Серьёзные люди (тетрадный роман)

18

По случаю юбилейной встречи Прозорливцев узнал электронные адреса еще нескольких человек, с которыми учился в одной группе. В преддверии нового года сел писать всем поздравления. Строка за строкой, правка за правкой, вариант за вариантом – и просидел всю ночь. Получилось небольшое произведение. По готовности, утром, одним кликом отправил по всем адресам эссе, которому дал название…

О-Пэ-Гэ!

В канун Нового года Арсений пригласил к себе друзей. Сережа пришел первым, на пять минут раньше назначенного срока, когда хозяин, предусмотрев на праздничном столе всё до последней мелочи, дважды, тщательно, новым лезвием поскоблил свое лицо, не знавшее бритвы три последних дня и оттого покрывшееся густой, посеребренной щетиной, умылся холодной водой и утирался душистым полотенцем.

– Мой первый друг! Мой друг бесценный! – говорил Сеня, обнимая гостя.

– Я, как и Пущин, несравненный! – вскричал Сережа, демонстрируя, что он по-прежнему не лыком шит.

– Проходи, дорогой, в зал! Я на минутку!

Только он успел приладить на себе новогодние подарки дочери Марии – сорочку от Garderobe (Paris) и штаны той же фирмы (всё – 100% cotton), как в дверь раздался второй звонок, и вся званая компания оптом вкатила в прихожую.

– Вау, однокашники! – возопил со своего кресла Сережа на правах пионера.

– Ты непоколебим! – блеснул в ответ очками Дима. – Ведь тебя уже поправляли, что лучше говорить однокурсники.

– Большинство присутствующих, – вставил Миша, – ваще одногруппники...

– Ну, нравится мне однокашники, – не поддавался пионер. – Я бы даже сказал однокакашники... О, Генерал! Это не про Вас!

– Почему же?! – возразил Слава. – Разве я не начинал со всеми?! Простым козаком?! Значит, по-прежнему мы все равны! Тем паче здесь, за этим роскошным столом, в доме нашего неувядающего мустангера!

Тут раздался третий звонок.

– Мой одноклассник Сева! – представил Арсений гостя. – Прошу принять и баловать!

И последний звонок:

– А это мой одногазетчик Гайрат! Мы с ним в Ташкенте в незабвенную эпоху перестройки с пером наперевес воевали с застоем, его столпами, адептами и иже с ними!

– И потому в последующие два десятилетия нас раз за разом накрывали волны разрухи?! – сделал выпад Сева и без какого бы то ни было промедления бросил еще более острую фразу: – И девятый вал, кажись, неминуем?

– Нет! – с ходу парировал Гайрат. – Потому, что народ оказался темен, не готов к свободе, а столпы и адепты, поначалу растерявшиеся, очень скоро обрели квалификацию чуда-юда: вместо срубленной головы тут же отрастала новая…

Праздничные посиделки, по скромному мнению мустангера, доверительно сообщенного нам post factum, удались на славу. Всего было вдосталь – и еды, и питья, и речей, и тостов, и добрых пожеланий, и шуток, и смеха, и музыки, и песен, и шума, и взгретых всем этим взаимных обещаний.

– А что такое однотрахники? – произнес вдруг Юра, как говорится, средь шумного бала, случайно.

– Ты этого в самом деле не знаешь? – слегка улыбнулся Сема, и голос его был намного трезвее остальных.

– Это когда в день экзамена по одной пачке шпор организованная группа студентов трахает мозги, а культурнее сказать – пудрит, одному и тому же профессору, – тихим голосом и с легкой усмешкой дал разъяснение Андрей, и казалось, что не только выражение его глаз, но и голос просачивается сквозь толщу его плюсовых линз.

Дружный грохот одобрительного хохота стал наградой утонченному остроумию.

– Так что не будем использовать в своей преподавательской практике термина, произнесенного нашим кубанским казаком, а введем другой, столичный, а именно: однопудренники! – подвел было черту под дискуссией Коля, но Миша добавил:

– Спасибо, господин профессор! А я всё гадал, что такое ОПГ? Где-то проскальзывал слух: организованная преступная группа. Нет! Оказывается, однопудренная группировка. Студентов при участии профессора!

И еще более мощный взрыв веселья. Мише, по известным однокурсникам причинам, сам черт не брат...

Нет, действительно, классно посидели. А в заключение по традиции говорил хозяин.

– Для меня окружающий мир, каждый день жизни и почти каждый ее миг полны символов. Вот было произнесено пачка шпаргалок, и эта фраза прозвучала для меня символически, ибо ее первая составляющая тут же напомнила слово стопка. И в смысле кучи вещей. И в смысле чарки, коих мы здесь осушили немало во имя наступающего Нового года, нашей дружбы и встречи, во славу богатырей и батыров мысли и слова, козаков и джигитов чувства и дела, – реальных творцов и литературных персонажей: Галена и Абу Али ибн Сины, Беруни и Хайяма, Фирдоуси и Навои, Гамлета и Дубровского, Тараса Бульбы и Азамата, Высоцкого и Алпамыша.

Да, мои ненаглядные! Если Год – это Тетрадь, то она, как известно, имеет 365 листов-суток, на которых располагаются 730 страниц – дней и ночей. Мы сформировали знаковую Стопку из десяти Тетрадей, первую Стопку нового тысячелетия. Через несколько часов начнется отсчет следующей декады лет. С наступающим Новым годом! С началом второго десятилетия XXI века! Всех благ вам, дорогие Андрей, Гайрат, Дима, Коля, Миша, Сева, Сема, Сережа, Слава, Юра! Мои наилучшие пожелания вашим семьям и близким!

И каждому – сложить еще много-много Тетрадей и Стопок! И успешных! И плодотворных! И счастливых!

19

Арсений Алексеевич приложил к эссе и пару своих наисвежайших фотографий в стиле топлес. Ни дать ни взять Жан-Клод ван Дам! С задумкой знай наших! и делай, как я! …

Теперь понятно, почему Семен сразу не откликнулся на поздравление, а в письме через полмесяца вскользь заметил: «Заниматься культуризмом у меня нет времени». Он уже тогда, сокрушался Прозорливцев, стал подозревать его в неадекватности.

Ну что ж! Если прогибаться под неприятностями, испытаниями, трудностями, драматичностью ситуации, горем – это нормально, а противодействовать и не поддаваться – это неадекватно, тогда ладно, черт с вами, считайте его, Прозорливцева, психом!..

Кстати, культуризмом он никогда не занимался. Рельефностью мускулов одарен от природы с той же щедростью, каковую она проявляет в этом плане к афроамериканцам. Спорт для себя всю жизнь был его спутником. Но в последние годы культура здоровья была нерегулярной. Иногда неделями не выходил на стадион, истязая себя у монитора и изнуряя битвой с буквами и их сочетаниями…

20

Мог бы Арсений ввернуть Семену и пару ласковых по правилу каков привет, таков и ответ. Примерно так.

«Прости, пожалуйста, Сема, но я не знал, что кое-кому жутко срамно скидывáть портки даже наедине с самим собой, и он из-за этой закавыки ни в сортир не ходит, ни жакузёй не пользуется. Но так и сяк, вестимо, было не завсегда. Догадываюсь: фобия зародилась в первую брачную ночь, когда сказали, что не раздемшись, никак не можно. Пришлось оголиться. И изгаляться в нелепых телодвижениях. Которые неожиданно завершились вроде бы даже приятными ощущениями. Однако через 9 месяцев явилась Немезида: плач, пеленки, недосып, смуты, свары. С тех пор кое-кто и зарекся. А того, кто скидывáет, ходит и пользуется, считает неадьюквантным. И он прав. Но только не дальше своего носа!..»

Однако на такую крутизну Арсений Алексеевич права не имел. У него – Машенька. А у ней – опухоль и дети, его внуки…

Потому ответил коротко: «Извини, больше шутить не буду. Жду вестей о результатах совета со специалистом по диффузным опухолям. Спасибо тебе за всё».

Получив эти строки, Сема хмыкнул: «Обиделся! Нет, он все-таки ненормальный!..»

А что б с ним сталось, если бы Сеня хлестнул и ласково, и круто? – Сие есть тайна великая…

21

Если кто-то и сомневался в результатах тайного голосования, так это только сам кандидат. Но всё прошло, как положено: профессор Ильин стал членом-корреспондентом Академии медицинских наук. После объявления результатов голосования, благодарственного выступления новоизбранного и заключительного слова президента Академии, к Ильину подошел Генералов и протянул руку:

– Поздравляю!

– Спасибо! Твоя поддержка! Буду стараться оправдать!..

– И не останавливаться на этом!

– Приложу все силы!..

– А как там Сеня и его дочь? Я все никак не могу встретиться с онкологом. Последний месяц – на разрыв: сдан новый лечебный корпус, надо теперь начинять его оборудованием, подбирать кадры, запускать весь механизм. Словом, по макушку в административных и хозяйственных делах.

– Сеня, как мне кажется, не совсем в себе…

– В смысле?

– Ну, взять хотя бы его новогоднее поздравление…

– Оно мне понравилось. Блестящее, искрометное эссе!

– Я о приложенных им фотографиях. Будет ли нормальный человек в нашем возрасте заниматься культуризмом? Да еще и бахвалиться этим?

– Может, Сеня не хвалился, а ненавязчиво подсказывал нам, что человек умственного труда обычно машет рукой на свое здоровье, чего делать не следует, а надо быть таким, как он.

– Да, но адекватный человек нашего возраста не стал бы шокировать сверстников-друзей своими полуголыми телесами…

– Но ведь хорош! Лицом лет на 20 моложе выглядит! А телесами – и вовсе как хорошо накачанный молодой человек!

– У него дочь на краю пропасти, а он – качается, веселится. Не нормально! Может, это потому, что он поэт? Ведь у литераторов нередко случаются сдвиги…

– Не скажи! Я читал в Интернете некоторые из его стихов, статей, эссе. Талантливы! Содержательны! Впечатляют!

– Не спорю. Может быть. Не имею чести знать. Я, Слава, давненько отношусь к чтению художественной литературы как к занятию, которое для рационального ума и прагматической деятельности является роскошью, нередко излишней, частенько никчемной, иногда небезвредной. По школьным воспоминаниям могу сказать, что произведения Гоголя и Достоевского впечатляют очень и очень, но ведь известно, что их психика…

– Не будем, дорогой Семен, углубляться в дебри, кого из творческих людей, одаренных и дееспособных, считать нормальным, а кого неадекватным…

– Признаться, дорогой Слава, у меня от писем Сени иногда возникали подозрения, а не разыгрывает ли он нас с дочерью, ее опухолью, дисками томографии…

– Господин новоизбранный член-корр! А не заносит ли вас на поворотах?..

22

Вестей от Ильина все нет и нет. Не ответил и на два запроса. Виделся ли Генералов со специалистом по неоперативной терапии подобных опухолей из другого института? Почему Сема не отпишет хотя бы пару строчек? Ждать – не ждать? Может, заболел Семен свет-Михайлович? А может, еще что? Или глухое молчание означает конец связи? Дернуло же тебя балагурить! Черт их поймет, столичных профессоров! Вроде на ты, пишут тебе твой Сема, твой Слава, и тебя называют уменьшительным именем, но чуть что не по-ихнему, так в психи зачислят, а то и вовсе вычеркнут из списка живых. И всё! Неужто? И что делать?

23

Арсений Алексеевич, вопреки совету Семена Михайловича в последнем письме, не спешил создавать в сознании дочери понимание драматичности ситуации. В том смысле, что не стал внушать ей ни прямо, ни косвенно, что, мол, будем надеяться на лучшее, но надо быть готовым к любому повороту.

– Я получил еще одно письмо – сказал Прозорливцев дочери, несколько дней спустя приехавшей к нему с детьми. – Вячеслав Александрович, человек чрезмерно занятой, нашел все-таки время встретиться с онкологом из другого института, специализирующимся на безоперационном лечении опухолей, подобных твоей. И при сравнительном изучении снимков двух томографий, сделанных с промежутком в полгода, они пришли к единому заключению.

Первое: опухоль не выросла в размерах. Второе: это свидетельствует о том, что она доброкачественная. Третье: на данном этапе нет целесообразности в каком-либо терапевтическом воздействии на опухоль, так как она мала и находится в состоянии покоя, то есть в своем развитии еще пребывает ниже некоего порога, за которым радиационная и химическая терапия могут быть эффективными. Четвертое: надо отслеживать дальнейшую динамику опухоли, повторить томографию через три месяца.

Первый и последний пункты заключения, излагаемого отцом для дочери, соответствуют действительности. Второй – предположение, вернее, связка интуиции литератора-интеллектуала с отцовым желанием, выдаваемая за факт. Который на данной стадии достоверно можно проверить только методом биопсии – гистологического исследования пробы, взятие которой возможно лишь при вскрытии черепной коробки. Третий пункт – вывод, на который решился отец, ознакомившийся по вопросу с популярной и специальной литературой из Интернета.

– О самом важном я всегда твердил и тебе, доченька, и в письмах в Москву, – продолжил Арсений Алексеевич, – а именно: здоровый образ жизни, самоохранение от стрессов и стрессогенных ситуаций, поддерживание веры в себя и твердого духа в себе. Об этом не устану говорить и впредь. Твое здоровье, Машенька, превыше всего. Оно нужно и тебе, и твоим детям, и мне. Если ради здоровья надо будет пойти на меры, уменьшающие твои доходы, о путях добывания которых я так ничего и не знаю, ты должна решительно сделать выбор в пользу таких шагов…

– Человек ко всему привыкает, – сказала вдруг Мария. – И к хорошему, и к богатству, и к бедности. И свыкается со всем.

Екнуло сердце отцово от мысли дочери, ранее ей несвойственной: моя все-таки кровинка!

– Поведение опухоли в дальнейшем, а значит, твое здоровье, – повел дальше Прозорливцев родимое дитятко, – зависят прежде всего и в основном от тебя самой. Будешь правильно жить: физическая культура, отказ от курения, здоровый сон достаточной длительности в ночное время (нормальный ход биологических часов особенно важен для молодого организма, а ты еще очень молода), правильное питание, – и, я уверен, через 3 месяца очередная томография покажет, что опухоль не увеличилась в размерах. Будешь жить иначе – и последствия, и перспективы будут иными. Правильная жизнь – это не на полгода, не на год, не на два. Это – марафон на всю оставшуюся жизнь. В организме человеческом есть всё, необходимое для верной регуляции его жизнедеятельности, а также самовосстановления в случае того или иного отклонения. С ним, организмом, надо вести умный диалог. Внимать ему. Не мешать. Не гнобить. Почти вся медицина существует для людей, составляющих подавляющее большинство населения, которые либо не понимают сущности организма вообще и своего в частности, либо ленятся реализовывать понимание, либо уповают на медицину больше, чем на Природу, либо этими достоинствами в кавычках обладают в сочетаниях, а то и в комплексе. Если ты, доченька, вступишь в марафон, о котором я говорю, не будешь впредь отступаться от него и оступаться в своем движении, то я уверен, что рано или поздно твой организм, здоровый и сильный от рождения, начнет справляться с опухолью в твоей голове, диффузной, пока доброкачественной, пока не требующей ни хирургического, ни терапевтического вмешательства. И опухоль рассосется сама по себе. И такое течение, такой ход, такая развязка зависят, еще раз подчеркиваю, от тебя. Возьмись же за дело! Вступай в марафон!

– Я бы хотела прочесть письма Семена Михайловича, – сказала Мария, внимательно выслушав отца. – Это можно?

– Они у меня на почтовом сервере. Чтобы их достать, нужно зайти в Интернет.

– Можно сейчас?

– Да.

Арсений Алексеевич был готов к такому повороту. Для обоснования всей своей концепции он заранее вложил в соответствующую папку своего электронного ящика еще одно письмо, написанное им самим, но якобы от Ильина. Кто мало-мальски разбирается в почтовых технологиях, тот знает, что это без труда можно сделать таким образом, что с ходу и специалист не заподозрит подвоху. А уж о Марианне, блистательной профанессе в компьютере и Интернете, и говорить нечего. Завывания внешнего модема (техника у Прозорливцева допотопная), реакция параллельного телефона на callback, письма, – всё прошло без сучка, без задоринки.

– Мы все проделали большую работу, – продолжил Арсений Алексеевич после некоторого молчания. – И держали правильную тактику. Мы – это ты, я и столичные светила, которые, по расположению звезд на небе, счастливому для нас с тобой, оказались моими однокурсниками и друзьями моей далекой молодости. Всё сделано через них, через Москву. А без них, ты же знаешь, в наших-то местных пепелищах я давно не имел никаких связей.

– Ведь здесь у нас по первой томографии сразу сказали, что надо оперировать, – задумчиво улыбнулась Маша, и ее большие серые глаза были в тот момент особенно прекрасны.

– Дело, доченька, в том, что современная практическая медицина, особенно, так сказать, рядовая, а провинциальная – тем паче, сплошь и рядом держится на дилетантизме, начетничестве, формализме, механистическом понимании, вернее, непонимании науки и методов лечения. А там, где медицина имеет дело с болезнями, которые одновременно и сложны, и трудны для диагностики, и дефицитны в способах лечения, и могут быть чрезвычайно опасны для пациента, – типа твоей опухоли! – на передний план для врача выдвигается страховка своей безопасности. Такой лекарь в своем деле может быть дутой, пустопорожней бездарью, но зато он защищен непробиваемой броней – перестраховкой вкупе с перекладыванием ответственности. Вот нейротерапевт на твоей первой томограмме видит участочек чужеродного свечения. Опухоль? Да! Но так как на большее он не способен, то осторожно и дипломатично, нет, не ставит, но предполагает диагноз со знаком вопроса в скобках: МРТ-признаки внутримозгового объемного образования (фибриллярная астроцитома?) левой лобной доли. Рекомендована консультация нейрохирурга. То есть отфутболивает тебя к другому медику. А тот звезд с неба так же не хватает, но зато, ясное дело, тоже не лыком шит, говорит тебе, что, скорее всего, надо оперировать. Этот заштатный лейб-обалдуй одно знает четко и твердо: если он скажет не надо, но ухудшение состояние пациента покажет впоследствии, что уже тогда было надо, то он в случае смерти больного – неважно, без операции, под ножом или после! – может при соответствующей активности родственников попасть под суд. А надо при ранней диагностике создает охламону полное алиби, даже если ему самому придется оперировать. Но, как правило, больной и родственники начинают искать светило. Которому тем более как с гуся вода. Проживет недужный после операции хотя бы неделю – значит, всё нормально. Протянет после операции полгода на химиотерапии – это и вовсе удача. А если же случится, что человек умрет на операционном столе… Увы, медицина тут была бессильна! Мы ведь предупреждали! Что надежда есть, но гарантий – никто дать не может. Наши соболезнования… И – всё! Шито-крыто!..

24

Подождем еще, – решил про себя Прозорливцев. – Может, будет весточка от Ильина.

Нет – так сделаем в свое время третью томографию, а потом велю Маше позвонить Генералову на сотку.

Если же выявится сбой…

Нет, нет, такого быть не может!

Вячеслав Александрович – не только академик и директор, не только светило в своей области, но прежде всего душа-человек.

Он из тех личностей, которым дано достичь в науке великих успехов и регалий, но которые всю жизнь остаются такими, какими были в молодости – на редкость одаренными, трудолюбивыми, положительными, серьезными и в то же время, с одной стороны, прочно связанными с жизнью и ее реалиями, а с другой – удивительно уважительными к людям.

Но на всякий случай буду держать запасной аэродром.

Чтобы не случилось катастрофы, как с самолетом Президента Польши под Смоленском.

При необходимости напишу в Германию, Професаревичу.

Понадобятся деньги на поездку и медицину – продам свою трехкомнатную в центре, куплю однокомнатную в поселке, а разница – для Машеньки…

25

Времена!..

Тетрадь

II

-2. Маърифат

1

Вторым браком 29-летний Гайрат Джахангиров обзавёлся по безмерной любви. Любви, горевшей чистым, платоническим огнём все четыре года борьбы с самим собой в конвульсивных стремлениях сохранить первую семью. Борьбы, сбившей его со столбовой дороги, заказанной московским дипломом. Дипломом столь громким и в своём роде единственным в провинции, в которой оказался его обладатель, что был лишь в конфуз и в тягость на просёлках университетов жизни. Просёлках, плутать по которым придётся неизвестно сколько, быть может, до самой пенсии по возрасту. Пенсии, до которой ещё тянуть и тянуть. Не растерять бы только надежду, что за ближайшим поворотом начнётся то, к чему шёл все предыдущие годы…

2

Женщину, добился которой через жертвы и преодоления, Гайрат любил и в супружестве, все девять с небольшим лет, что составляет около трёх тысяч трёхсот дней и ночей. Было бы можно содержимое этой пространственно-временнóй фигуры расчленить по часам, минутам и мгновениям, затем распределить члены по двум чашам весов: в одну – по признакам счастье и терпимо, в другую – всё остальное, – и неизвестно, какая из них перетянула бы. Скорее всего, вторая, что гружена страданиями, горечью, болью, обидами. Из отрав, их вызывавших, две были страшными. Первая: неспособность Джахангирова обеспечить жене жизнь, достойную неповторимого обаяния ее внешнего облика и благородного происхождения. Впрочем, в застойно-брежневскую эпоху такого рода дефективность главы семейства – излюбленный конёк не только любой из красивых жён (если же она к тому же дочь богача, начальника или профессора – тем паче), но вообще всех язвительных супруг, ненасытных к материальным благам, а иных в природе, кажется, не существует и поныне. Другой яд: безосновательная, глупая, никчёмная, временами садистская ревность, исходившая не из любви, но, скорее всего, просто из этикета, замешанного на рьяном чувстве собственности. По пути в театр жена могла неожиданно выскочить из трамвая, и бедный муж, не успевший последовать за ней, ехал дальше, ломая голову до следующей остановки над тем, а что же ему теперь делать. Или же в кафе могла резко встать из-за стола, на котором только-только появился их заказ, и уйти в произвольном направлении. Или же с окна их квартиры на третьем этаже могла выкинуть арбуз только за то, что муж, возвращаясь с рынка, помог поднять поклажу случайно встретившейся у подъезда соседке, совершенно не в его вкусе – старше возрастом и полной, которую сама же ревнивица-собственница прозвала смешно и метко: Помидорчик. На Чёрном море, где они отдыхали не раз, жена по поводу случайной прохожей, на которую Гайрат и внимания не обратил никакого, могла закатить истерику: «Что?! Готов бежать за ней?! Беги! Беги! Я не держу!»…

3

И последний период их брака – болезнь, когда Сайёра Шакирова в течение следующих пяти лет медленно и неотвратимо угасала, из которых года три не могла быть женщиной своему супругу, а два – и вовсе была лежачей, прошедшей в своей инвалидности с третьей группы до первой, – и тогда Джахангиров был ей верен. Она же, последовательно потеряв неописуемую красоту (Гайрату её лицо и в болезненно-судорожной худобе оставалось дорогим), бытовую самостоятельность, членораздельную речь, а потом и способность держать ручку и водить ею по бумаге, чтобы выражать свои настроения и желания, не умерила притязаний и нередко издавала недовольное мычание, а могла и вывалить себя с кровати на пол, когда её возмущало то, что муж стал чересчур чистоплотным, слишком часто моется в душе и меняет нательное белье, что он разговаривает по телефону, в этом она не сомневалась, с женщиной, связанной с ним интимной связью. Иначе к чему бы ему, мужчине, холить себя, стираться, гладиться, бриться, душиться и к тому же еще и улыбаться кому-то по телефону? Ну и что, что он, имея диплом престижнейшего вуза, прошел ради неё и университеты жизни! Ну и что, что он, чтобы больше зарабатывать, поменял немало профессий и оказался в рабочих! (А как по-другому, рассуждал Гайрат, коль не имеешь научной степени или прохиндейского дриблинга? Никак! Своими же руками, да еще и честно, никто, никогда и нигде не богател!) Ну и что, что теперь он журналист, которым лишь недавно, в разгар перестройки, затеянной Горбачевым, и стал! Ну и что, что он занимается домашними делами не только ради себя, но и для неё, и для их малолетних детей, девочки и мальчика! Все они, мужики, одним миром мазаны!..