас он держал серебристо-золотую линию между тремя Таэланами и тренировочным кругом.

Плетение Резонанса.

Тонкое.

Почти невидимое.

Но Каэль уже научился уважать такие вещи больше, чем громкий всплеск силы. Громкий всплеск часто умирал первым. Тихая настройка спасала строй.

Роан снова вошёл в движение.

На этот раз лучше.

Эоган закрыл бок позже, точнее. Упор Рубежа вспыхнул короче. Вампир ударил не клыками и не инстинктом, а по отмеченной линии. Эрвен подхватил контур, связал печать Таэланов с движением Роана, и на одно короткое мгновение всё стало тем, чем должно было быть.

Новый порядок.

Не красивый.

Ещё сырой.

Опасный.

Но живой.

— Стой, — сказала Лира.

Она произнесла это негромко.

Но двор остановился.

Эрвен сразу опустил руку.

Лира подошла к нему и взяла его за запястье.

— Ты снова взял на себя лишний поток.

— Я удержал.

— Удержал. А через минуту у тебя пойдёт кровь из носа, и ты начнёшь путать собственную границу с чужими печатями.

Эрвен чуть смутился.

— Я думал, так будет устойчивее.

— Устойчивее для них. Не для тебя.

— Но если контур держится…

— Контур, который держится ценой того, что Таэлан перестаёт понимать, где заканчивается он сам, — плохой контур.

Она сказала это жёстко.

Но не унизила.

Эрвен кивнул.

— Ещё раз?

Лира посмотрела на него чуть мягче.

— Ещё раз. Но теперь ты не геройствуешь там, где от тебя требуется точность.

— Понял.

— Нет. Пока услышал. Поймёшь после третьей правильной попытки.

Эрвен почти улыбнулся.

— Это лучше, чем после третьей ошибки.

— Не испытывай мою доброту.

— Я бы не осмелился.

— Осмелился бы. Поэтому я и слежу.

Каэль заметил, как несколько Таэланов рядом выдохнули легче.

Лира умела быть резкой.

Но рядом с Эрвеном в ней иногда появлялось то, что она сама, возможно, не замечала: не мягкость прежней девочки, а ответственность человека, который видит в другом будущем и боится, что война успеет сжечь его слишком рано.

Тренировка продолжилась.

Каэль смотрел.

За движением.

За ошибками.

За тем, как Роан снова пытается выиграть бой раньше, чем строй успевает стать строем.

За тем, как Эоган принимает на себя слишком много и не считает это проблемой.

За тем, как Эрвен держит связку осторожнее, но всё равно тянется усилить Лиру, когда ей это не нужно.

За Лирой.

Особенно за Лирой.

После того как Малвериса и Неварию перевели из нижних камер в закрытый блок перед слушанием, она стала тише.

Не слабее.

Не растеряннее.

Именно тише.

А Лира, которая замолкала перед болью, была опаснее Лиры, которая спорила.

Каэль дождался, пока упражнение закончится, и подошёл к ней.

— После того как привели Малвериса, ты стала говорить так, будто каждое слово должно оставить порез.

Лира даже не повернулась.

— Зато доходчиво.

— Не всегда.

— Каэль, сейчас не лучшее время.

— Именно поэтому я и говорю сейчас.

Она наконец посмотрела на него.

Глаза усталые.

Злые.

Слишком живые для человека, который пытается делать вид, что вся боль уже превратилась в работу.

— А ты сам не переживаешь? — спросила она. — Он провёл тот самый ритуал над женщиной, которую ты любишь.

Роан неподалёку замедлился.

Эоган не повернул головы, но Каэль видел: услышал.

Лира тоже поняла, что сказала это слишком громко.

Каэль произнёс тише:

— Пойдём.

— Я занята.

— Пойдём, Лира.

Это не был приказ.

Именно поэтому она пошла.

Они вышли из внутреннего двора в боковую галерею. Здесь было прохладнее. Стены ещё хранили следы недавнего боя: выбоины от ударов, тёмные полосы копоти, кое-где кровь, которую не успели смыть. Через открытые арки было видно, как во дворе Роан, Эоган, Эрвен, Таэланы и союзные вампиры снова собираются в общий порядок.

Новый мир тренировался не убивать себя.

Пока получалось плохо.

Но он хотя бы тренировался.

Лира шла рядом, скрестив руки на груди.

— Ты хотел сказать, что мне нужно быть спокойнее?

— Нет.

— Удивительно.

— Я хотел сказать, что вечером тебе нужно держать себя в руках.

Она остановилась.

— А вот это уже ближе к тому, за что я могу обидеться.

— Обидишься позже.

— Удобно.

— Да.

Она посмотрела на него резко.

Каэль выдержал взгляд.

— Малверис будет говорить, — сказал он. — Возможно, спокойно. Возможно, умно. Возможно, так, будто каждое его слово — это вклад в спасение мира, а не попытка не умереть. Он знает, где у тебя боль.

— Он не знает меня.

— Но он знает, что сделал.

Лира замолчала.

Вот теперь он попал.

— Я понимаю, что тебе будет тяжело, — продолжил Каэль. — И не прошу тебя быть мягкой. Не прошу простить. Не прошу смотреть на него как на человека, если сейчас не можешь. Но ты не дашь ему слабину.

— Слабину?

— Да.

— Перед ним?

— Именно.

Она отвернулась к арке.

Во дворе Эоган медленно прокручивал плечом после Упора. Роан что-то сказал ему, коротко, почти виновато. Эоган ответил одним словом. Роан кивнул и встал рядом снова.

— Я не собираюсь кричать, — сказала Лира.

— Знаю.

— Не собираюсь падать в обморок.

— Знаю.

— Тогда что ты хочешь от меня?

— Чтобы ты не дала ему решить, что он всё ещё управляет тем, как ты дышишь.

Она ничего не сказала.

Лира крепче сжала руки.

— Ты стал неприятно умным для человека, который раньше решал половину вопросов ударом меча.

— Я всё ещё считаю меч полезным.

— Утешает.

Они пошли дальше.

Некоторое время молчали.

Потом Лира спросила:

— А ты? Ты это выдерживаешь?

— Что именно?

— Всё.

Он почти улыбнулся.

Не весело.

— Хороший маленький вопрос.

— Я старалась.

Каэль посмотрел на коридор перед ними.

Когда-то он думал, что сила — это возможность не сгибаться.

Потом понял, что не сгибаются только мёртвые и глупые.

Живые гнутся.

Вопрос только в том, ломаются ли.

— Я с детства понял, что жизнь не обязана быть доброй, — сказал он. — И справедливой тоже не обязана. Иногда за место в ней приходится биться так, будто само право быть живым нужно каждый день доказывать заново.

Лира слушала молча.

— Долгое время я думал: стану сильнее — станет легче. Не стало. Просто рядом появились те, ради кого тяжесть перестала быть пустой.

Он посмотрел на неё.

— Ты. Аронелла. И даже Люциан, как бы странно это ни звучало.

Лира сразу отвела глаза.

Слишком быстро.

Каэль заметил.

— Ты злишься на него?

— Я занята.

— Это не ответ.

— Зато безопаснее ответа.

Каэль не стал давить.

Лира прошла ещё несколько шагов, потом сама сказала:

— Он уехал так, будто это было единственное разумное решение.

— Возможно, так и было.

— Не защищай его.

— Я не защищаю.

— Защищаешь. У тебя лицо человека, который собирается сказать что-нибудь зрелое и раздражающее.

— Тогда промолчу.

— Поздно. Уже раздражает.

Каэль чуть усмехнулся.

Лира тоже почти улыбнулась, но улыбка исчезла раньше, чем стала настоящей.

— Я понимаю, почему он ушёл, — сказала она. — Это хуже всего. Если бы он был трусом, было бы проще. Если бы он использовал меня, было бы проще. Если бы он солгал, исчез, оказался таким же, как все древние мужчины, уверенные, что знают чужую судьбу лучше её самой, я бы хотя бы знала, куда положить злость.

— А сейчас?

— А сейчас я злюсь на то, что он, возможно, был прав.

Каэль молчал.

— Ненавижу, когда люди правы и всё равно делают больно, — добавила Лира.

— Это часто одно и то же.

— Спасибо. Очень помог.

— Я старался меньше.

Она посмотрела на него.

На этот раз улыбнулась по-настоящему.

Ненадолго.

Потом её лицо снова стало серьёзным.

— Ты с ней почти не говоришь.

Каэль понял сразу.

Аронелла.

Он отвернулся к арке.

— Мы всё время рядом.

— Это не одно и то же.

Он медленно выдохнул.

— Знаю.

— Тогда почему?

Вопрос был простой.

Ответ — нет.

— Когда я рядом с ней как мужчина, весь мир напоминает мне, что я глава Ордена, — сказал Каэль. — Когда я рядом с ней как глава Ордена, она смотрит так, будто устала быть королевой даже в тишине.

Лира долго смотрела на него.

— Тогда поговори с ней до того, как Веларион сделает это за тебя.

Эта фраза задела сильнее, чем он хотел показать.

Не потому, что была жестокой.

Потому что была точной.

Веларион уже говорил с ними всеми.

Через страх.

Через пленников.

Через молчание разведки.

Через тени тех, кого они могли не успеть спасти.

Каэль кивнул.

— Поговорю.

— Сегодня?

Он посмотрел на неё.

— Ты стала командовать даже моими разговорами?

— Кто-то должен, пока ты тренируешь весь двор не умереть неправильно.

— Справедливо.

Они остановились у выхода обратно во двор.

Лира посмотрела на тренировки, потом на свои руки.

— Вечером я выдержу, — сказала она.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Но спасибо, что сделал вид.

— Я знаю другое.

— Что?

— Ты не позволишь Малверису увидеть, что он всё ещё может ранить тебя без ножа.

Лира медленно кивнула.

— Да.

Потом добавила тише:

— А после суда я, возможно, найду место и разобью что-нибудь дорогое.

— Постарайся выбрать вещь, которая не удерживает защитный контур города.

— Ты скучный.

— Я практичный.

— Это почти одно и то же, когда человек устал.

Они вернулись во двор.

Тренировка продолжалась.

Роан и Эоган снова стояли рядом.

Эрвен держал контур осторожнее.

Лира увидела это и едва заметно кивнула ему.

Каэль остановился у края площадки и на мгновение позволил себе посмотреть на всё это не как на набор ошибок.

А как на то, ради чего ошибки стоило исправлять.

Роан, который не стал безымянным оружием.

Эоган, который не превратил утрату в пустую ярость.

Эрвен, в котором война ещё не успела убить свет.

Лира, которая строила новый дом из обломков старого.

Аронелла, которая где-то в восточном крыле готовилась судить тех, кого мир требовал ненавидеть.

Люциан, который был слишком далеко.

Джек и остальные, которые могли уже идти по улицам Велариона в сторону ловушки.

Война всегда пыталась убедить, что важны только большие решения.

Каэль всё чаще понимал: иногда мир держится на том, что кто-то вовремя поправил шаг, удержал связку, не сорвался на боль и не дал другому человеку остаться один на один с тем, что его ломает.

До вечера оставалось несколько часов.

И эти несколько часов тоже были войной.

К вечеру Талирион стал почти беззвучным.

Не спокойным.

Беззвучным.

Слишком многие ждали, что сегодня решат не только судьбу двух пленников.

Решат, сможет ли новый порядок отличаться от старого хоть чем-то, кроме имени победителя.

В закрытом зале восточного крыла зажгли семь ламп.

Не больше.

Аронелла не хотела, чтобы слушание выглядело как торжественный суд.

Торжество требовало уверенности в праве.

А сегодня у неё было не право.

Необходимость.

Она вошла последней.

Каэль уже стоял у левой стороны стола. Не сел. Конечно, не сел. Лира находилась чуть дальше, слишком ровная, слишком собранная. Борн стоял у окна, огромный, мрачный, с лицом человека, который каждую новость о Веларионе уже мысленно переносил на Север. Ордрас был справа от Аронеллы, высокий, серо-бледный, страшный и тихий, как древняя пещера, которая помнит больше имён, чем может произнести.

Стражи закрыли двери.

Звук засовов прошёл по залу низко и окончательно.

Потом ввели Малвериса и Неварию.

В цепях.

Малверис выглядел истощённым, но не сломленным.

Это раздражало сильнее, чем жалкий вид. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался живым — слишком умным, слишком внимательным. Он всё ещё пытался понимать комнату быстрее, чем комната понимала его.

Невария шла рядом.

Светлые волосы были убраны небрежно, на губе оставался след старой раны. Она не смотрела в пол. Не искала милости. Не делала вид, что цепи — ошибка.

Она знала, что ей не поверят.

И, возможно, впервые за долгое время не пыталась выглядеть невиновной.

Лира не двинулась.

Но Аронелла почувствовала, как вокруг неё на мгновение изменился воздух.

Каэль тоже почувствовал.

Он не посмотрел на Лиру.

Это было правильно.

Иногда поддержка — это не дать другим увидеть, кого ты поддерживаешь.

Малверис поднял взгляд на Аронеллу.

Она вспомнила утро.

Ордраса, застывшего на один удар сердца.

Силу, которая могла заставить древнюю кровь склониться.

Сегодня ей нельзя было использовать эту силу.

Не здесь.

Не сейчас.

Не против тех, кого хотелось бы сломать хотя бы за то, что они всё ещё могли говорить.

Утром она удерживала волю крови.

Вечером ей предстояло удержать собственную ярость.

Аронелла села.

Не на трон.

За стол.

Как та, кто не играет в величие, когда перед ней лежит грязная работа спасения.

Она посмотрела на Малвериса.

Потом на Неварию.

И сказала:

— Начнём.

ГЛАВА 8

ВИНА, КОТОРАЯ ЕЩЁ НУЖНА

Малверис не попросил воды.

Это Аронелла заметила первым.

Люди, которые хотели выглядеть невиновными, обычно начинали с простого: воды, лекаря, жалобы на цепи, права говорить стоя, права говорить сидя, права объяснить до того, как их обвинят.

Малверис молчал.

И этим раздражал сильнее.

Он стоял перед столом в зачарованных цепях. Металл охватывал его запястья, грудь и плечи не грубо, не по-тюремному, а с той тонкой точностью, которую могла придумать только Лира. На звеньях лежали печати Ордена Трёх Печатей: не яркие, почти незаметные, но Аронелла чувствовала, как они держат не только тело.

Они держали намерение.

Если Малверис попытается собрать алхимический контур — цепи отзовутся болью.

Если уйдёт вниманием слишком глубоко в сновиденный слой — печати собьют дыхание.

Если попробует провести силу через пальцы, кровь, взгляд или тень, металл сомкнётся не на коже, а на самой попытке.

Лира не оставила ему даже маленькой удобной лжи, будто он может быть опасен только руками.

Невария стояла рядом.

Тоже в цепях.

На ней не было прежней морватской безупречности. Светлые волосы убраны небрежно, лицо бледное, губа рассечена старой раной. Но спина оставалась прямой. Она не пыталась казаться униженной, не искала сочувствия, не отводила глаза так, как отводят их те, кто заранее готовится плакать.

Она пришла не за милостью.

И это Аронелле нравилось больше, чем понравилось бы сломленное раскаяние.

За длинным столом сидели не судьи в торжественном смысле.

Торжество требовало уверенности в праве.

А в этом зале была только необходимость.

Каэль стоял слева от Аронеллы, не садясь. Чёрная одежда, меч у бедра, лицо закрытое, почти каменное. Он находился достаточно близко, чтобы весь зал понимал: удар по ней станет ударом по нему.

И всё же Аронелла ощущала расстояние.

Не в шагах.

В молчании.

Он был рядом как глава Ордена Рубежа, как командир, как человек, который не позволит пленникам сделать лишнее движение.

Но не как мужчина, с которым она не успела поговорить после Талириона.

Не как тот, кто видел её страх и мог бы назвать его своим.

Она почувствовала почти физическое желание повернуться к нему не ради решения, не ради подтверждения, не ради военного совета.

Просто ради его взгляда.

Но зал ждал её голоса.

И женщина внутри неё снова уступила место королеве.

Лира стояла чуть дальше, у правого края стола. Слишком ровная. Слишком собранная. Пальцы неподвижны, подбородок поднят, взгляд направлен на Малвериса так, будто она заранее решила: ни одно его слово не войдёт глубже кожи.

Борн находился у окна.

Огромный, тяжёлый, с северной неподвижностью, в которой было больше угрозы, чем в любой ярости. Он не любил такие суды. Аронелла видела это. Король Севера предпочёл бы открытый приговор понятной вине. Удар меча. Казнь. Конец. Север умел быть жестоким, но редко любил неопределённость.

Ордрас стоял справа от неё.

Высокий, серо-бледный, вытянутый, страшный в своей древней отрешённости. Его лилово-фиолетовые глаза смотрели не только на пленников. Иногда Аронелле казалось, что он видит не зал, а тонкие трещины между словами, где прячутся настоящие намерения.

Илар сидел отдельно, ближе к теневой стороне зала.

Он почти не говорил с момента, как вошёл.

Но его присутствие было важно.

Здесь решалась не только судьба двух беглецов. Здесь решалось, может ли новая власть Аронеллы судить Морватов, не превращая саму кровь Морвата в приговор. Здесь решалось, что будет с вампирами, которые уже не хотели идти за Рейвисом, но ещё не знали, имеют ли право идти за кем-то другим.

Аронелла положила ладони на край стола.

— Это не место для просьб о милости, — сказала она.

Голос прозвучал ровно.

Не громко.

Но в зале не осталось ни одного другого звука.

— И не место для торга. Вы здесь не потому, что мы сомневаемся в вашей вине. И не потому, что ваше появление в Талирионе делает вас чище.

Малверис не двинулся.

Невария тоже.

— Вы здесь потому, что знаете больше, чем имеете право унести в могилу, — продолжила Аронелла. — И потому, что Веларион молчит.

При этом слове что-то изменилось в лице Лиры.

Едва заметно.

Но Аронелла увидела.