Серьёзные люди (тетрадный роман)

Магнитно-резонансная томография мозга показала: опухоль есть. Сказали, что, скорее всего, надо оперировать. Лучше всего – в Москве…

В слезах приехала к отцу, которого месяца три до того не видела. И не звонила. Что ж надоедать старику визитами и звонками, только и знающему, что писать и читать, читать и писать. А проку-то от его занятий! Раньше то и дело подсовывал ей свои сочинения, то статейку, то стишок. Она, конечно, смиренно принимала, но больше 2-3 строчек не одолевала. Зачем?! Чай, и сам понял папаня: ни богу свечка, ни черту кочерга, – уж давненько не предлагает свои шедёвры! Вырастил, выучил, вывел в люди, замуж выдал. Словом, отдал долги. Так, кажется, говорят? Или выполнил долг? Э, да ладно! Спасибо, короче! Пытался, было, папочка, когда она развелась с мужем, прижать ее к ногтю, как прежде, да не тут-то было. Отрезала: У меня своя жизнь! И баста! А теперь вот вспомнила отца: можно выговориться. Выслушает. А потом хоть словом будет успокаивать.

Арсений Алексеевич, будучи по образованию врачом, хотя и оставившим медицину через два года после института по причине роковой встречи с будущей матерью своих детей (на родине! в Ташкенте! ее звали Марией!), сразу оценил ситуацию. В его душе пронеслось, что он опять, как много лет назад, может остаться с двумя малыми детьми, теперь уже с внуками. Потом стряхнул с себя наваждение, заговорил так, как умеет говорить только он, и в заключение подвел черту:

– Будем действовать. А ты возьми себя в руки.

4

Прозорливцев написал письмо другу-однокурснику, которого отыскал в Интернете. Всё так же обитает в Москве, за бугор не подался. Доктор наук, профессор, декан факультета. Буквально на следующий день получил ответ: «Помню, помню тебя, отличного из отличников! Проблемы твоей дочери не по моей части. Но помочь постараюсь. Твой Сема».

Семен Ильин переслал письмо Прозорливцева Професаревичу, другому однокурснику, тот – родственнику Арзуманяну, который в свою очередь обратился к Генералову, что называется, звезде первой величины. Директор Научно-исследовательского института мозга и нейрохирургии. Академик. Человек практически неограниченных возможностей. Тоже однокурсник, с другой кафедры, но даже Семен Михайлович не решился написать ему напрямую. Однако оказалось, что светило не возгордилось, осталось своим парнем, во всяком случае, для друзей студенческих лет. Прозорливцев получил известие: «Весьма огорчен недомоганиями твоей дочери. Сделаю все, что в моих силах. Твой Слава».

5

Вся дальнейшая переписка в связи с чрезвычайной загруженностью Генералова пошла через Семена Михайловича: «Мой распорядок дня очень плотен и напряжен, но сравнения с графиком Славы не выдерживает. Одни только звонки полжизни отнимают! Среди них нередки и с олимпа! А еще и руководство институтом! Еще сам делает операции! Наука! Лекции! И т.д. и т.п. При этом он со всеми вежлив, корректен, справедлив».

Письма двигались по такой траектории: Прозорливцев – Ильину, тот – Серафиме Сильвестровне (секретарша Вячеслава Александровича, ее Прозорливцев для себя и в шутку прозвал эсэсовкой по заглавным буквам имени-отчества), та решала вопрос с шефом и отвечала Семену Михайловичу, который затем пересылал сообщение Арсению Алексеевичу или сам писал. При необходимости Ильин звонил Генералову на сотовый телефон. Уже через месяц был конкретный результат.

«На случай, если встанет вопрос об операции, может понадобиться твое решение, твой совет. Поэтому приезжайте вместе. Вас встретят в аэропорту. Не теряй время. Не упускай возможности, о которой тысячи и тысячи страждущих со всех концов страны могут только мечтать. Действуй».

Но Мария в связи с тем, что боли не постоянны, а донимают только при стрессах, решила повременить.

6

Воистину: не было бы счастья, да несчастье помогло. Нависшая над молодой женщиной и матерью страшная угроза и вдруг открывшиеся связи отца в столице, которых не купишь ни за какие деньги, вновь сделали его нужным, близким, дорогим. А Прозорливцев испытывал нечто похожее на удовлетворение. Не только осознанием своей полезности для дочери, но и тем, что судьба впервые преподнесла ему верное свидетельство того, что когда-то он не зря учился в медицинском институте, не зря отдал Москве семь лет своей юности. Друзья студенческого прошлого, покорившие за прошедшие годы заоблачные вершины дела и карьеры, помнят его и уважают. Предпринимают действенные меры по оказанию помощи. И, самое главное, бескорыстно отдают ему свое драгоценнейшее время. Ему, так и не одолевшему за три послевузовских десятилетия никакой приметной официальной кочки.…

7

У Арсения Алексеевича появилась идея переслать в столичный НИИ компакт-диск со снимками томографии. Подключили Михаила Вартановича, тоже однокурсника, неработающего пенсионера (был военным медиком), и потому вольного распоряжаться своим временем. Он встретил в аэропорту оказию, завез посылку заведующему клиникой, тот доставил пакет Генералову.

«Дорогой Вячеслав Александрович! – написал Прозорливцев в сопроводительном письме. – Пользуясь случаем (уж лучше бы не было причины, его вызвавшей), к диску магнитной томографии добавляю второй компакт-диск, записанный в формате DVD, с видеороликами собственного исполнения некоторых моих произведений. Ролики, коих число больше сорока, создавались тремя сериями в течение трех лет и последовательно размещались в Интернете моим виртуально-столичным знакомым. Там и декламация, и инсценировка, и юмор, и сатира, и театр одного актера, и философские чтения, и даже два авторских романса. Словом, на все вкусы.

Не могу знать, потребуется ли, чтобы Мария поехала в Москву в связи с проблемами своей головы (пусть же не будет в том необходимости!). А значит, неизвестно, увидимся ли мы с тобой воочию (как и ты говорил во втором своем письме). Потому и записал специальный диск, потому и пересылаю его тебе. В знак памяти об общих годах нашей молодости. В знак уважения. В знак признательности за всё, что ты делаешь для нас столь искренно, бескорыстно и благородно, что ни словом, ни делом, – ничем, не смогу адекватно отблагодарить».

8

И вскоре Семен Михайлович даже предложил ввиду стесненных обстоятельств Прозорливцева компенсировать ему стоимость авиабилетов из его Дальнего Города. Но заболел младший внук, четырехлетний, в котором Маша, как говорится, души не чает. (Старший ее ребенок – девочка, 7 лет).

– Может, оставим детей на Лёшу? Он сейчас без работы, свободен…

– Ну, что ты, папа! Он ведь сам еще ребенок! – возразила дочь.

– Ему уже 32. Серьезен, положителен, надежен, порядочен. Во всяком случае, для себя и к себе, – речь шла о сыне Прозорливцева, старшем брате Марии.

– Но при этом он какой-то… В его годы люди уже вполне взрослые, а он – все еще младенец. И зря ты ему разрешил отделиться. Зачем ему, неженатому, снимать квартиру, когда у тебя трехкомнатная? А теперь неизвестно, сколько будет болтаться в холостяках…

В общем, вояж в Москву вновь не состоялся.

9

Семен Михайлович через посредничество в проблемах однокурсника сблизился с Вячеславом Александровичем, с которым дотоле не был на короткой ноге. В письмах и телефонных разговорах они как бы наверстывали упущенное в студенчестве и в последующие годы. И так прошло пять месяцев. Настала зима. Академик Генералов выдвинул профессора Ильина кандидатом на замещение образовавшейся вакансии члена-корреспондента Академии медицинских наук.

10

Арсений Алексеевич в целях максимального использования возможностей удаленного консалтинга предложил, повторив томографию, переслать в Москву и второй диск для сравнения с первым. Тем временем в НИИ Генералова оказался в командировке министр здравоохранения Дальнегородской области, представился директору, и Вячеслав Александрович поведал ему о Прозорливцеве: близкий друг студенческих лет, ныне – талантливый поэт и прозаик, у дочери что-то с головой. Министр, конечно, рассыпался в заверениях, что возьмет дело под личный контроль. И в свою очередь попросил замолвить словечко за его племянника. Добро Генералова – это гарантия: племяннику – быть аспирантом Семена Михайловича.

Прозорливцев был принят министром очень хорошо, даже с воодушевлением. Далее все пошло, как по рельсам. Маше сделали томографию в лучшей клинике Дальнего Города и категорически отказались взять за то деньги. Через неделю племянник министра полетел в белокаменную для знакомства с Семеном Михайловичем. Он также увез все медицинские материалы Марии и доставил их Вячеславу Александровичу. И пришло письмо от Ильина.

«За полгода опухоль не увеличилась в размерах. Скорее всего, она имеет диффузный характер. Время терпит. Пока можно поздравить тебя и твою дочь: диагноз лучше, чем можно было бы предположить. Томографию следует повторить через три месяца, и тогда при необходимости сделают биопсию. Слава проконсультируется со специалистом-онкологом. О результатах напишу».

11

В полугодовой переписке Арсений Алексеевич и Семен Михайлович отводили немало места и другим вопросам, которые не могут не возникать у людей, возобновивших взаимоотношения далекой юности: работа, семья, дети, внуки, размышления о проблемах общества и бытия. Вернулась, можно сказать, дружба, пусть только виртуальная. Но электронная почта, обмен фотографиями и другими файлами, ссылки на веб-ресурсы, сделали общение вроде как реальным.

«Молодчик, профессор! – воскликнул Прозорливцев в связи с фотоснимком Ильина. – Выглядишь почти так же, как 35 лет назад. Только чуть раздался в плечах».

«Главное в моей концепции здоровья – это упреждающая, профилактическая и своевременная терапия, – пояснил Семен Михайлович. – Как только чувствую какое-либо недомогание, сразу же обращаюсь к врачу. Ежегодно прохожу комплексное обследование. В развитых странах такая практика давно стала нормой. У нас же даже там, где есть условия, даже у тех, кто имеет возможности, – лень-матушка глаза застилает. И еще один важный момент: личного врача надо выбирать так же тщательно и с умом, как невесту».

М-да, подумал Арсений Алексеевич, мы с тобой на разных полюсах: так называемая цивилизация и гибкий, проникновенный натурализм.

«Интересные мысли и развязка умственных задач, – ответил Прозорливцев на сообщение Ильина о сравнении двух томографий, – часто посещают меня, когда больше делать нечего, кроме как думать. Например, прошу простить, в туалете. Сегодня же, во время наслаждения всего моего существа в горячей ванне после утренней тренировки, вот какие изгибы совершали мои мозговые извилины.

Насколько я понимаю, в отличие от некоторых других органов, которые можно достать специальными приспособлениями без вскрытия, биопсия головного мозга, то есть взятие пробы для гистологического исследования, невозможна без трепанации. У меня, дилетанта, возникли вопросы. А что если радио– и/или хемотерапию проводить сейчас, не дожидаясь протекания трех месяцев, повторной томографии и, не исключено, биопсии и остальных процедур? Пойдет ли такое упреждающее лечение на пользу? Или же может навредить? Нет ли смысла передать специалисту мои соображения?»

Резонанс прозвучал в тот же день, что было исключением для всей предыстории: самый скорый ответ приходил на следующее утро. На второстепенные, по мнению Ильина, письма он мог и вовсе промолчать. Не признавал и общепринятую манеру озабочиваться перед праздниками. На предновогоднее поздравление и добрые пожелания Прозорливцева ответил только в середине января: мол, извини, закрутился, к финишу года буквально подползаем из последних сил.

«Мой дружеский совет тебе, Сеня, – читал Арсений Алексеевич, – не шокируй витиеватостью и ненужными подробностями. Ситуация более чем драматична, и детализация иных сторон твоей жизни озадачивает и настораживает людей. Создается впечатление неадекватности. Опухоль есть, и никуда от нее не деться. Возможные осложнения потребуют и моральных, и организационных усилий. Ты писал, что даже поездка в Москву стала проблематичной для Марии, так как была сопряжена с задачей ухода за детьми. А что будет дальше? Ведь такой уход может потребоваться не на неделю. Прости меня за прямоту – просто от всей души стремлюсь хоть как-то тебе помочь. Понимаю, что ты ошеломлен поворотом жизни, что ограничен в возможностях. Отсюда и некоторая неадекватность».

На Прозорливцева навалилось ощущение, будто он раздавлен, уничтожен. Секунды оцепенения, складываясь в минуты, летели мимо. Машинально отключил питание компьютера без должного завершения работы программы Windows. Пересел в кресло. Вышел в другую комнату. Сел на диван. Ходил по свободному пространству между мебелью. Вновь приземлялся. Удрученно шептал одно и то же: «Горько! Ах, как горько!»

12

Конечно, эколог Ильин далек от понимания ранимости поэта Прозорливцева. Конечно, Семен Михайлович вовсе не хотел оскорбить своим письмом, тем более контузить. Может быть, и ему лучшие решения приходили иногда там, где больше делать нечего, кроме как думать. Но у него нет необходимости шутить о том с посторонними, друзьями, в письмах, так как он совершенно незаметно для себя разряжается на вторую половину, которая неизменно рядом уже почти 30 лет. А жена Арсения Алексеевича умерла при родах Машеньки. А последние три года, как сын перебрался на арендную квартиру, и вовсе полное одиночество. Которое удесятерялось безысходным осознанием, что теперь он детям не нужен. И множилось еще на порядок оттого, что начинавшиеся 20 лет назад проблемы со слухом в последнее десятилетие отняли возможность свободного общения с людьми (от лечений пользы не было). Ведь не столь важно, что нам говорят, сколь то, что мы отвечаем. А собственные наши разглагольствования и вовсе имеют для нас первостепенное значение. Посему люди с нормальным слухом в общем кругу общения поначалу кричат глуховатому человеку, не понимая того, что требуется не крик, который еще больше снижает его возможности улавливать смысл, а четкость произношения при громкости, лишь незначительно превышающей обычную. И очень скоро доброжелательные крикуны начинают относиться к глуховатому собеседнику свысока, с пренебрежением, с игнорированием его высказываний, даже если тот, как говорится, семи пядей во лбу, а остальные – всего лишь рядовые участники времяпровождения. Но для Прозорливцева все это ничтожно мало в сравнении с чувством неприкаянности, которое некоторым особям человеческим дается от рождения и всю жизнь проявляется вечной неудовлетворенностью, вечным ощущением своей чуждости окружающим и обществу, вечным неприятием несправедливостей и безнравственности, творящихся вокруг, а значит, вечным и безутешным стремлением к людям.

К тому же… Не пробьешься нынче. В смысле, своими трудами. За кровные – конечно, пожалуйста. В Интернете? – Почти ничего не стоит. Имеешь лишние деньги? – Можно приткнуться в каком-нибудь сборнике. Еще больше можешь выкинуть? – Издавайся собственной книгой. Но петушишься ли в голос или отмалчиваешься в подушку – результат один и тот же: из безвестности – ни ногой. Потому как в Секте Конъюнктуры, Ориентации и Присвоений все места давно забиты. На вакансии, которые время от времени случаются в результате отхода от дел или естественной убыли, претенденты расписаны на 40 лет вперед. В тайной очереди числятся не только малолетние отпрыски и внуки действительных членов СКОП и нужных ей людей, но и даже дети, которые когда-то должны родиться у этих малолеток. Времена!..

Словом, в каждое мгновение жизни втиснуты сто тысяч лет одиночества. Вряд ли это можно донести до ума, сердца и души Ильина. Да это ему, благополучному ученому, профессору и администратору, жителю суматошной Москвы, под завязку груженому своими делами и проблемами, и не нужно…

13

Мог бы Арсений написать Семену и о том, что ответственное, адекватное восприятие проблем дочери с головой побудило его последовательно, кропотливо заняться своим здоровьем.

«Если с Машенькой, не дай, как говорится, Бог, случится непоправимое, – звучал внутренний голос, – то ее дети, кроме как тебе, никому не будут нужны, и понадобится сил и активности, по меньшей мере, лет на пятнадцать, чтобы поднять внуков-сирот. Хватит работать на износ! Очнись! Подумай о себе! И от медицины в твоем случае толку нет…»

Да, всепоглощающему штурму литературного Парнаса он отдал 9 последних лет. Нет, нет, не для того, чтобы вломиться в СКОП и пробиться к кормушке. Не для того, чтобы, покачавшись в своем баркасе на ласкающих волнах славы, выйти на берег, одеться в дорогие одежды от модных кутюрье и сверкать в лучах собственного самодовольства. Но для того, чтобы донести до массового читателя свои труды, разбудить живущих в опасной дреме, прокричать людям, что мы есть, не только чтоб поесть, заставить их взглянуть на себя, в себя и на окружающий мир. Изо дня в день, без выходных и праздников, просиживал Прозорливцев за компьютером по 15-16-17 часов в сутки. Результаты оказались таковы, что даже его, казалось бы, безмерное здоровье стало давать сбои. В один прекрасный день позапрошлой весны вдруг выяснилось, что из-за болей в суставах не может поднять кверху руки. Занялся гимнастикой, летом побывал на минеральных водах, и стало много лучше. Но зимой снова так прихватило, что несколько дней не мог ступать на правую ногу, и ему приходилось со своего последнего уровня в пятиэтажном доме без лифта спускаться скоком на левой ноге, чтобы затем доковылять до ближайшего ларька и купить хлеба. Назад – естественно, тоже сам, только подъем требовал куда больше сил и времени. Обратился к участковой врачихе, та отправила на рентген, потом с умным видом рассматривала снимок и с еще более значительной миной вписала в заведенный листок (Прозорливцев дотоль не ходил по докторам, и у него не было медицинской карточки): «Признаки остеоартрита». Стал глотать пилюли рыбьего жира, капсулы кальция и разрекламированного синтетического препарата («Суставы без болей!»), втирать дорогостоящие гели и мази, провел два курса лечения, извел немало денег, но результат нулевой. И неизвестно, в каком из звеньев: терапевтах, фармакологах, производителях медикаментов, поставщиках, провизорах, рекламе, – надо искать причины. Скорее всего, халтура давным-давно, аж со времен оны, превратилась в неотъемлемое свойство всей цепи, а при нынешних условиях – стала вопиющей. Жаловаться некому, да и бесполезно, но боли в суставах, тлеющие днем и разгорающиеся ночью, не давали ни спать, ни лежать в одном положении дольше 2-3 минут, и долгожданно-вожделенное утро заставало Арсения Алексеевича опухшим, разбитым, измотанным. Затем до ночи просиживал за компьютером, а потом снова начиналось единоборство с ночным драконом, который дрался в единстве и бок о бок с конвекционным процессом, уносящим тепло на чердак и с комнатного пространства, и с каждого предмета, и с постельных принадлежностей, и с живого тела (квартира-то на последнем этаже). За компьютером сидел в ватнике, валенках и вязаных перчатках, но конечности не согревались, ночью же под одеялом и вовсе были ледяными. А без шапочки мерзла голова и закладывало нос. Устроил лежанку под банкетным столом, обложив его для теплоизоляции ватными одеялами со всех сторон, испробовал приспособление в разных комнатах. – Спасу не было…

В одиночестве и мрачно наблюдал Прозорливцев, как его неумолимо засасывает болото, которое, видимо, и есть старость. Вспоминалось емкое и хлесткое стихотворение всего в четырех строках Гайрата Джахангирова, друга и земляка (уж 20 лет в России, а всё считает себя ташкентцем!).

Юность – у всех со страстью,

Зрелость – у редких с властью,

Старость – дай Бог без трости,

Вечность – лишь мрак да кости.

Неизвестно, как бы дальше складывались его взаимоотношения с этой трясиной. Может, ставши хромцом, тоже завел бы клюку, как сосед напротив, младше его на четыре года. Но внезапное появление плачущей дочери и ее признания прозвучали для него и гонгом к бою за восстановление своего здоровья.

14

Да, Арсений Прозорливцев, врач по образованию, весьма критичен к эскулапам. Как некогда и Рабле… А может… Почему бы и нет! Сансарэ имеет не меньшие права на существование, чем любая другая гипотеза и фантазия того же, духовного порядка. Объявляется же «Божественная Комедия» одним из величайших произведений. Так оно и есть. Хотя лично Прозорливцеву жаль неимоверных усилий титана по созданию фантасмагорий, весьма сомнительных в своей природе. И за прошедшие семь веков, кажется, ни у кого не возникало вроде бы тривиальной мысли, что феерии Данте, этого фантаста XIII-XIV веков, воплощенные в терцинах, а именно: о загробном мире, его обитателях и Боге, а также символическое слияние (особенно явственное в более раннем произведении «Новая жизнь») образов Богородицы и Беатриче, безвременно почившей возлюбленной и музы, – непозволительны с точки зрения христианства, христианской этики, догматики и теологии. И даже суть кощунство. Так что и ему, Прозорливцеву, вполне допустимо предположить – хотя бы в порядке самоиронии! – что его душа обитала некогда в теле доктора медицины Франсуа Рабле, которого уже современники – в эпоху Возрождения, – считали гением, а его роман «Гаргантюа и Пантагрюэль» – великим. Да! А через три века с хвостиком та же душа переселилась в зачатого Антошу Чехова! А спустя всего 50 лет с небольшим после Антона Павловича – в Сеню Прозорливцева! Как пел Высоцкий: «Хорошую религию придумали индусы, что человек, отдав концы, не умирает насовсем!»

Да!..

«Ты ведь всегда чутко прислушивался, – вернулся Арсений Алексеевич к более заземленным размышлениям, – к своему организму и понимал его без приборов, приспособлений, аппаратуры, которые, как бы ни были мудрёны и хитры, всегда остаются лишь механистическим нагромождением металла, пластмассы, резины и проводов. Ты ведь всегда был убежден, что в самом организме есть всё для регуляции и релаксации, что ему не нужно мешать, его не следует запутывать медикаментами, что ему всего лишь необходимы здоровый образ жизни, рациональные физические нагрузки и правильное питание (разумное разнообразие на качественных ингредиентах и умеренность), и, как минимум, лет до 80-ти организм будет активным. Без посторонних лекарей!..»

15

Да, рано или поздно, Прозорливцев оставил бы стихотворчество, чем в основном занимался последние годы, когда, прожив множество жизней в разных сферах, пришел, наконец, в литературу. Оставил бы не только потому, что сложение стихов невозможно для него без штурма, даже для небольшого произведения длившегося иногда несколько суток кряду. Не только потому, что создание произведений в прозе допускает более размеренный распорядок. Но главным образом потому, что кардинальная смена жанра и образа жизни в литературе была обусловлена всем ходом его внутреннего развития как творца. А неожиданное известие о болезни дочери резко ускорило конвертацию.

Но первым делом Прозорливцев решил обустроить одну комнату квартиры, чтобы уменьшить конвекционно-обменные потери тепла зимой, и превратить ее в кабинет-спальню, о чем думал-гадал не один год. Всем необходимым обеспечила Мария: пиломатериалы, стекловата, ДВП, кирпич, цемент, чугунный радиатор и стеклопластиковый пакет взамен давней халтурной гармошки и оконно-дверного блока, алебастр, шпатлевка, обои, клей, краски, гвозди, шурупы, инструменты, а также два умельца с перфоратором и пистолетом по бетону, устроившие под потолком специальный каркас. А приглашенные Арсением Алексеевичем два племянника из пригородного поселка, проделали остальную работу. Они – мастера на все руки, содержат свои семьи, выполняя нерегулярные заказы граждан: стройка, ремонт, сварка, электропроводка и прочее. После племянников Прозорливцев замахнулся на всю квартиру, пережившей за полтора десятилетия все грани ожидания хозяйской руки – от грусти до тоски, и в течение трех месяцев напряженного труда самолично обновил интерьер других комнат и вспомогательных помещений.

16

Разделавшись с улучшением и омоложением жилья, Прозорливцев начал упорную, тяжелую войну со своими недугами, дневными и ночными драконами. С полным пониманием того, что любая хворь, ставшая хронической, подкрадывалась годами. Что для избавления от нее требуется много больше времени. Что и после ее изгнания нужно будет вести боевые действия столько лет, месяцев и дней, сколько ему еще отпущено в этом мире. Скоро втянулся, и война пошла по полному фронту.