Разрыв времён

Чтобы не разрыдаться от пережитого в Разломе кошмара и хоть как-то вернуть контроль над собой, Ирова заставила себя поднять голову. Она перевела взгляд на замерших рядом Лику и Роза и, чертыхнувшись, выдала свой едкий, подозрительный подкол, мгновенно превращающий её обратно в привычную балбеску:

— Ну и дрянь Вы чего замерли? Роз, ты её так держал, будто у неё пульс пропал. Или вы там пока в зале горело, решили сойтись? Чего замолчали-то?

Оказывается, в самый последний момент прыжка, когда Роз на чистой силе воли преодолел пространственную брешь Разлома и выдернул их из вязкости расщелины, Нелли уже успела прийти в себя от парализующего страха. Её тактическая интуиция сработала безупречно даже в хаосе ломающегося времени. На долю секунды, пока они летели на безопасный наст, Нелли успела явственно подметить пугающий контраст: её Роз перехватил грубо и хладнокровно, спасая как тяжёлый балласт, а Лику сжимал совершенно иначе — бережно, отчаянно, укрывая в кольце своей руки от обжигающих всполохов зазеркалья.

И именно это она сейчас и пыталась спрятать за своей колкостью: не просто страх, а то, что увидела настоящую цену этой близости. Для Нелли было невыносимо держать в голове эту правду — поэтому она швырнула её в шутку, чтобы всё снова стало простым, понятным и чуть-чуть нелепым.

Лика дёрнулась от этих слов, будто её хлестнули, и тут же попыталась спрятать вспыхнувшее лицо в шарф. Но в этом движении уже не было прежней глухой обиды — скорее, отчаянная попытка удержать равновесие между «я всё поняла» и «пожалуйста, не надо сейчас про это».

А Роз, всё ещё тяжело дыша, на секунду замер, будто слова Нелли ударили его не насмешкой, а правдой, которую он сам себе запрещал замечать. Он медленно поднял голову, и чёлка снова упала ему на глаза — но не успела спрятаться за ней та секунда, когда в его прозрачно-голубых глазах мелькнуло что-то беззащитное и очень усталое. Потом он коротко, сухо хмыкнул, будто стряхивая с себя это откровение, и глухо бросил:

— Не неси чушь, Ирова. Просто держал, чтобы не унесло.

Но голос у него чуть дрогнул на последнем слове, и эта крошечная, предательская дрожь выдала то, чего он не хотел говорить вслух.

Она мельком взглянула на Роза. Тот уже вернулся в свой скрытый режим закрытого паренька: капюшон натянут до самого носа, челюсти сжаты, впалые щёки напряжены, а потемневший взгляд буравит пустую морозную улицу. Но парень не отошёл ни на шаг, как сделал бы в той Газели или в заброшенном саду. Он остался стоять вплотную к Лике, плечом к плечу сквозь ткань курток. Без лишних слов. Это была жёсткая, угловатая солидарность двух влюблённых, которые только что разделили одну большую тайну, одно спасение и одно сокровенное прикосновение на двоих.

— Нам нужно к твоей тётке, — глухо отрезал Роз, не глядя на девчонок и упрямо сверля глазами серый тупик. — Двигаемся.

Тяжёлая подъездная дверь с глухим стуком отсекает свинцовый холод улицы. Лика, Роз и тащащаяся следом Нелли быстро поднимаются по тускло освещённой лестнице к квартире тётушки. Шаги гулко отдаются в каменной пустоте колодца парадной, где пахнет сыростью и старым цементом. Лика всё ещё мёртвой хваткой сжимает заледеневший ремень своей спортивной сумки — той самой, которую Роз так бережно поднял для неё из снега на крыльце, и где в чехле покоился деревянный полуторник её деда. Она чувствует, как от этого напряжения до судороги затекли пальцы. Роз идёт на полшага впереди, упрямо натянув капюшон, его плечи напряжены, а тело готово к любой новой аномалии.

Тяжёлая подъездная дверь с глухим стуком отсекла свинцовый холод улицы. Лика, Роз и тащащаяся следом Нелли быстро поднимались по тускло освещённой, щербатой лестнице к квартире тётушки. Шаги гулко, сиротливо отдавались в каменной пустоте колодца парадной, где пахло сыростью, старой побелкой и застоявшимся цементом. Роз шёл на полшага впереди, упрямо натянув капюшон, словно спасаясь за этой личной бронёй, его плечи были напряжены, а всё тело оставалось собранным, готовым к любой новой хроно-аномалии Безвременья.

Дверь квартиры на верхнем этаже распахнулась до того, как они успели коснуться пальцами кнопки звонка. Внутри спёртой прихожей, пробивая гробовую тишину парадной, испуганно и хрипло трещал старый дисковый телефон — его заклинивший аппарат захлёбывался мёртвыми, сухими гудками, хотя оборванные телефонные провода Города давно были мертвы. Разлом у забора сорвала тишину даже здесь, впуская внутрь эти странные, пугающие вещи — то ли из будущего, то ли вообще из иного мира, которые они только что видели втроём на пустыре.

На пороге их встретила сама тётушка. Её лицо было мертвенно-бледным от этого внезапного, потустороннего треска, но в глубине её тёмных глаз горело мгновенное, пугающее понимание. Она сразу, за долю секунды оценила обстановку, их растрёпанные куртки и дикое, взвинченное состояние всей пришедшей троицы.

Они быстро, беззвучно проскользнули внутрь. Женщина засуетилась, бережно забирая вещи из заиндевевших, дрожащих рук Нелли, но в тесной, душной прихожей, пахнущей сухими травами и домашним теплом, между тремя подростками мгновенно завязался тугой, звенящий узел давящего напряжения.

Измученная переходом сквозь Безвременье и рухнувшей панической атакой, Нелли Ирова сделала то, чего Лика подсознательно боялась больше всего...

Измученная переходом сквозь безвременье и рухнувшей панической атакой, Нелли Ирова сделала то, чего Лика подсознательно боялась больше всего. В поисках защиты от пережитого ужаса Тень инстинктивно шагнула мимо подруги и попыталась всем телом прижаться к Розу, судорожно хватая его за рукав куртки и ища в парне единственную прочную опору.

Лика увидела, как Нелли тянется к нему. Внутри неё марсианским огнём вспыхнул резкий, болезненный укол ревности, моментально смешанный с глухой злостью на слабость и эгоизм подруги. Лика буквально окаменела на месте, превращаясь в кусок льда. Чтобы защитить себя от этого оглушительного, удушливого конфуза, она сквозь плотную ткань спортивной сумки — той самой, которую Роз бережно поднял для неё из снега на крыльце школы, — судорожно, до белых костяшек перехватила пальцами жёсткую деревянную рукоять дедовского меча. Пальцы от этого напряжения мгновенно затекли, а сама она была готова выдать грубую, саркастичную фразу «в лоб», чтобы этим напускным цинизмом наотмашь разбить звенящую неловкость прихожей.

Роз считал её состояние мгновенно — периферийным зрением, по едва заметному, парализующему изменению осанки Лики. Лунная раковина внутри его сознания захлопнулась для суеты Нелли за долю секунды до того, как пальцы Тени коснулись его нейлонового рукава. Они не планировали здесь оставаться, и Роз, как истинный стратег, привыкший просчитывать физику пространства на три шага вперёд, мгновенно развернул в своей голове совершенно иной масштаб действий. Чтобы технично отмахнуться от Нелли, не выдав их главного сговора, ему нужно было совершить безупречный, ложный тактический маневр.

Он резко, дёргано вскинул правую руку вверх, якобы просто поправляя сползающую лямку тяжёлого рюкзака за спиной. Этот размашистый, угловатый жест в узком коридоре прихожей заставил паникующую Нелли инстинктивно отшатнуться назад, спасая нос, и выпустить его ткань. В ту же микросекунду Роз сделал неосторожный, рваный шаг назад, будто глупо пошатнувшись и потеряв равновесие в душной тесноте прихожей.

Для хлопочущей рядом тётушки всё это выглядело как обычная подростковая неуклюжесть замкнутого мальчишки, который неловко запутался в собственных берцах у порога. Но Роз использовал эту нарочитую неуклюжесть исключительно как прикрытие. Этот шаг назад был выверен до миллиметра.

Он с размаху впечатался своим плечом в плечо Лики, полностью перекрывая её фигуру от чужих глаз и фиксируя на месте. И в этой секундной, вынужденной теснотой прихожей близости, пока тётушка удивлённо моргала, Роз плавно опустил ладонь вниз. В складках серой ткани пуховиков он намеренно, крепко сжал её замёрзшие пальцы, намертво перехватывая их прямо на ремне сумки. Между ними не было сказано ни единого слова, но этим внезапным, скрытым от посторонних глаз жестом он будто говорил ей: «Я здесь, не обращай внимания на неё».

Лунное прикосновение его прохладной ладони, пахнущей январским ветром, мгновенно запечатало марсианскую ревность Лики, возвращая ей звенящее, парадоксальное ощущение абсолютной безопасности. Он был рядом, плечом к плечу, и весь остальной мир для него сейчас перестал существовать.

Манёвр суперстратега сработал безупречно — внешняя реальность прихожей покорно заглотила его наживку. Нелли, испугавшись размашистого движения к рюкзаку, инстинктивно отпрянула назад, обиженно надув губы под шарфом и решив, что Роз в своей угловатой парнишеской неловкости едва не снёс ей нос. Тётушка же лишь всплеснула руками, списывая этот внезапный погром на обычную нескладность хмурого подростка, который от конфуза не знает, куда деть собственные берцы в тесном коридоре. Ни одна из них даже близко не догадалась, что этот нелепый бытовой хаос был безупречной дымовой завесой, скрывающей их тайный, обжигающий сговор у всех на виду.

Тётушка тут же, громко охая, бережно потянула бледную, крупно дрожащую племянницу внутрь квартиры. Но уводя Нелли вглубь коридора, женщина на ходу обернулась к оставшимся у порога подросткам:

— Ребята, ну куда вы в такой мороз? Давайте на кухню, я чай горячий налью, согреетесь...

Напряжение в тесной прихожей мгновенно достигло своего пика.

— Ребята, ну куда вы в такой мороз? Давайте на кухню, я чай горячий налью, согреетесь...

Напряжение в тесной прихожей мгновенно достигло своего пика. Для тех, кто только что тайно держался за руки в складках одежды, чьи пальцы ещё фантомно горели от сокровенного, обжигающего прикосновения, эта мирная домашняя кухня показалась настоящим капканом. Сесть сейчас за один стол под прицелом чужих глаз означало выдать себя с потрохами при первом же случайном взгляде мимо чашки. В панической попытке защитить свою звенящую тайну, они, не сговариваясь, в один голос, резко перебивая друг друга, выдали наотмашь:

— Нет!

— Спасибо, не надо.

Наступила секундная, плотная и удушливая пауза. Тётушка замерла в коридоре, удивлённо моргая. Лика почувствовала, как к щекам мгновенно прилил обжигающий жар — этот синхронный, выкрикнутый в унисон отказ прозвучал слишком очевидно, с потрохами выдавая их общую «одну волну». Роз тут же панически замкнулся. Его лунная «раковина» захлопнулась окончательно: он ниже опустил голову, спрятал руки ещё глубже в карманы куртки и замолчал, превратившись в каменное, неприступное изваяние.

Лика же, наоборот, отчаянно пытаясь сгладить этот оглушительный конфуз, засуетилась и начала взволнованно, сумбурно бормотать, окончательно запутываясь в словах:

— Да просто время уже... и на улице темнеет быстро, и вообще... уроки вроде отменили, но дома-то не знают, где мы... то есть я...

— Родители будут переживать, — твёрдо и глухо перебил её Роз из-под нависшей на глаза тёмной чёлки, буквально вытягивая её из этой ментальной петли.

— Да, нам пора, — облегчённо подхватила Лика и торопливо сделала шаг к выходу.

И только через секунду, когда фраза уже улетела в пространство прихожей, до её сознания долетел сокрушительный смысл того, что именно она только что ляпнула.

«Нам пора». «Мы».

Лика застыла на месте с протянутой к дверной ручке рукой, боясь сделать даже вдох. Роз за её спиной не двигался, превратившись в монолит, но девушка кожей, каждым оголённым нервом чувствовала, как это короткое, запретное «мы» осязаемо повисло между ними в спёртом воздухе коридора. Она сама, собственным языком объединила их в одно неделимое целое под самым носом у тётушки. Кое-как, дёрнуто попрощавшись с удивлённой женщиной, они буквально вывалились из квартиры на лестничную клетку. Дверь квартиры с глухим стуком захлопнулась позади них, мгновенно отсекая домашнее тепло.

Они молча спускались по щербатым ступеням лестницы и вышли из тёмной подворотни на замерзающую улицу. Тяжёлая подъездная дверь парадной с глухим стуком захлопнулась позади, окончательно отсекая их от жилого здания. Защитные маски вернулись на лица подростков с пугающей, животной скоростью. Лика демонстративно шмыгала носом, уходя в привычную глухую оборону и поглубже кутаясь в свою огромную, безразмерную куртку, превращавшую её в неуклюжую «снежную бабу». Роз шёл на полшага позади, упрямо натянув капюшон. Так, и не говоря друг другу больше ни единого слова, они вышли в тёмный, вымерший переулок.

Они ошарашенно молча спустились по щербатым ступеням лестницы и вышли из тёмной подворотни на замерзающую улицу. Тяжёлая подъездная дверь парадной с глухим стуком захлопнулась позади, окончательно отсекая их от жилого здания.

И здесь, на обледенелом крыльце, между ними образовалась изнуряющая, звенящая минутная заминка. Запретное, вырвавшееся в прихожей «мы» до сих пор осязаемо стояло в морозном воздухе. Лика замерла у нижней ступени, всем телом, каждой клеткой ожидая от него хоть какого-то знака, слова или шага, который разбил бы этот конфуз. Но защитная маска вернулись на лицо Роза с пугающей, животной скоростью. Роз панически ушёл в глухую оборону: он ниже опустил голову, еще по пути вниз натянув капюшон и спрятал руки глубоко в карманы куртки, превратившись в напряженный монолит.

Его казавшееся каменным молчание больно резануло по гордости. Не в силах больше выносить эту паузу и жгучий стыд за собственный длинный язык, Лика вспыхнула. Повинуясь своей порывистой, огненной натуре, она резко, дёргано повернулась и, не дожидаясь от него ни звука, быстро пошла прочь по заснеженной тропинке, поглубже кутаясь в свою огромную куртку, превращавшую её в неуклюжую «снежную бабу».

Накатил удушливый вакуум. Лика ускорила шаг, уходя по хрустящему снегу в сторону своего дома. Расстояние, казалось, увеличивалось стремительно между ними и это мгновенно начало давить на грудную клетку сильнее январского мороза, наливаясь ледяной, осязаемой пустотой. Ей мнилось, что она сама всё испортила — напугала его своей поспешностью, заставив хмурого Роза панически захлопнуть раковину и отгородиться от неё глухой стеной.

Роз секунду стоял один в темноте переулка, глядя на её стремительно удаляющуюся фигуру, еще мгновение и она раствориться в пепельном мареве пустыря. Внутри его панциря что-то с треском надломилось: он вдруг остро, отчётливо понял, что его глухое притворство и панический страх собственной уязвимости прямо сейчас, на этих заснеженных тропинках заживо хоронят их сокровенный союз. Он осознал, что совершает колоссальную, непоправимую ошибку. Перешагивая через удушающий стыд, парень буквально вырвался из своей ледяной раковины и крикнул ей вслед — негромко, но пробивающий мёртвую тишину зазеркалья насквозь:

— До встречи.

Лику наотмашь прошибло электрическим током. Сердце сделало дикий, безумный кувырок, сильно ударившись о рёбра. Она обернулась резко, дёргано, почти испуганно, ловя его прозрачно-голубой взгляд сквозь вечернюю темноту пустыря. Этим коротким окликом Роз будто догонял её, без слов подтверждая самое главное: он принял её запретное «Мы», он не испугался, не злится и по-прежнему остаётся на её стороне. Внутри неё горячей лавиной разлилась чистая, ошеломительная девичья радость от того, что он не смолчал и не отпустил её в этой глуши. Чтобы замаскировать этот внезапный шквал чувств перед самой собой, она ответила так же быстро и немного неловко:

— Да... пока.

Лика снова резко повернулась и быстро пошла прочь. Между ними мгновенно, словно повинуясь их внутреннему резонансу, закручивалась и яростно завывала колючая январская метель. Плотная белая стена поднявшегося бурана за секунду спрятала их силуэты друг от друга. Но в этот самый миг Лика смутно, но отчётливо поняла: мир вокруг может рушиться, земля может трещать от пульсирующих разломов, а космический мороз — заживо сковывать улицы, но им обоим в этой беспросветной стуже только что стало намного теплее.

Глухое отчуждение исчезло. Заряд между их спинами был оставлен, и он искрит живым, обжигающим пламенем.

Глава 4. Взрыв Роз и Васильков

Колючая январская метель осталась за порогом, но домашнее тепло было призрачным: ледяной воздух пустой квартиры встретил Лику звенящей, сиротливой тишиной. Онемевшие, побелевшие пальцы едва провернули ключ в замке. Сбросив на промёрзший линолеум прихожей тяжёлую спортивную сумку, где в чехле покоился дедовский меч, она торопливо скинула пуховик-«снежную бабу» и стащила мокрые от сугробов берцы.

Ей отчаянно, до дрожи хотелось забиться под одеяло, сесть перед разбитым пластиковым будильником и в этой глухой темноте наконец-то по косточкам перебрать весь безумный день. Но вместо этого, поддавшись глухому инстинкту, она первым делом натянула свой домашний, незатейливый сарафанчик — летний, тонкий, полностью усыпанный мелкими, яркими розочками. Лика никогда не призналась бы в этом вслух даже под пытками, но этот нелепый в тридцатиградусный мороз выбор одежды был сплошным, навязчивым символом имени, которое намертво засело в её сердце. Эти выцветшие розы дарили странное, тайное утешение посреди январского постапокалипсиса.

Пустота квартиры стояла глухой, непроницаемой стеной. Лика уныло слонялась по промёрзшим комнатам, пытаясь переварить всё, что случилось накануне в переулке и в той дурацкой прихожей. В голове до сих пор эхом отзывалось все произошедшее: не высказанное до конца признание на крыльце, её собственное, испуганное «нам пора», а на запястье фантомно горело леденящее Лунное прикосновение Роза.

Эти изнуряющие внутренние тяжёлые мысли оборвались самым бесцеремонным образом. Тишину коридора буквально взорвал, раскрошил на куски трещащий изо всех сил звонок в дверь. Так настойчиво, дико и требовательно ломать чужие границы умел только один человек во всём подъезде.

Лика вздрогнула, чертыхнулась и на ходу одёргивая ткань с розочками, пошла открывать. Она резко дёрнула замок. На пороге, тяжело дыша и буквально искрясь девчачьим трэшем, сплетнями и запредельными эмоциями, стояла Анника.

Климова примчалась практически как по часам. Анника была тем ещё шпионом: в их школе железно работал закон — всё, что становилось известно в учительском крыле, мгновенно узнавала её мама, а от неё информация уходила к пытливой дочке. Прекрасно зная Ликино базовое расписание, Анника хладнокровно прикинула время на неизбежную из-за бурана задержку в пути, выдержала дежурные несколько минут для приличия — ровно столько, чтобы подруга успела зайти в прихожую и скинуть берцы и переодеться, — а затем коршуном сорвалась по лестничной клетке.

Несмотря на лютый космический холод за окнами, Климова была в тонком сарафане.

Её угловатая, высокая фигура Ланюшки мгновенно заполнила собой весь дверной проём, копна кудрявых волос стояла дыбом от возбуждения, а на ткани её домашнего наряда тоже угадывалась своя, совершенно особенная символика...

Лика мазнула взглядом по подолу подруги, и в её памяти мгновенно, яркой вспышкой ожили их не столь давние болталки на школьных подоконниках. В тех отчаянных девичьих разговорах всегда незримо присутствовал Серж Васин. Он был на год старше, учился в выпускном классе и казался Ланюшки кем-то совершенно особенным, недосягаемым. Большой, плотный, высокий — настоящий медведь, в котором вопреки грубоватой внешности жила удивительная, редкая мягкость. Он никогда не высмеивал девчачьи секреты, как остальные парни секции, и обладал каким-то особым, уютным пониманием всех этих девичьих побрякушек.

И именно васильки на ткани были его безмолвным символом. Васильки — Васин. Анника первая словила эту хохму несколько недель назад: светясь от безумной идеи и хвастаясь обновкой, она упрямо заявила, что этот наряд станет её тайным щитом. И тогда, ведомая её дерзким примером, Лика со сладостным замиранием сердца тайно купила свой розочковый сарафан. Поймав этот негласный, запретный сговор, они согревали себя именами парней, которые заняли все их мысли.

— Лика, ты не представляешь, какой трэш! — с порога затараторила Анника, взмахнув руками, отчего её кудри взметнулись пышным облаком. — Я еле до тебя добежала, у меня внутри всё просто взрывается!

Лика отступила вглубь прихожей, пропуская взбудораженную подругу. Взгляд снова зацепился за ярко-синие лепестки на её подоле, и в памяти мгновенно, тёплой лавиной ожили их не столь давние болталки на школьных подоконниках. В тех отчаянных девичьих разговорах всегда незримо присутствовал Серж Васин. Он был на год старше, учился в выпускном классе и казался кудрявой Ланюшке кем-то совершенно особенным, недосягаемым. Большой, плотный, высокий — настоящий медведь, в котором вопреки грубоватой внешности жила удивительная, редкая мягкость. Он никогда не высмеивал девчачьи секреты, как остальные парни секции, и обладал каким-то особым, уютным пониманием всех этих девичьих побрякушек.

Именно васильки на ткани были его безмолвным символом. Васильки — Васин. Анника первая словила эту хохму несколько недель назад: светясь от безумной идеи и хвастаясь обновкой, она упрямо заявила, что этот наряд станет её тайным щитом. И тогда, ведомая её дерзким примером, Лика со сладостным замиранием сердца купила свой розочковый сарафан в честь Роза.

Лика смотрела на синие лепестки и явственно помнила тот самый день в их подъезде. Они сидели с Анникой на бетонных ступенях, разложив на коленях ворох разноцветных лоскутов, ниток и бусин — плели модные браслетики. Серж зашёл в парадную вместе со своим другом, который жил этажом выше. Лика тогда подумала, что старшеклассники просто пройдут мимо, смерив их презрительным взглядом, как они всегда делали. Но Серж притормозил. На секунду замер у ступенек, глядя на их возню, а потом вдруг присел на корточки, заглядывая Аннике в лицо.

«А можно я тоже попробую?» — негромко, с этой его обезоруживающей мягкостью спросил он.

Опешившая Анника, у которой от близости Сержа перехватило дыхание, молча протянула ему ножницы и кусочек плотной ткани. Серж взял их своими большими пальцами, аккуратно, сосредоточенно вырезал ровную букву «А» — первую букву её имени — и протянул застывшей девушке. Словно в этом жесте не было абсолютно ничего сверхъестественного.

«Прикольно. Держи», — просто добавил он, поднялся и пошёл догонять друга, оставив Аннику сидеть на ступеньках с пылающими щеками и намертво зажатой в ладони тканевой буквой.

И вот теперь, посреди леденящего январского постапокалипсиса, две подруги стояли друг против друга в промёрзшем коридоре — одна в розочках, другая в васильках. Две девчонки, отчаянно цепляющиеся за символы своих скрытых чувств в мире, который рушился прямо на глазах.

— Ну, не томи, выкладывай свой трэш, — Лика скрестила руки на груди, пытаясь вернуть лицу привычное саркастичное выражение, хотя сердце после пережитого у школьных ворот всё ещё бешено подпрыгивало к самому горлу. — Что там у тебя опять стряслось?

— Ты не понимаешь! — Анника в полузабытьи схватила Лику за плечи, и её воздушная магия от избытка чувств заставила кудри на голове мелко, наэлектризовано зашевелиться. — Наших старшеклассников, которые... ну, в общем, Серж! Его определили в эту спецгруппу Петардовича. Из-за космического мороза школы закрыты, но Влакующих и тех, у кого нашли хоть какой-то потенциал, заперли в одном крыле. И Серж будет туда ходить! Вместе с вами!

Анника резко замолчала, тяжело дыша, и принялась панически мерить шагами тесную прихожую. Синие васильки на её подоле замелькали перед глазами Лики пёстрым маревом. Кудрявая Ланюшка явно пыталась зайти издалека — она сумбурно подбирала слова, мялась, судорожно накручивала прядь на палец и отчаянно тянула время. Время в замерзающем Городе словно уплотнилось, сжалось до предела, не давая Лике даже секунды, чтобы перевести дыхание после уличного бурана и осознать всё то, что произошло между ней и Розом всего полчаса назад. Для Анники зачисление Васина было потрясением века и одновременно порождало дикое, непреодолимое желание любой ценой прорваться туда же, за наглухо закрытые для нее школьные двери.

— Ну... и... — Анника остановилась, преданно заглядывая Лике в глаза. — В общем, там списки формируют. Моя мама, когда вернулась с работы рассказала мне, их после утреннего ЧП в учительской заперли — заставили экстренно документы разгребать. Она краем уха услышала, как директриса с Петардовичем фамилии сверяли!

— Лика, а ты же всего этим утром в спортзале имена выкрикивала! Тебя и директриса, и тренер слушают. Лика, миленькая, помоги, а? Я так хочу теперь в эту спецгруппу! Ну соври им что-нибудь, скажи, что у меня тоже магия, что я... не знаю, летать умею!

Лика молча прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. На её губах играла странная, затаённая и очень глубокая полуулыбка, совершенно ей не свойственная. Внутри больше не было утренней марсианской злости и паники перед конфузом. В ней пульсировало то самое концентрированное, надёжное тепло, оставленное Розом в метели всего полчаса назад. Лика держалась не просто загадочно — от неё буквально веяло какой-то новой, взрослой силой и тайной, которую она несла в себе, как драгоценность, способную согреть среди космической стужи.