ВОЙНА БОГОВ

Затем Эрик, по-прежнему держась за грудь, сказал:

— Ладно. Я пойду отправлю к тебе Борка и Лайама.

Всё тем же плоским, лишённым эмоций голосом Фендо сказал:

— Ясно.

Эрик удалился, а Фендо вновь присел на прежнее место.

Эрик, подойдя к повозке, окинул взглядом ящики и целую команду. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, деловой ухмылке.

— Смотрю, нашу телегу не снесло шквалом покупателей?

Лайам, не оторвавшись от проверки счёта, в его светлых, живых глазах мелькнул быстрый, как вспышка, хитрый блеск:

— Был шквал покупателей, только некоторые, глядя на Борка, думали, что он пугало, и несколько раз пытались его купить, — отчеканил он с невозмутимой серьёзностью.

Борк, стоявший чуть поодаль, медленно обернулся. Бросил суровый взгляд на Лайама, а затем на сдерживаемую улыбку Эрика. Он сделал шаг вперёд, и его массивная фигура, казалось, отбрасывала не тень, а тяжёлую тучу недовольства. Его голос прозвучал низко и густо, как удар лома о камень, каждое слово было выточено из чистого профессионального негодования.

— Из десяти бочек эля удалось продать четыре, — начал он, и его взгляд, тяжёлый и укоризненный, скользнул по непроданным бочкам. — А из двух полных ящиков скоб — всего две штуки. Две. — Он сделал паузу, давая этой чудовищной цифре осесть в сознании. — Полагаю, наши скобы и вовсе не пользуются спросом. Никому не нужны. А эль… Эль свежий, видимо, нравится больше. Но похоже, производство эля пора сокращать. Иначе мы просто несём убытки. Глупо гнать то, что не берут.

Он закончил и уставился на Эрика своим испытующим, суровым взглядом. Весь его вид — сжатые кулаки, напряжённые плечи, складка между бровей — требовал немедленного ответа.

Эрик выслушал, кивнул, но на его лице не появилось ни тени озабоченности, которую ждал Борк. Вместо этого он, кажется, даже расслабился. Он лениво потянулся, разминая затёкшие на холоде склепа плечи, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на провальные остатки товара, а куда-то вдаль, на дорогу домой.

— Большинство людей уходит, — произнёс он спокойно и буднично, словно констатируя погоду. Он отряхнул ладони и повернулся к телеге. — Пора сворачиваться, ребята. Помогите Фендо напоить лошадей.

Эрик махнул рукой в сторону, где вертлявый Фендо уже маячил у лошадей.

— Я пока пригляжу за повозкой.

Лайам схватил Борка за плечи и тем самым заставил двигаться с ним.

И тут Лайам начал. В его глазах светилось нечто вроде холодного, расчётливого восхищения.

— И всё-таки я восхищаюсь Властелином, — произнёс он тихо, с деловым уважением. — Это ж надо — взимать ровно десять процентов от проданного, а не облагать непомерной суммой, которую не каждый день собрать можно. Рынок цветёт, конкуренция растёт… И не загибаются молодые предприниматели. Не то что раньше. Когда я недавно виделся с Гардом, он рассказал, что его родители торговали на этой земле при старом порядке. Тогда правила диктовала монополия — одна-две семьи держали всё в кулаке. Прогресс стоял на месте, рабочих мест не прибавлялось, народ жил в ущемлении, и уровень жизни падал. Его родители существовали впроголодь и нищете, болея и страдая каждый день, не видя выхода и спасения.

Борк слушал, и его осуждающий взгляд постепенно сменился усталым пониманием. Он тяжело, будто сдвигая с места неподъёмную глыбу, вздохнул. Смирившись, он, наконец, сменил свой хмурый взор.

— Ладно… — буркнул он себе под нос.

---

Когда Борк и Лайам подошли, Фендо всё так же сидел на корточках в тени, прислонившись к шершавому камню спиной. Но стоило Борку коротко окликнуть: «Подъём. Пора», — как Фендо встал одним плавным движением, без обычной суетливости.

Они не стали терять время на разговоры. Пока Фендо молча шёл к стене, где были привязаны кони, Борк и Лайам уже снимали с железных колец тяжёлые, пропыленные поводья. Действовали молча и слаженно: Борк брал под уздцы ближайшего вороного гиганта, Лайам — следующего. Фендо, подойдя, лишь кивнул и принялся отвязывать оставшихся двух. Воздух, ещё дневной и знойный, наполнился мягким фырканьем и стуком копыт по утоптанной земле — начался долгий, отлаженный ритуал подготовки к дороге.

Они повели коней к водопою у менгировой стены — не к общему, где ещё толпился народ, а к их укромному, отвоёванному у сутолоки местечку. Движения их были неспешными, выдержанными: кони после долгого стояния в тени должны были прийти в себя перед дорогой, а не бежать сломя голову.

У каменного корыта Борк и Лайам встали по бокам, давая животным пить, но следя, чтобы не поглотили слишком много и слишком жадно. Фендо наблюдал, его взгляд скользил от глотков к бокам лошадей, оценивая, хватит ли, не пора ли отвести. Он не говорил ни слова.

Когда последние капли были отпиты, а морды оторвались от воды, влажные и довольные, троица развернулась и тем же неторопливым шагом пошла обратно.

И только здесь, у дышла, вступил в свои права Фендо. Пока Борк и Лайам держали коней, он принялся запрягать. Его пальцы нашли каждую пряжку, каждый ремень с необъяснимой, слепой точностью. Он не запрягал — он собирал. Хомут ложился на плечи коня как влитой, шлея облегала круп, не стягивая и не болтаясь. В его движениях не было ни усилия, ни борьбы; только тихий, уверенный щелчок защёлок и ровное дыхание животных, принимающих привычную ношу.

Борк, держа вороного, кивнул Лайму через спины лошадей. Молчаливое одобрение. Готово. Теперь, когда живая тяга была обеспечена, можно было грузить мёртвый груз. Они отпустили поводья, зная, что Фендо доведёт дело до конца, и направились к оставшимся у телеги бочкам. Тяжёлая, земная работа по погрузке началась только теперь — с твёрдой уверенностью, что везти её будет кто должен.

Борк и Лайам уже подкатили все непроданные бочки к заднему борту. Они оба встали у телеги и молча смотрели на Фендо, который, подойдя, замер в нерешительности.

— Давай, внутрь, — буркнул Борк, кивая головой на кузов.

Фендо быстро вскарабкался внутрь. Борк и Лайам, не глядя друг на друга, синхронно наклонились к первой бочке. Борк обхватил её снизу, Лайам — за края, и по едва уловимому кивку Борка они в унисон приподняли тяжёлую ношу. Бочка плавно пошла вверх. В тот момент, когда её нужно было принять и поставить в кузове, Фендо, стоявший внутри, сделал неверное, слишком резкое движение. Его руки схватились не за нижний обод, а скользнули по влажным от конденсата бокам. Бочка дрогнула и с опасным креном рванулась вниз.

Борк, почувствовав опасность, даже не глядя, лишь слегка повернул корпус и плечом принял на себя основной вес, остановив падение. Мускулы на его шее напряглись. Он не сказал ни слова, лишь тяжело, с укоризной фыркнул носом. Лайам закатил глаза.

Фендо, бледный, окончательно оцепенел. Но механизм был запущен. Следующую бочку поднимали медленнее, давая ему время сообразить. На сей раз его пальцы вцепились в обод с отчаянной силой, и бочка, скрипя, встала на место. Третья и четвёртая пошли уже чуть быстрее, без фатальных ошибок. Слаженный дуэт Борка и Лайама исправил каждую неловкость, превратив хаотичные движения в подобие рабочего процесса.

Когда последняя бочка заняла своё место, Борк кивнул в сторону стены, где всё ещё лежал тот самый массивный деревянный настил, служивший им прилавком.

— Щит, — буркнул он односложно, и этого было достаточно.

Он и Лайам направились к нему. Настил, сколоченный из толстых кедровых досок, был неподъёмным для одного человека. Борк встал у одного края, ухватившись своими дубовыми пальцами за специально вбитую скобу. Лайам — у другого. С привычной, отточенной синхронностью они приподняли его с земли. Дерево заскрипело под тяжестью, но их движения были плавными, экономичными.

Борк и Лайам, уже подойдя к задку повозки, даже не замедлили шаг. Они вскинули щит на борт. Фендо находился внутри и из стороны в сторону бегал, пытаясь найти, за что ему лучше ухватиться, однако его движения были нерешительными и запоздалыми.

Вместе они задвинули тяжёлую конструкцию вглубь кузова с глухим, влажным стуком.

Борк и Лайам опустили подпорки и закрепили тент. Фендо с проскальзывающими ногами отодвинул два ящика со скобами.

Эрик увидел, как Борк и Лайам, действуя с привычной синхронностью, опустили деревянные подпорки и намертво закрепили тент. Их движения были усталыми, но без суеты. Пот градом стекал с лица Борка, оставляя чистые полосы на запылённой коже. Лайам вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив чёрный от грязи след.

Уголок рта Эрика дрогнул в короткой, усталой ухмылке. Его взгляд скользнул дальше, к коням. Те, спокойные, стояли на своих местах, мирно жуя сено.

Он отвернулся, через мгновение бросил проверяющий взгляд обратно — на телегу.

Они аккуратно стояли спереди. А Фендо, тяжело дыша и вытирая лоб потным рукавом, спрыгивал на землю.

Погрузка закончилась, когда солнце уже клонилось к закату. Борк и Лайам забрались под тент последними — мокрые от пота, пропылённые, молчаливые. Фендо сидел на козлах, перебирая поводья с закрытыми глазами, и со стороны казалось, что он спит. Но когда Эрик хлопнул по обшивке, повозка тронулась сразу — плавно, без рывка.

Внутри было душно. Брезент нагрелся за день и теперь отдавал тепло, как печка. Борк откинулся на мешки и закрыл глаза — через минуту его дыхание стало ровным, глубоким, с лёгким присвистом. Усы чуть подрагивали в такт.

Лайам ещё держался. Он сидел, привалившись плечом к борту, и смотрел в щель между пологами — на проплывающие мимо холмы, на пыльную дорогу, на косые лучи закатного солнца. Глаза его слипались, голова клонилась, но он упрямо встряхивался и выпрямлялся. Раз. Другой. Третий. На четвёртый — не выдержал. Подбородок упал на грудь, и он затих.

Эрик смотрел на них. На Борка, чьи огромные ладони лежали на коленях, как два молота, забытых после работы. На Лайама, чьи длинные пальцы даже во сне чуть подрагивали — будто всё ещё считали монеты или проверяли счёт. На Фендо, чей силуэт на козлах был неподвижен, как каменное изваяние, хотя кони шли ровно, без поводьев, сами зная дорогу.

Он откинулся на мешки. Закрыл глаза. Мерный стук копыт, скрип колёс, тёплый ветерок из щели — всё это слилось в один убаюкивающий ритм. Он не заметил, как уснул.

Проснулся от тишины. Повозка стояла. Кони фыркали, переступая с ноги на ногу. Фендо уже слезал с козел — такой же молчаливый, такой же отстранённый. Борк и Лайам зашевелились, разминая затёкшие шеи.

— Приехали, — сказал Фендо своим обычным, лишённым интонации голосом.

Эрик выбрался из-под тента. Над Копьями уже зажигались первые звёзды. Воздух пах полынью, остывающим камнем и далёким дымом кузницы. Он спрыгнул на землю, размял плечи и, не дожидаясь остальных, зашагал к дому. За спиной слышалось, как Борк ворчит на Лайама, а Лайам, ещё не проснувшийся толком, отвечает что-то невпопад. Фендо уже растворился в темноте, будто его и не было.

---

Над Железными Копьями висела ясная, сухая ночь. Небо было чёрным бархатом, прошитым тысячами холодных, резких звёзд. Через весь купол неба, словно пролитое молоко или далёкая, застывшая пыль, тянулся бледный Млечный Путь. В его свете парили крошечные, тёмные силуэты ночных мотыльков, привлечённых теплом и светом внизу. Чуть выше горизонта висела почти полная луна — огромная, медно-жёлтая, будто раскалённый диск брони, отбрасывая на землю длинные, чёткие тени и выбеливая до серости пыль на дорогах. Воздух был неподвижным и тёплым, пахнущим полынью, сухой землёй и далёким дымом кузницы. Лишь изредка пробегал ленивый, горячий ветерок, заставляя колыхаться пламя костра и принося с собой запах нагретых за день камней.

У самого входа в штольню, где скапливался самый сухой воздух, тлел невысокий, но жаркий костёр, сложенный из крупных угольных кусков. Пламя лизало чёрные грани, выбрасывая вверх короткие, оранжевые языки и потрескивая тихим, утробным звуком — будто где-то глубоко в земле лопались пустоты.

Над огнём стояла жаровня. Две железные рогульки, когда-то ровные, теперь были примяты ударами и вбиты в землю под едва заметным углом. Их поверхность, некогда покрытая ковкой, теперь была шершавой от бесчисленных слоёв нагара и окалины, отсвечивая в огне тусклым, бурым металлом. Между ними лежал поперечный прут, прогнувшийся посередине от долгой службы под тяжестью котелков. На нём висел главный труженик — закопчённый до матовой черноты чугунный котелок. Его кованый крюк был настолько привычен к своему месту, что даже не болтался, а плотно сидел в выемке на пруте.

Рядом с костром, служа сиденьями, лежали несколько старых ящиков из толстых досок. Когда-то они использовались для перетаскивания добытой руды из забоя, но годы сделали своё: дерево рассохлось и посерело, железные оковки проржавели, а углы стёрлись до округлости. На них, чтобы сидеть было не так жёстко, были накиданы старые, заплатанные телогрейки и свёрнутые в валики импровизированные подушки, впитавшие в себя запах пота и каменной пыли многих поколений шахтёров.

Где-то в глубине штрека мерно стучал молоток.

На одном таком ящике, накинув на плечи старую куртку, сидел Саламон. Он снял котелок, поставил его рядом на плоский камень. Достал из торбы глубокую деревянную миску, почерневшую от времени и жира, и свою ложку — крепкую, дубовую, отполированную долгим использованием до гладкости кости. Аккуратно вылил содержимое котелка — густую похлёбку — в миску. Потом взял из-за пазухи свёрток из грубого холста, развязал и высыпал в ту же миску свою добавку: горсть тёмного вяленого мяса и ломкие сушёные коренья. Всё тщательно перемешал, поднёс миску к лицу, подул на ложку, попробовал и, морщась, снова помешал — пересолил.

Саламон покосился в сторону стука и хмыкнул:

— Генри опять до темноты. Жена, наверное, уже трижды ужин разогрела.

Эрик, усаживаясь на соседний ящик, пожал плечами:

— Зато мы с тобой никого не ждём и нас никто не ждёт. — Он молча достал из своего холщового мешочка порцию серой ячменной каши. — Холостяцкое счастье.

Только тогда, когда ритуал подготовки был завершён, он высыпал крупу в пустой, ещё тёплый котелок, долил воды из фляги и поставил на край костра, где угли только тлели.

Саламон зачерпнул из миски полную ложку, снова подул, попробовал. Не глядя на Эрика, спросил, прежде чем отправить ложку в рот, глядя куда-то поверх пламени в сторону тёмного силуэта усыпальницы на холме:

— Хогос. Пожалуй, самый могущественный и знаменитый персонаж. Про него столько слухов ходит. А что о нём можешь сказать ты?

Эрик, не глядя на котелок, где вода только-только начала шевелить первые, ленивые пузыри, кивнул.

— Хогос прибыл в наши Копи молодым. Почти мальчишкой. И мой отец был его ровесником.

Он взял ложку, разок помешал, отодвинув крупу от стенок, и снова отставил в сторону.

— Они вместе росли. Взрослели. Только вот... всем заботам деревни пришлось взвалить на себя Хогосу. Старейшины помогали, как могли. И он... он не просто управлял. Он строил.

В голосе Эрика, когда он говорил о прошлом, прозвучали нотки чего-то, похожего на деловую гордость. Он изредка поглядывал на котелок, где вода потихоньку мутнела, вбирая в себя крахмал.

— Его мечтой было начать ковать изделия из своего металла. Он активно взялся разрабатывать шахты. А до этого, если ты помнишь, породу использовали только в строительстве.

Он снял котелок, проверил. Вода бурлила уже по всей поверхности. Эрик переставил его поближе к центру жара, где пламя было поярче.

— Будучи моего возраста, он впервые вступил на арену. Среди участников обзавёлся новыми знакомствами и раздобыл секрет приготовления нашей знаменитой копчёной свинины, что теперь на вес золота. Стерилизовать бочки для варки эля. При нём эль перестал быть кислятиной — стал тем самым «Золотым колосом». При нём построили второй дом для жителей, с крепкими стенами. Людей стало больше. Поселение из убогого... стало Деревней. Местом, где есть что терять и за что держаться.

Пока он говорил, вода в котелке ушла почти полностью, обнажив набухшую, клейкую массу. Эрик снял его с прямого огня, поставил обратно на край, на медленное томление.

— И всё это, конечно, не осталось незамеченным. Наша руда, наш эль, наше мясо... За всем этим потянулись взгляды. Сначала завистливые, потом — жадные. И, как оказалось, отбиваться ему приходилось не только от набегов голодранцев с соседних территорий. Но и от нападков других Повелителей.

Саламон перестал жевать, ложка замерла у его рта.

— Нападков? На Хогоса? — в его голосе прозвучало недоверие.

Эрик помешал кашу. Она уже была почти готова, но ещё рыхлая, нуждалась в последних минутах, чтобы крупинки разварились в единую массу. Он приоткрыл крышку, выпуская пар. Эрик сидел, поджав колени, и смотрел не на Саламона, а на свои руки, зажатые между ними. Голос его был низким, ровным, но в этой ровности сидела такая усталая горечь, что Саламон невольно перестал жевать, застыв с ложкой у рта.

— Хочешь верь, хочешь нет... — начал он, и слова его, медленные и тяжёлые, как валуны, поползли в звенящую тишину штрека, нарушаемую лишь потрескиванием углей. — ...но Хогос, молодой и красивый, не раз приходил домой не с арены. Он возвращался от Усыпальницы. Весь в крови, в грязи, с таким лицом, будто по нему проехались телегой, нагруженной булыжником.

Он снял крышку совсем. Каша была готова. Он снял котелок с огня и поставил на камень.

— Но он тщательно это скрывал от всех жителей. Кости ему ломали, Сал. Руки. Рёбра. Череп однажды треснул — я помню, как моя мать неделю отпаивала его бульоном через тряпицу, потому что челюсть не сходилась. И лицо... — Эрик махнул рукой, жест был резким, отсекающим. — От красивого парня не оставалось живого места. Месяц — и снова шёл туда. И снова возвращался в том же виде.

Он переложил кашу в свою деревянную миску. Действие было плавным, без пауз.

— Гордиться тут нечем, конечно.

Достав из мешочка свою добавку — щепотку сушёных грибов и кружок вяленой баранины, — Эрик, не глядя, покрошил её прямо в миску и тщательно перемешал. Эрик фыркнул — короткий, сухой звук, в котором не было ни капли веселья.

— А сейчас-то я понимаю. Будучи взрослым. Он не геройствовал, Сал. Его травили. Он был мальчиком для битья среди других Повелителей.

Он взял ложку, зачерпнул, поднёс ко рту, дунул и попробовал. Моргнул, оценивая. Кивнул.

— А он... он просто возвращался живым. И пока он возвращался — пусть и ползучим, — пока он мог встать на ноги... никто другой не приходил сюда править. Он держался. Не силой духа. Силой... терпения. Унизительного, животного терпения. И, возможно, — Эрик бросил в огонь щепку, и пламя на секунду взметнулось, осветив его скулы жёсткими тенями, — именно поэтому он меньше других отправлял наших на арену.

Эрик сделал паузу. Он смотрел на пламя, держа ложку в воздухе, давая последним словам осесть.

Тишина после его слов была густой, как смола. Эрик, казалось, не замечал её. Он подбросил в костёр охапку мелких щепок, и они вспыхнули ярко, осветив его лицо — усталое, задумчивое, с тенью давней, затянувшейся раны.

— У моего отца родился я, — начал он, и голос звучал как-то отстранённо, будто он говорил о чужом ребёнке. — Меня назвали Эрик. Имя, как говорил Хогос, для слуги. Для того, кто знает своё место. — Эрик усмехнулся уголком рта, но в его глазах не было веселья. — А вот «Эрагон»... Это было другое. Имя с корнем из старого наречия, что-то вроде «рождённый от камня» или «несокрушимый». Имя для того, кто должен не служить, а повелевать. Так он и сказал мне, когда я ещё только ходить толком научился: «Ты не Эрик. Ты — Эрагон».

Он замолчал, наблюдая, как языки пламени лижут чёрные угли.

— Сперва так звал только он. Теперь... дети подхватили. А я... — он развёл руками в простом, смиренном жесте, — а я не против. Мне льстит.

Огонь потрескивал, отбрасывая на стены штрека гигантские, пляшущие тени. В этих тенях вдруг угадывалось что-то зловещее.

— А у него... у Хогоса, — Эрик произнёс это тише, и голос его наконец дрогнул, выдав ту самую, спрятанную глубоко боль, — родились две девочки. От Аглаи. Помню их смех, такой же звонкий, как колокольчик у колодца. Помню, как он, этот могучий исполин, опускался на корточки, чтобы они могли заплести в его чёрные, как смоль, волосы полевые цветы. А потом... их забрали. Приехали люди в серых плащах, без лиц, почти как тени. Сказали: «Чистота рода Повелителей». Будто его дочери были... браком. Пороком. Он ничего не сказал. Просто стоял на пороге и смотрел, как увозят ту повозку. Стоял до самого вечера, пока не стемнело. Аглая... она не кричала. Она как будто окаменела тогда. И до сих пор в ней живёт не женщина, а... памятник той потере.

Он взглянул на Саламона, и в его взгляде было что-то тяжёлое, понимающее.

— Аглая, та самая старушка, что сейчас с детишками возится у яслей... У неё всё забрали. И почёт, который ей оказывают, и уважение — это не милость. Это... долг. Наша расплата. За то, что мы до сих пор живём на земле, где у нашего защитника отняли его кровь. И когда... — он сделал глубокий вдох, — когда по нашей с Хогосом молчаливой сделке деревня перешла ко мне, первое, что я сделал — подтвердил: Аглая остаётся хозяйкой своего угла. Её слово — закон в Доме рожениц. Её почёт — неприкосновенен. Это, может, и не дочерей ей вернёт... Но хоть тень справедливости.

Эрик замолк, и только потрескивание огня нарушало тишину.

Угли в костре уже почти не давали тепла, лишь тускло тлели, отсвечивая багровым в чёрной золе. Эрик говорил теперь монотонно, как бы зачитывая сухой отчёт, но каждое слово било по тишине с весом могильной плиты.

— После того, как у него забрали дочерей... Хогос перестал быть Хогосом. Не то чтобы уныние. Это была... пустота. Будто из него вынули стержень, а вместо него насыпали пепла. Может, и хворь подхватил — перестал есть, спал урывками. А деревня... деревня висела на волоске. Каждый его вздох мог оказаться последним, и каждый новый рассвет — началом нашего рабства.

Он посмотрел на Саламона прямым, жёстким взглядом, в котором не осталось и тени сомнения.

— Ты не понимаешь, наверное, того страха. Мы боялись не просто нового правителя. Мы боялись чужого Повелителя. Который увидел бы в нас не людей, а расходный материал. Который отправил бы всех на арену, а оставшихся загнал бы в шахты на двадцать часов в сутки, пока мы не начали бы дохнуть, как мухи. Никто не хотел этого. Никто. Но выход был только один, и он был прописан в их же чудовищных законах: деревню мог унаследовать только другой Повелитель стихий. Тот, кто прошёл Ритуал и был признан системой.

Эрик потёр ладонью подбородок, и скрип щетины о мозолистую кожу прозвучал громко в тишине.

— Согласиться на это... было похоже на добровольное падение в ту же пропасть, что поглотила Хогоса. Но отказаться — значило обречь всех вас на верную гибель. Так что... я согласился. Поднялся на арену. Там, в той кровавой песочнице, и познакомился с Лорианом и Уильямсом. Такими же испуганными парнями, обречёнными играть в эту игру. Мы выжили. Я победил. Прошёл их Ритуал... — он на мгновение зажмурился, будто до сих пор чувствуя ту боль, — ...и стал тем, кто я есть.

Теперь голос его стал совсем тихим, почти шёпотом, который приходилось ловить над самым угасающим огнём.

— Хогос к тому времени уже почти не вставал. Но он успел. Призвал меня, Базальта, Менгира, Гарта. Его рука дрожала, когда он ставил печать на завещании. Голос был хриплым, как скрип несмазанной двери. «Деревня... — прошептал он, — ...твоя. Береги... их».

Он закончил. И каша в его миске остыла как раз настолько, чтобы можно было есть, не обжигаясь. Эрик взглянул на ложку в своей руке, как бы вспоминая, зачем она там. Затем уверенным движением отправил её в рот. Начал есть. Медленно, тщательно пережёвывая.

Саламон, который всё это время сидел не двигаясь, наконец пошевелился. Он поднял свою ложку, зачерпнул давно остывшую похлёбку и отправил её в рот. Прожёвал. Потом кивнул — один раз, коротко и ясно. Эрик в ответ лишь опустил глаза.

Они поднялись. Ночь ещё не вступила в полную силу.

---

Генри работал неподалёку — менял подгнившую балку у входа в штольню. Это был кряжистый, широкоплечий мужчина лет сорока, с руками, привыкшими к кирке, и лицом, на котором забота о семье оставила больше следов, чем сама шахта. Он работал молча, без суеты, каждое движение было точным и скупым — видно было, что он торопится домой, но не позволяет себе спешки. За спиной у него висел старый кожаный мешок с инструментом, из которого торчала рукоять молотка.