ВОЙНА БОГОВ

— Берегите нашу матушку Алву, ладно? Сердечко у неё... уже давно не то.

Дети серьёзно, почти торжественно, закивали.

— Хорошо, — прошептали они хором.

Он поднялся, повернулся к старухе.

— Всего вам хорошего, мать Алва! Держитесь! — крикнул он, подняв руку в прощальном жесте.

Та, не вставая с лавочки, достала из складок платья чистый, хоть и поношенный, платочек и махнула им ему в ответ — сначала быстро махая, но замедляясь затем, жестом одновременно усталым и бесконечно тёплым.

Как только платочек опустился, Эрик развернулся на каблуке и зашагал к ожидавшей упряжке.

---

Его ждала крытая повозка-фургон. От кузова вверх изгибались высокие, упругие дуги из ясеня, образуя просторный каркас. Поверх них была туго натянута и привязана плотная, серая от пыли брезентовая ткань, создавая внутри объёмный, тенистый шатёр. Внутри было достаточно места, чтобы несколько человек могли укрыться от зноя или, в пути, от дождя. Сейчас полог был закинут, закрывая вид на аккуратно уложенные бочки и копчёную свинину.

На козлах сидел кучер. Мужчина лет тридцати, но выглядевший моложе — сухонький, вертлявый, с красивым, добродушным лицом, на котором уже проступила ранняя плешь, тщательно зачёсанная редкими прядками набок. Несмотря на простую, выгоревшую рубаху и потёртые штаны, он был чист, опрятен, а его руки лежали на поводьях с уверенностью мастера.

Увидев Эрика, кучер вытянулся в струнку.

— Господин Эрагон! Груз уложен, закреплён, пересчитан. Всё по списку. Кони напоены, колёса смазаны. Ожидаем только вас.

Он снова заёрзал на месте, всем видом показывая, что ждёт оценки своего труда.

Эрик окинул взглядом безупречную упряжь, высокий брезентовый шатёр и нервно подрагивающие уши пристяжных. Уголок его рта дрогнул.

— Фендо, — сказал он, кивая на повозку. — Смотрю, ты наш фургон так упаковал, что хоть сейчас на парад отправляй. Только смотри, чтоб они, завидев такое благолепие, за дань не приняли и не отобрали. Нам бы до рынка докатить.

Проступило напряжение на лице Фендо.

— Не отберут, господин, будьте спокойны!

— Вот и отлично, — Эрик улыбнулся. — Спасибо, Фендо. Тронемся, как только я сяду.

Эрик откинул тяжёлый полог брезента и вступил в прохладный, густой полумрак повозки. Воздух внутри пах смолой, сушёной травой, поднятой от перекладки бочек и тряски, и потом — не едким, а трудовым потом и копчёной свининой.

И сразу, будто два мощных, тёплых камня в фундаменте этого катящегося мира, он увидел их.

Слева, занимая добрую треть пространства, восседал Борк.

Это был не человек, а сгусток тихой, добродушной мощи. Лет ему было под сорок, но каждый из них вписался не морщиной усталости, а слоем жилистой прочности, как годовые кольца на срезе дуба. Ширина его плеч заставляла дуги повозки казаться хрупкими. Он сидел, слегка ссутулившись, и его спина, обтянутая потёртой, когда-то синей холщовой рубахой, напоминала горный склон — бугристая от мышц, прошитая вдоль позвоночника тёмной полосой пота. Руки его, сложенные на коленях, были шедевром плотницкой и шахтёрской анатомии: ладони — как лопаты, с мозолями жёлтого, дубового цвета, сросшимися в единый панцирь; пальцы — толстые, узловатые, будто корни старого бука, но на сгибах сохранившие неожиданную гибкость; один ноготь на большом пальце левой руки был чёрным.

Его лицо было картой честного труда. Широкая, квадратная челюсть, обтянутая кожей, похожей на выдубленную бычью. Нос — сломанный когда-то и сросшийся чуть криво, что придавало его улыбке асимметричное очарование. Но главное — глаза. Маленькие, глубоко посаженные, цвета мокрого сланца. Сейчас они смотрели на Эрика не рабским взором, а взглядом старшего товарища, в котором читалась усталость, ответственность. Из-под стёганой шапки, сдвинутой на затылок, выбивались пряди волос цвета железной ржавчины и седины, слипшиеся от пота. И усы. Это были не просто усы. Это была заросль, достойная отдельной саги — густые, пепельно-серые, опускающиеся тяжёлыми прядями по сторонам широкого рта и образующие над верхней губой щётку, в которой, казалось, могла бы застрять щепка или даже мелкая птица. Он дышал ровно, и его дыхание было похоже на тихий гул подземного ветра.

Справа, будто сознательно выбрав контраст, притулился Лайам.

Он был продолжением Борка, но выточенным не из гранита, а из упругого ясеня. Лет двадцати, не больше. Худой, но не тощий — жилистый, каждая мышца читалась под тонкой, загорелой кожей, обтягивавшей его, как пергамент. Он сидел, поджав ноги, в позе вечной готовности вскочить и сделать дело. Одет был в простую рубаху с закатанными до локтей рукавами, открывавшими руки ремесленника: длинные пальцы, покрытые тонкой сеткой царапин и пятнами синих чернил, возможно, от краски или вытяжки дуба, с коротко остриженными ногтями, но удивительно чёткими, точными движениями.

Его лицо было молодым, но не мягким. Узкое, с высокими скулами и острым подбородком. Кожа гладкая, но уже обветренная. Глаза — светлые, серо-зелёные, как вода в лесном ручье, — не сидели глубоко, а жили на поверхности, всё видя, всё замечая. В них плавала смесь острого ума, преданности и той тихой, сдержанной дерзости, что свойственна талантливым ученикам. Волосы, цвета тёмной соломы, были коротко острижены, но одна непослушная прядь всё равно падала на лоб. Он что-то держал в руках — не нож, а маленький, изогнутый ножичек-косяк, которым ловко обстругивал щепку. Рядом с ним на тюке лежала дощечка, испещрённая угольными чертежами каких-то хитрых соединений.

Их лица, обращённые к Эрику, озаряла не улыбка слуг, встречающих господина. Это было что-то большее: спокойное, глубокое удовлетворение от того, что он здесь, с ними, что они — часть его дела.

Первый луч солнца, пробившийся сквозь щель в брезенте, упал точно на седой ус Борка и на блестящее лезвие косяка в руках Лайама, связав их на мгновение в одну сверкающую нить.

Они не встали, лишь согласно кивнули, но на их загорелых, усталых лицах расцвели широкие, непритворно радостные улыбки.

— Ну что, господа, просим, располагайтесь, — проворчал Борк, подвинувшись и шумно вздохнув, будто освобождая для Эрика половину своего царства из мешков. — Места, как в барской усадьбе. Только без бар.

— Особенно без «бар», — добавил Лайам, его глаза весело блеснули в полумраке под брезентом. — А то ещё заставят эти бочки с элем декламировать стихи. Боюсь, у них с рифмой туго.

Эрик ухмыльнулся, устраиваясь напротив них.

— Борк, — начал он, — твоя Мэри небось, провожая, опять говорила: «Смотри, если господин вернётся с новой дырой — я тебе устрою!»

Борк смущённо почесал висок, но уши его покраснели.

— Она, господин... она у меня боевая. Не дыру, так заплатку на старую пришьёт. Говорит, скоро карту всех шахт можно будет вышивать.

— А у тебя, Лайам, — перевёл взгляд Эрик на молодого, — сестрёнка, слышу, того гляди замуж выдадут? За того парня из кузницы?

Лайам сделал вид, что страдает, но не мог скрыть гордости.

— Да, господин, за Орсика. Только он, дурак, вместо того чтобы кольцо кузнечное выковать, сделал ей гвоздь с закорючкой. Говорит, символ прочности. Она теперь этот гвоздь как брошь носит. У нас в семье все с причудами.

— Ну, раз у всех на домашнем фронте всё бурлит, — заключил Эрик, постучав кулаком по деревянной обшивке, — можем и на внешний выдвигаться. Фендо! Как там наш главный по ровным ухабам? Ты с дорогой уже договорился?

С облучка донёсся сдавленный смех и бодрый возглас:

— Так точно! Будет как шелковая! Трогаем!

Повозка плавно качнулась и покатила. Эрик откинулся на мешки, глядя на двух своих помощников. В их глазах он видел не рабскую покорность, а готовность.

---

Эрик дал повозке проехать первые сотню метров по знакомой дороге. Полумрак под тентом, мерный скрип колёс и дыхание двух его людей создавали иллюзию уединения, идеальную для короткого совета.

— Порядок знаем, — начал он без предисловий, голосом ровным и деловым. — Но проговорим, чтобы в пыли и чужих глазах не споткнуться.

Борк кивнул, его массивная голова медленно качнулась, словно подтверждая незыблемость закона. Лайам убрал косяк, насторожившись, его глаза стали ещё внимательнее.

— Как только встанем у западной стены — там, где от самой стены падает длинная тень, — первое дело — разгрузка и раскладка товара. Бочки под тент, ящики — на показ. Фендо вам поможет. Пока вы этим занимаетесь, — Эрик перевёл взгляд на Борка, — я пригляжу, чтобы никто к нашему добру не норовил пристроиться.

Он сделал паузу, обводя их взглядом.

— А кони... Кони пусть постоят в тени, остынут. Фендо меня однажды отчитал за это: сказал, коню после дороги воду дать — всё равно что человеку с ножом в живот кашу впихнуть. Заворот кишок. Я с ним спорил, но он в ответе за коней. Когда всё будет готово, их распрячь, отвести напоить к колодцу у менгировой стены — там народу меньше, — а потом обратно под тень, сена бросить.

Эрик обвёл их взглядом, проверяя понимание.

— А уж потом Фендо за ними присмотрится.

Борк кивнул с глубоким одобрением. Повозка, тем временем, миновала последние знакомые шахтные отвалы Железных Копей и выкатилась на открытую, пыльную дорогу.

— После разгрузки — я торгую. Борк рядом стоит, ворон считает, — сказал Лайам, не изменившись в лице.

Уголок рта Эрика дрогнул в короткой, одобрительной ухмылке.

— Всё правильно. Ты можешь побольше вытянуть из жмотов. — Он перевёл взгляд на Борка. — А ты, старина, будешь ему стеной за спиной. Грузишь, принимаешь, стоишь. Вид у тебя такой, что лишний раз подумают, прежде чем хамить.

Усы Борка шевельнулись, что могло означать сдержанную гордость.

— А вы, господин? — спросил Борк, хотя, казалось, уже догадывался.

— А я пойду прогуляюсь по рынку, — Эрик усмехнулся беззвучно. — Найду Лориана, вытяну из него последние слухи. И… загляну к Хогосу.

— Значит, так. Никаких конфликтов. Никакого внимания к себе. Работаем тихо. Понятно?

— Понятно, — в унисон ответили Борк и Лайам.

В их голосах не было страха, только сосредоточенная ясность.

---

Повозка катилась дальше, а внутри неё уже царил покой. Прошло немного времени, когда Фендо с облучка резко придержал коней.

— Господин. Менгир, — произнёс спокойный голос Фендо.

Дорогу преграждал Менгир. Мужик на пятом десятке, плотный, кряжистый, с привычной перевальцой — будто земля под ним всегда немного кренилась. Лицо — дублёная кожа, глубокие борозды от прищуров, сломанный нос, колючая седая щетина. Глаза серые, цепкие, как у человека, который привык сканировать угрозу раньше, чем собеседник откроет рот. Одет просто: вылинявшая льняная туника, короткий шерстяной плащ, прочные башмаки на толстой подошве. Руки — узловатые, с въевшейся грязью и мозолями в три слоя. Пахло от него потом, дымом, старой кожей и чем-то металлическим — как от грозового воздуха.

Для тех, кто не прошёл Ритуал и не видел духов, у Менгира возле правого плеча клубился сгусток, от которого воздух дрожал, как над раскалённым горном. У левого вился вихрь, захватывая и скручивая частички пыли. А у ног стелился туман. Глубокий, спокойный, излучавший влажную прохладу из холодного источника.

Вскинув средний бочонок эля себе на плечо, Эрик произнёс:

— Ребята, погодите тут. Мне надо кое-кому задницу надрать.

Все засмеялись, и Эрик спрыгнул, зашёл за телегу, а затем взвалил на плечо средний, крепко запечатанный пробкой бочонок.

Увидев его, Менгир, резко отмахиваясь руками, начал причитать:

— Десять золотых. Правила. И я не просто так здесь сижу, как придорожный камень. На мне лежит стратегическая безопасность всего северо-западного подхода. Это значит...

— Ну, пожалуйста, Менгир...

— Нет! — прогремел голос, сурово хмурясь. — Визуальный контроль и идентификация всех входящих и исходящих лиц! Оценка их потенциальной угрозы на основе признаков, поведения, груза...

Эрик вздохнул и переложил бочонок на другое плечо.

— Ну, пожалуйста...

— НЕТ, Эрик! — отчеканил в ответ, тыча пальцем в воздух. — Дальше — сбор установленной платы! Которая идёт не в мой карман! А на содержание дороги, ремонт мостов, расчистку от завалов! Компенсации семьям!

Эрик просто покачал головой, устало потирая переносицу свободной рукой.

— Ну, пожалуйста, Менгир...

— НЕТ! — завопил страж, и туман у его ног заволновался. — Потом — профилактика и пресечение конфликтов! Дабы не загораживать проход! Плюс — первичный допрос с докладом старшему! И ВСЁ ЭТО я обязан осуществлять в состоянии абсолютной трезвости и бдительности! Мой взор должен быть ясен, реакция — мгновенна, а суждение — непредвзято! Представь, если я нарушу устав?

— Ну, пожалуйста... — почти шёпотом попробовал Эрик.

— НЕТ! ЭТО ПОДОРВЁТ ПРИНЦИП! Это создаст прецедент! Послезавтра каждый будет совать мне яблоки или подковы! Где порядок?! Где дисциплина?! Где уважение?!

Менгир закончил, тяжело дыша, и в его глазах читалось почти фанатичное убеждение. Он выложил всё и смотрел на Эрика.

В наступившей тишине Эрик глубоко вдохнул. Он посмотрел Менгиру прямо в глаза и медленно, чётко выдавил:

— Ну, пожалуйста, Менгир, хватит валять дурака. Берёшь?

Менгир посмотрел на бочонок, потом на усталое, но упрямое лицо Эрика. Он расхохотался — густым, грудным смехом, от которого дрогнул дух у его ног.

— Ну я хотя бы попытался. — буркнул он, уже протягивая руки. — Ты ничего не видел!

Он принял бочонок, привычно оценив его солидный вес. Эрик лишь молча кивнул, развернулся и пошёл к повозке. Едва он сделал несколько шагов, как тут же, ловким движением, Менгир достал из-за пазухи свою диковинку. Щелчок — и в его руке оказался аккуратный раздвижной металлический стаканчик. Он выдернул пробку сверху, налил порцию густой янтарной жидкости.

— Всё улажено, — сказал Эрик, забираясь под брезент. Его лицо было спокойно. — Тронули, Фендо. К рынку.

---

Повозка катилась ещё около получаса, когда мерный стук колёс по каменной плитке сменился гулом толпы, криками торгашей и густым, сложным запахом, в котором смешались ароматы пряностей, пота, горячего масла и конского навоза. Фендо ловко придержал коней у высокого, седого от пыли здания.

— Прибыли, господин! — крикнул он, оборачиваясь к пологу. — Улица Якорного Камня! Стойло для коней у самой северной стены — вот оно, слева!

Эрик откинул брезент и спрыгнул на землю. Воздух рынка ударил в лицо — шумный, липкий, живой. Он поманил пальцем, и из повозки один за другим вылезли Фендо, Борк и Лайам, осматриваясь с привычной настороженностью.

— Ко мне, — тихо сказал Эрик, и они сгрудились вокруг него в тени высокого борта повозки. Его голос был низким, ровным, но в нём вибрировала сталь приказа. Он смотрел на каждого по очереди.

— Вежливость. Отзывчивость. Видимая покорность, — отчеканил Лайам, его светлые глаза были пристально устремлены на Эрика. — Улыбаться, кивать. На любой оклик — «слушаюсь, господин» или «как будет угодно». Никаких споров, никаких взглядов исподлобья. Мы — тень. Тихая и удобная. Если нас о чём-то спросят, особенно о товаре, о наших делах, о маршруте — мы тут же называем: «Я человек повелителя Эрика из Железных Копей. Мы подчиняемся только ему». Чётко. Ясно. Чтобы слышали все вокруг.

Эрик слегка кивнул, давая понять, что Лайам уловил суть.

— А теперь самое важное, — начал Эрик, и его голос стал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинца. — Если кто-то из них…

Вслед за ним, закатив глаза к небу, беззвучно шевеля губами, вторил Лайам, дословно повторяя мысль хозяина: «…из них… увидит… как вы мне перечите…»

Борк стоял неподвижно, как вырубленный из скалы монолит. Его взгляд, тяжёлый и понимающий, не отрывался от Эрика. Он не повторял, он впитывал суть, и его массивная голова едва заметно кивала.

Фендо же, напротив, казалось, старался исчезнуть. Его взгляд был прикован к пыли у своих сапог, плечи ссутулились. Он не шевелил губами и не кивал.

— …увидит, как вы мне перечите, колеблетесь с выполнением приказа или проявляете хоть каплю непочтительности ко мне как к вашему повелителю… — Эрик сделал паузу, дав этой чудовищной мысли повиснуть в воздухе.

Тишина длилась три удара сердца.

И её разорвал Фендо. Он не поднял глаз. Его голос прозвучал тихо, хрипло, но с леденящей, бесстрастной ясностью, как будто он читал вывеску:

— …нас бросят на арену.

Он договорил и замолк, словно выдохнул последний воздух. Теперь все смотрели на него — Лайам перестал шевелить губами, Борк перестал кивать.

Эрик смотрел на своего возничего, и в его глазах не было гнева, только тяжёлое, горькое признание.

— Да, Фендо. Именно так, — просто сказал Эрик.

Эрик лишь коротко кивнул в ответ на свои же слова, произнесённые Фендо.

Троица пришла в движение. Фендо, самый вертлявый, вскарабкался в кузов повозки. Первым делом он подтащил из-под сиденья массивный, сколоченный из толстых досок щит. Борк и Лайам уложили щит на землю под самой телегой, создав ровную, чистую площадку.

Только теперь началась разгрузка. Внутри стояли бочонки с элем и несколько тяжёлых ящиков с железными скобами. Фендо вытащил подпорки и выкатил первый бочонок к краю платформы.

Внизу его уже ждали. Борк и Лайам встали по бокам. Когда бочонок покатился вниз, они приняли его на плечи, поймали и бережно спустили. Так же, плавно и синхронно, они приняли второй, третий… Десятый.

Эрик не помогал. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, его руки были скрещены на груди. Но его глаза не пропускали ничего.

Когда все бочки были спущены, началась перекатка. Работа пошла быстрее.

Борк подошёл к первому бочонку, обхватил его ладонями. Мышцы на его руках играли, но движение было плавным, почти нежным. Он приподнял край, дал бочке лечь на бок с едва слышным «бульк», и покатил её вглубь, под телегу.

Лайам действовал иначе: быстрее, рациональнее. Он упирался в торец своей бочки и резким, точным движением опрокидывал её на бок, в последний момент подхватывая с глухим «тук». Бочка тут же попадала под контроль и катилась следом.

Фендо же словно ожидал личного приглашения, долго выжидательно смотрел, но затем приступал к работе, медленно опускал свои и не торопясь катил ко всем остальным.

Когда все бочки оказались под телегой, началось преображение самой повозки. Лайам и Борк вскарабкались в кузов. С глухим стуком и скрипом они откинули одну сторону высокого брезентового тента. Затем, ловко выдвинув из пазов две прочные деревянные стойки, они подняли и закрепили часть рамы, превратив её в навес-козырёк. Теперь над местом торговли была тень.

Втроём они быстро пододвинули ящики со скобами. Бочонки, стоящие на щите пробками вверх, теперь были защищены козырьком и готовы к показу. Десять бочонков и несколько ящиков с скобами образовали компактную торговую точку.

Только когда последний ящик встал на место, Эрик оттолкнулся от стены. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз дрогнуло что-то, похожее на удовлетворение.

Фендо, словно от толчка, полез на облучок, ловко щёлкая пряжками и отстёгивая тяжи. Его пальцы, обычно такие нервные, на знакомом деле обрели уверенную скорость. Через несколько минут упряжь была снята, и четыре коня, почуяв свободу, заерзали на месте, фыркая.

Борк, не говоря ни слова, взял под уздцы ближайшего вороного гиганта и тронул к длинному каменному корыту у стены — общественному водопою для приезжих. Лайам, кивнув, повёл за ним рыжего. Их движения были синхронны и экономны. Фендо, закончив с упряжью, схватил поводья оставшихся двух и, поёрзав на месте, пустился вслед, стараясь не отставать.

Эрик наблюдал. Его взгляд скользил от группы у водопоя к своей повозке, к проходящим мимо чужим людям, снова к коням.

Напоив своих коней, Борк и Лайам вели их обратно, к глубокой тени под самой стеной, где из камня торчали прочные железные кольца. Лайам ловко привязал своего рыжего, Борк с одной мощной петлёй закрепил вороного. Пока Фендо торопливо поил своих двоих, они стояли рядом со старым, чистым корытом и из тюка набросали в него охапку душистого сена.

Подошёл Фендо с оставшимися конями. Борк молча взял у него одного, Лайам — другого. Через минуту все четыре коня стояли в тени, привязанные, с кормом, готовые к долгому ожиданию.

— Хорошо, — произнёс он, и это короткое слово прозвучало как высшая похвала. — Лайам, Борк, Фендо, я пошёл.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и шагнул в гущу рыночного шума, оставив у повозки слаженный механизм.

---

Эрик шагнул с тихой улицы Якорного Камня в кипящий котёл главной рыночной площади.

Воздух больше не был просто смесью пыли и пота. Теперь он был густым бульоном. Сначала — едкий, жирный чад от жаровен, где на вертелах потрескивала свинина, шкворчали колбаски, а в котлах плавало нечто, пахнущее луком, чесноком и тмином. Потом — кисло-сладкая волна: груды яблок, жёлтых, зелёных и румяных, переспелые груши, от которых тянуло лёгким вином, и первые, ещё зелёноватые сливы. Рядом землистая нота — корзины с репой, морковью, луковицами в сухой шелухе, и острый, пьянящий дух свежего хрена. А над всем этим — сырный дух: острые, как удар, запахи выдержанных козьих сыров, тяжёлый аромат восковых голов и мягкое, молочное дыхание творога в листьях лопуха.

Он пробирался сквозь эту какофонию запахов, а в уши била какофония звуков.

— Свежая рыба! — раздавалось откуда-то сзади.

— Яйца, яйца от самых лучших курочек! Желтки как два солнца! — орала женщина с корзиной, укрытой чистой тряпицей.

— Орехи! Лесные, кедровые! Кто для силы, кто для ума! — тараторил сухопарый старик, щёлкающий образцы щипцами прямо на глазах у покупателей.

— Соль! Соль морская, соль каменная! Без неё и мясо — трава!

Эрик не покупал. Его глаза скользили по толпе.

— Нет... Не тот. Спина не та — слишком прямая. Лориан всегда чуть горбится, будто груз невидимый на плечах несёт, — сказал Эрик, когда мелькнула фигура в зелёном.

Он шёл дальше, отсеивая взглядом одного за другим.

— Взгляд не тот. У Лориана взгляд усталый, но жёсткий, как скоба. А это просто старик.

Он отвёл взгляд от торговца у мясного ряда. Поиск продолжался. Он обходил один ряд за другим, мимо лотков с грубыми глиняными мисками, вёдрами с живой, серебристой рыбой, бочками с рассолом, где плавали огурцы и яблоки. И наконец, в дальнем конце площади, у самой каменной стены старого амбара, он увидел.

Это была не лавка, а походный штаб. Несколько телег, сцепленных бортами, образовали полукруг. На них были разложены не овощи, а инструменты, железная утварь, скобы и цепи. И вот, перед этим импровизированным прилавком, он увидел того, кого искал.

Лориан.

Со стороны он мог бы показаться просто высоким, тощим пацаном, которому ещё рано править чем-либо. Лет ему было не больше, чем Эрику — те же шестнадцать, отмеченные на лице не юношеским пушком, а печатью неподъёмного груза. Он был выше Эрика на голову, но казался меньше — его фигура была чуть сгорблена, будто под невидимым, вечно давящим ярмом. Эта сутулость не была слабостью — это была стойка бойца, привыкшего держать щит против всего мира.

Его лицо было не округлым, а вытянутым, аскетичным. Скулы выступали резко, подчёркивая впалые щёки. На этом молодом лице уже лежали тени от недосыпа.

Он был одет почти так же, как Эрик: простая, выгоревшая на солнце зелёная туника из грубого льна, перехваченная у пояса простым ремнём с железной пряжкой. Ни вышивки, ни украшений. Только на большом пальце левой руки — простой железный перстень-печатка, признак власти, который выглядел на его руке чужеродно и тяжело, как кандал.

Но главное было не в одежде, а в действии. Лориан что-то говорил своим двум помощникам — парням, которые были ненамного старше его. Его жест был отточенным и резким — он инструктировал, разбивая задачу на этапы, тыча пальцем в груду товара, потом на телегу, потом на счётные палочки в руке у одного из парней. В его движениях не было юношеской порывистости — только усталая, но железная чёткость.

Эрик не стал подходить. Он прислонился к тумбе у фонтана и стал ждать. Он наблюдал, как Лориан заканчивает, как парни кивают и расходятся. Как Лориан проводит рукой по лицу, сметая невидимую пыль усталости, и на мгновение его плечи обвисают ещё сильнее, обнажая непосильную тяжесть.