ВОЙНА БОГОВ

Он перешёл по шаткому деревянному настилу, перекинутому через зловонный овраг, куда десятилетиями сбрасывали хлам. Снизу поднимался тошнотворный смрад тления и человеческих отходов.

— Но оставшиеся два... Их имена знают все: «Пожиратель Солнц» и «Дыхание Бездны». Первый — дух Огня, второй — дух Воздуха. Не просто хранители. Это те самые силы, что в первые дни Войны стирали с лица земли не армии, а народы. Говорят, счёт их жертв идёт на сотни тысяч. И теперь эти две древние катастрофы стоят за спиной человека у склепной двери. Их истинная сила, их настоящая ступень... остаётся неизвестной. Никому.

Он вышел на стихийную площадь, где стонали старухи.

— И что самое удивительное в этой загадке — всеобщее признание. Сам Властелин Потрошителей и весь его круг относятся к Базальту с неподдельным уважением. Он не раз был удостоен личной похвалы из уст, которые привыкли лишь отдавать приказы. И это уважение, словно круги по воде, разошлось дальше. Его чтут. И за все годы его не запятнал ни один низкий поступок, ни одна подлость.

Эрик ненадолго замолчал, вглядываясь в лица вокруг, и тихо добавил, почти про себя:

— И вот что странно... Я и сам ловлю себя на этом чувстве. Я не боюсь его. Я его уважаю. И если спросить меня — почему, за что именно... я не смогу ответить.

— И всё это уважение зиждется на одном твёрдом, но бездонном факте, — продолжил он, приближаясь к каменной арке — бывшим городским воротам. — Многие утверждают, что Базальт принял ключевую роль в самом Переломе. Что именно он — тот, кто решил исход. Но что именно он сделал? Лориан, Уильямс... все из их окружения не знают. А те, кому оно может быть известно... Это те самые, что известны своей абсолютной жестокостью. Спросить их — самоубийство. Так и остаётся «ключевая роль». А в чём она заключалась — мне не известно.

За аркой лежала широкая утрамбованная площадка — пустырь. Граница. Шум города сюда почти не доносился.

— И даже простые, казалось бы, вещи у него обросли тайной. Взятка за проход. Никто точно не знает, какую сумму он установил. Нормы нет. У меня денег не так много, они важны для Копей. Но я рискнул предложить окорок копчёной свинины. И этого... оказалось достаточно. Он принял, не сказав ни слова.

— И при этом — вот парадокс. Его нередко видели, как он помогал отбросам общества — больным, калекам, умирающим от голода старикам. Молча. Без слов. Все знают, что это он. Зачем человеку, чья сила переворачивала миры, чьё слово стоило больше казны, делать такое?

Эрик остановился на краю пустыря, глядя в сторону мрачного здания вдали. Его голос стал тише, задумчивее.

— Ах, Базальт... А что было раньше? До Повелителей стихий? Мир был иным. Безнадёжным. Войны за клочок земли, голод, мор, перед которым все знахари были бессильны. Жестокость мелких тиранов. Хаос, постоянный и пожирающий.

— А потом пришли первые десять. И да, была война. Страшная и быстрая. Но когда дым рассеялся... Наступил Порядок. Великий порядок. Войны между людьми прекратились. Голод отступил. Появилась система, железная, но справедливая. Каждый знал своё место. Каждый знал цену неповиновения. Не было больше произвола сотни мелких князьков — был один Закон. И это... это было почти прекрасно. Мир впервые за всю свою кровавую историю вздохнул полной грудью. Не от счастья. От чёткости. От предсказуемости.

Он сделал последний шаг вперёд, и его фигура чётко вырисовалась на фоне пустого пространства. Последняя фраза прозвучала как тихий, но отчётливый приговор всей этой ясности:

— Всё изменилось с появлением Жнецов.

---

Эрик замер на полуслове, когда его взгляд зацепился за Базальта, принимающего очередного посетителя у входа в усыпальницу.

Гость ещё не скрылся в проёме двери, когда воздух вокруг Базальта изменился. Он стал плотным, обретя вкус — слабую, едкую ноту озона после грозы и глубокой, сырой каменной пыли. Это была не атмосфера — это была сфера влияния, которую он выдыхал вокруг себя, и теперь она, тяжёлая и влажная, встретилась с Эриком на краю пустыря.

Базальт начал движение. Не провожая гостя взглядом, он поднял руку. Это был не жест, а функция. В поднятии предплечья проступила вся собранность его фигуры: плечи, не широкие, а уплотнённые годами сдержанной силы; шея, входившая в них без изгиба, как колонна; напряжённые, жилистые предплечья под грубым льном. Его кисть — широкая, с короткими, толстыми пальцами и жёлтыми, сросшимися мозолями на буграх ладони — замерла в воздухе. Это была рука не воина, а каменотёса, привыкшая не наносить удары, а с невозмутимой точностью прикладывать давление.

В этом жесте его плащ — не одежда, а продолжение ландшафта из грубой шерсти цвета пепла и вечной пыли — даже не дрогнул. Он лежал на его плечах мёртвым грузом, каждая складка в нём выточенная, как русло.

И в этом повороте корпуса, плавном и едином, как сдвиг тектонической плиты, Эрик увидел оно. На бедре у пояса лежала не рукоять, а чудовищная архитектура подавления. Короткая, массивная дубина из тёмного, немого металла, чья поверхность была сложным ребром из плоских звеньев, собранных в плотный, непостижимый пакет. Горизонтальные пластины нанизаны на невидимый стержень, вертикальные скрепляли их в монолит. И по обе стороны — два узких, прямых клинка, вмурованных, как клыки. Их кромки источали не свет, а больное сияние от впаянных камней: три зелёных, холодных, как паралич, четыре синих, глубоких, как утопление, три красных, тусклых, как застарелая внутренняя рана. Это был не меч. Это был инструмент, доведённый до абсурдного, пугающего совершенства.

Гость, высокая тень, скользнул внутрь. Базальт завершал поворот к дверям. Его плащ поволокся за ним, не колышась, а волочась с неохотой намокшей парусины. В этом движении плечо, несущее вес, слегка приподнялось, и дубина на бедре сдвинулась. Механизм ожил: горизонтальные звенья у рукояти разошлись на толщину волоса. Между ними брызнул сжатый, ядовитый свет — синий, как внезапная, одинокая молния в подземной пещере. Затем, с тихим, влажным щелчком, похожим на смыкание челюстей, конструкция сомкнулась обратно в грозную, недвижную дубину.

Теперь он смотрел на Эрика. Полностью. Взгляд. Он шёл от глаз цвета мокрого сланца под тусклым небом. В них не было белков — лишь узкая, жёлто-серая кайма вокруг радужек, делающая взгляд неразрывным, цельным, всепоглощающим. Они не отражали — они поглощали свет, оставляя только сухую, безоценочную фиксацию реальности. Этот взгляд скользнул по Эрику, и в нём читалась вся топография лица Базальта: чёткие, как насечки, борозды по сторонам плотно сжатых губ; две глубокие вертикальные складки между низко нависающих, густых бровей пепельного цвета; скулы, выступающие, как скальные выступы на щеках, обтянутых кожей без намёка на мягкость. Его лицо было неподвижно. Это была не маска — это была поверхность глубокой, стоячей воды, под которой не угадывалось дна.

Он не моргнул. Его грудь под вылинявшей туникой поднялась для вдоха. Движение было медленным, натужным, будто рёбрам приходилось раздвигать не воздух, а тяжёлую, влажную глину. Выдох был бесшумным, но Эрик почувствовал, как та самая плотная сфера вокруг Базальта сгустилась ещё сильнее, наполнилась влажным электричеством, как перед ударом молнии в поле. От этого дыхания нижний край плаща у его ног колыхнулся. И снова, на до смешного короткий миг, нижний край дубины качнулся. Самое нижнее вертикальное звено отогнулось, подобно сегменту хвоста скорпиона, обнажив на своей внутренней, скрытой плоскости впаянный красный камень. Он вспыхнул — не ярко, а голодно, тусклым багрянцем запёкшейся, старой крови, — и тут же погас, когда звено с тем же влажным щелчком вернулось в общий монолит.

Он кивнул. Подбородок опустился ровно на ширину пальца. В этом движении была вся неизбежность его присутствия. Он не просто стоял. Он был актом перманентного утверждения реальности.

Воздух был густым, пахнущим озоном и пылью пустыря. Эрик сделал последний шаг, сократив дистанцию до считанных локтей. Его голос прозвучал чётко, нарушая тяжёлую тишину, но без вызова — скорее, как подтверждение условий сделки.

— Курс не изменился? Отлично. Значит, мой окорок всё ещё тянет на пропуск для важной персоны.

Слова повисли в пространстве. Базальт не моргнул. Не изменил выражения лица. Даже его плащ, казалось, не дрогнул. Только его взгляд — тот самый, всепоглощающий, цвета мокрого сланца — медленно опустился с лица Эрика на окорок, лежащий на его плече, как бы сверяя заявление с фактом.

Неловкая тишина растянулась на три удара сердца. Ни смеха, ни гримасы, ни кивка.

Он не стал ждать дольше. Медленно, почти церемонно, он снял тяжёлую, завёрнутую в грубый холст ногу копчёной свинины с плеча. Мышцы на его руке напряглись под весом. Затем, не сгибая локтя, на вытянутой руке, как подношение или как знамя, он протянул её вперёд, в пространство между собой и стражем.

Базальт принял её. Его движение было обманчиво простым. Он не потянулся, не сделал лишнего жеста. Его рука — широкая, с короткими, мощными пальцами — просто поднялась и приняла ношу, будто забирая что-то, что и так уже принадлежало ему. Окорок в его руке казался внезапно меньше, легче, как игрушка.

И тогда — первая реакция. Почти неуловимая.

Свободная кисть Базальта совершила мягкий, вежливый взмах — не в сторону, а вниз и слегка вперёд, словно указывая на землю у своих ног, отмечая завершение акта передачи. Одновременно с этим его корпус, монолитный и неподвижный до этого, совершил едва заметный, плавный поворот в сторону — не к Эрику, а мимо него. Это был не шаг, а смещение центра тяжести, открывающее линию взгляда и путь к чёрному проёму двери.

Ни слова не было произнесено. Но диалог состоялся. Эрик кивнул в ответ на этот безмолвный жест, уже чувствуя, как давящая атмосфера вокруг Базальта чуть расступилась, пропуская его вперёд, к мрачному зеву усыпальницы. Он сделал шаг.

---

Дверь усыпальницы закрылась за ним с тихим, но окончательным стуком, будто отсекла последнюю нить, связывающую с миром живых. Эрик не успел сделать и шага, как его обдало волной воздуха — не свежего, а застойного, густого и тяжёлого, как вода в забытом колодце.

Сначала — резкий, кисловатый душок тления, как от старой, сырой земли в глубине штольни. Затем, сквозь него, проступила более глубокая, сладковато-приторная нота — пыль веков, смешанная с ароматом высохших бальзамических трав и воска, который когда-то тек по этим стенам, а теперь застыл навсегда. И под всем этим — едва уловимое, но оттого ещё более противное зловоние медленного разложения, не плоти, а самой материи забвения. Эрик рефлекторно прикрыл нос тыльной стороной ладони, но запах был не на языке — он висел в воздухе, въедался в одежду.

Он стоял не в зале, а в тесном каменном предбаннике. Высокий, узкий коридор, грубо высеченный в скале, без намёка на мрамор или золото. Стены были тёмными, влажными на ощупь, проступающей сыростью. Пол под ногами — неровный, усыпанный мелким щебнем. Впереди — только чёрный провал арки, ведущей в неизвестность.

Но по обе стороны от него, на грубых каменных полках, лежали факелы. Не нефритовые шедевры, а простые, толстые дубовые лучины, обмотанные просмоленной тряпицей. Они лежали ровными штабелями, как дрова. Рядом — кремень и огниво в каменной чаше.

Эрик, всё ещё морщась, высек искру. Сухой треск огнива гулко отдался в тесном пространстве, звук был голым, лишённым эха. Факел загорелся с неохотным шипением, и пламя, жёлтое и живое, впервые врезалось в тьму.

Свет был не спасительным, а предательским. Он выхватил из мрака не величие, а убожество преддверия: грубую кладку, паутину в углах, жирные потёки чего-то тёмного на стенах. И тот самый туннель впереди теперь казался не проходом, а глоткой, готовой поглотить.

Эрик поднял факел выше, сделал первый шаг вперёд, в арку. Запах стал ещё гуще, обрёл вкус — медной пыли и гнили. Воздух не двигался. Он просто лежал здесь, столетиями впитывая в себя последние вздохи, последние следы энергии, последнюю память о тех, кого проносили дальше.

За аркой туннель неожиданно расширился, потолок ушёл вверх, но тьма лишь сгустилась, поглощая свет факела. Он освещал лишь пару шагов впереди и жалкий круг под ногами. Шаги Эрика гулко отдавались, но теперь уже с лёгким, пугающим эхом, будто кто-то шёл параллельно ему, за стенами, или впереди, в темноте, повторяя его ритм. Он замедлил шаг, прислушиваясь. Эхо затихло, растворившись в тяжёлом молчании, которое стало теперь звенящим.

Он шёл ещё несколько минут, и с каждым шагом давление нарастало. Не физическое, а психическое. Чувство, будто тысячи пар глаз, давно лишённых плоти, смотрят на него из темноты. Холод, исходящий не от температуры, а от самой сути места, пробирался под одежду, цеплялся за кости.

И только тогда, когда казалось, что этот туннель вечности не кончится никогда, свет факела выхватил из мрака грань. Резкий, геометрический угол. Белый камень. Не грубая скала, а отполированная поверхность.

Он подошёл ближе, поднял факел. И тьма перед ним не расступилась, а отступила, обнажив краешек другой реальности. Ровная стена из белого, холодного мрамора. И в ней — начало узкой, винтовой лестницы, уходящей вверх и вниз в абсолютную черноту. Запах тут сменился — теперь это был запах холодного камня, металла и вечности. Но зловоние забвения никуда не делось. Он просто стало фоном мира мёртвых.

Эрик задержал дыхание на секунду, глядя на развилку. Вверх уводила зыбкая, почти призрачная пустота, подсвеченная где-то в вышине тем самым холодным, отражённым светом, который он заметил издали. Вниз же зияла абсолютная чернота, густая, как смола, будто там не было даже воздуха, а только плотная субстанция забытья.

Эрик направился вниз. Первый шаг по винтовой лестнице отозвался под сводами иным звуком. Не глухим топотом по щебню, а чистым, леденящим звоном — его сапог ступил на полированный мрамор ступени, окаймлённый тонкой полоской тусклого золота. Звук был краток, ярок и жутко громок в окружающей тишине. Эрик замер, но эхо не понеслось впереди — оно утонуло в черноте под ним, будто поглощённое бездной.

Он начал спускаться. Факел в его руке был не маяком, а жалкой попыткой рассечь тьму. Пламя, отражаясь в полированном мраморе стен и золоте перил, создавало не свет, а дрожащий ореол иллюзии, за пределами которого тьма сгущалась ещё непроницаемее. Она была не просто отсутствием света. Она была материальной, давила на глаза, заставляя их слезиться.

Запах менялся. Сладковатая пыль веков уступила место чему-то более металлическому и сухому — запаху старой, остывшей крови, который когда-то кипел в жилах могущественных существ, а теперь навсегда впитался в камень. И сквозь него, как гнилой корень сквозь почву, пробивалось то самое зловоние забвения, ставшее теперь едким, почти осязаемым.

Температура падала с каждым витком. Холод пробирался не через одежду, а сквозь кожу, цеплялся за рёбра, сковывал суставы. Дыхание вырывалось клубами пара, тут же пожираемыми тьмой. Он спускался не в подвал, а в морозильную камеру мироздания.

Внезапно лестница прервалась. Он вышел на узкую мраморную галерею, первый ярус над бездной. Факел выхватил из мрака не бесконечную перспективу, а ближайший ряд. Белые, идеальные саркофаги, вплотную прижатые друг к другу. Надписи на матовых металлических табличках теперь были близко, их можно было прочесть. Имена, стихии, ступени. «Арион. Земля. Десятая.» «Мелисента. Вода. Девятая.» Каждая ступень — недостижимая вершина. И они все здесь. Просто лежат. Ряд за рядом, уходя в темноту в обе стороны.

Он нашёл продолжение лестницы и снова пошёл вниз. Теперь ступени казались скользкими от невидимого инея, дышать стало ещё тяжелее, а тьма под ногами вибрировала, будто что-то огромное и спящее ворочалось в самой сердцевине колодца. Звук его шагов теперь не звенел, а приглушённо шлёпал, будто он шёл по плотному мху, хотя под ногами был всё тот же ледяной мрамор.

Он спустился ещё на два яруса. Воздух стал настолько густым, что факел начал чахнуть, пламя съёжилось, стало синим и нерешительным. Надписи на табличках здесь были ещё древнее, имена — ещё более странными и пугающими.

И вот, на одном из ярусов, едва освещённом умирающим факелом, он нашёл её. Не просто нишу, а небольшой арочный проём в стене, ведущий в боковой коридор, ещё более узкий и тесный. И слева от входа, на первом же саркофаге в этом боковом ряду, табличка, на которой факел выцарапал отражённый свет: «Хогос. Воздух. Седьмая.»

---

Эрик глядел вверх, в кромешную тьму, где вдалеке справа и слева тускло рассеивался отражённый свет древних зеркал. Он глубоко вдохнул затхлый воздух, наполненный прахом эпох.

— Ну что, дружище, — сказал он тихо, но чётко, и его голос, лишённый эха, был поглощён мрамором и тьмой. — Соскучился, поди, по живому голосу? Или уже настолько сроднился с этой тишиной, что моё бормотание тебе покой нарушает?

Сначала это было едва уловимое движение — струйка холода, коснувшаяся щеки Эрика. Потом ещё одна. Потом они слились в лёгкое, но неумолимое течение, закручивающее пыль у его ног в спирали. Факел в его руке затрепетал, синее пламя вытянулось и закачалось, отбрасывая на саркофаги прыгающие, искажённые тени.

Ветер нарастал. Не яростный порыв, а ровный, набирающий силу напор. Он уже не просто качал пламя — он начал выть.

Лёгкий, невесомый мусор веков — песчинки, обрывки высохшей ткани, что валялись в углах, — поднялся в воздух и закружился в призрачном танце.

Эрик увидел гигантскую, прозрачную форму, парящую в центре каменного колодца. Её размытые очертания напоминали человека, но в четыре раза больше и лишённого всякой плотности. Это было сгущённое пространство, искажённое силой, — внутри его контуров мерцали и переливались, словно в маревом жару, пылинки и крошечные искры угасшей энергии.

— …всё в порядке, Эрагон…

Существо не было статичным: оно непрерывно перетекало. Расплывчатая голова склонилась набок, и весь торс изогнулся вопросительной дугой.

— …Тихо здесь. Спокойно…

Затем форма резко распрямилась, вытянувшись в столб бурлящего воздуха, и принялась медленно вращаться вокруг своей оси, увлекая за собой вихри пыли с пола.

— …Только ветер старый по пустошам гуляет…

Внезапно верхняя часть тела сжалась в тугой, беспокойный клубок, из которого во все стороны били невидимые струи, расталкивая могильный холод.

— …да голоса не умолкают…

Клубок распустился, и существо раскинуло прозрачные руки вширь, почти касаясь стен колодца, в позе, полной усталого величия и скуки.

— …Голоса, говорю. Раньше — мудрость, теперь — бред старого сумасшедшего…

Форма снова сколлапсировала, стала компактной и плотной, сконцентрировавшись прямо перед Эриком. Внутри неё пыль завертелась с бешеной скоростью, образуя подобие лица с пустыми глазницами.

— …Половина духов тут только и делает, что бормочет обломки своих прошлых жизней…

Лицо исказилось гримасой, рассыпалось, и дух отпрянул назад, к стене с саркофагами, приняв позу отстранённого наблюдения.

— …Бесконечная, скучная болтовня…

Затем движение прекратилось. Гигантская форма замерла, стала неподвижной и неожиданно чёткой на миг. Внутри неё не осталось ни пылинки — только кристальная, звенящая пустота и холод, от которого у Эрика перехватило дыхание.

— А ты узнал, что я у тебя просил? Всё, что можно, об Жнецах. Получилось?

Воздух в колодце завихрился. Прозрачная форма Хогоса медленно вытянулась, приняв позу рассказчика, готового к долгой речи. Пальцы из кружащейся пыли сложились перед его грудью.

— Десять… — начало эхом прокатилось по камню.

Форма сжалась, стала плотной и тёмной, как грозовая туча.

— …их было десять. Взялись из ниоткуда. Никто не знает откуда. Никто не знает почему.

Внезапно дух распался, а затем снова слился в одно целое, но уже в другой позе — склонённой, будто под тяжестью памяти.

— Их облик… они словно из другой реальности. Парят, но не ветер их держит. Одетые в грязные, драные плащи с капюшонами. Лиц не видно — головы опущены. А в руках…

Хогос резко отпрянул, и в воздухе перед Эриком на миг проступила иллюзорная, дымящаяся чернотой форма косы.

— …косы. От которых идёт чёрный дым. Дым, на который не влияет погода. Который не рассеивается. Который… пьёт свет.

Дух замер, став почти невидимым, лишь смутное дрожание воздуха выдавало напряжение. Когда он снова заговорил, его голос был лишён всего, кроме леденящей констатации.

— Движутся они… безупречно. Идеально. Сверхбыстро. Без единого лишнего действия. Разрез — и плоть рассечена. Взмах руки — и эфир взмывает в воздух, облаком.

Ветер заметно усилился.

— На них отправили сотни. Сотни Повелителей! Держали на расстоянии. Жгли пламенем десятой ступени! Топили в водах, что давят горы! Резали на части клинками сжатого воздуха! Замораживали абсолютным нулём!..

Дух резко остановился, сжавшись в тугую, напряжённую точку.

— Ничто. Ничто не помогало. Они шли сквозь стихии, как призраки. Пока…

Точка медленно развернулась.

— …пока однажды, в той мясорубке, кому-то не удалось выбить косу. Из руки Жнеца.

Пыль проскользила по полу.

— Коса упала. И в тот же миг… её владелец растворился. Исчез. Бесследно.

Воздух застыл.

— Тогда один из наших… один из Повелителей… поднял ту косу.

Вихрь, изображавший Повелителя, резко дёрнулся, застыл, а затем начал медленно темнеть, расплываться.

— И тут же… обратился. Стал одним из них. Новым Жнецом.

Хогос висел неподвижным, прозрачным полотном.

— После этого… атаки прекратились. Страх был сильнее ярости. Все попытки понять, остановить — тщетны. Пока…

Форма наклонилась вперёд, и в её голове сгустилась тень, принявшая смутные, но узнаваемые очертания — широкие плечи, плащ, молчаливая мощь.

— …пока доселе никому не известный Базальт не предложил своё решение — пожертвовать частью. Отвести жнецов подальше от Цитадели. Отвлечь живой приманкой. Это сработало. Их увели.

Хогос снова сжался, теперь в позе глубокого раздумья, почти подозрения.

— Была одна… странность. Толпа. Не Повелители, а просто люди. И Жнецы шли за этой живой рекой, прямо к Цитадели. Умно. Слишком умно для испуганной черни.

— Люди глупы, но чтобы так чётко направлять их поток… вести прямо к Цитадели, как приманку… Это требовало расчёта. Холодного. Такого, на который люди сами не способны.

— Было подозрение, что кто-то… один из Повелителей стихий… направлял их. Подсказывал. Гнал. Использовал их жизни как разменную монету в той игре. Но кто? Мне никто так и не смог ответить.

В усыпальнице воцарилась тишина, густая и звенящая. Пыль, кружившаяся в танце, медленно оседала на мрамор.

— Может… есть ещё что-то? — спросил Эрик наконец, и его голос прозвучал непривычно тихо.

Гигантская прозрачная форма Хогоса, висевшая в воздухе, совершила медленное, выразительное движение. Плечи из вихревых потоков приподнялись и опустились в безмолвном, печальном пожатии.

— Прости, Эрагон, — прозвучал голос, теперь лишённый силы и почти отеческий. — Это всё… Всё, что мне удалось выудить из памяти тех, кто здесь спит. Крохи. Обрывки страха.

Дух отплыл к одной из стен, его форма стала размытой и полупрозрачной, будто он готов был раствориться в холоде склепа.

— Единственный, кто… мог бы знать больше, — продолжил он, и в его взгляде, обращённом к Эрику, мелькнуло нечто вроде предостережения, — Базальт. Он был там. В самой гуще того огня. Он предложил ту жертву. И он… остался жив, когда многие, куда более громкие имена, обратились в прах и забвение.

Хогос замер.

— Ищи ответы у него. Если он захочет, то расскажет.

Наступило молчание, которое первый нарушил Эрик:

— Хогос! Я слышал, как Вейгар напал на Уильямса… это даже битвой не назвать… он сковал его, не позволив даже звука издать…

Воздух перед Эриком сгустился.

— То же самое происходит, если бросить вызов Властелину, — прозвучал голос, жёсткий, как удар камня. — Я собственными глазами видел, как духи-хранители отказались биться за одного такого бунтаря. Отвернулись. Стали немыми свидетелями.

Эрик кивнул.

— Конечно, вот глупец. Мы же в клятве прямым текстом говорим: «Клянусь верой и правдой служить Властелину и по первому же слову исполнять его приказы».