ВОЙНА БОГОВ

Солнце било в глаза, но не слепящим диском, а размытым, медным пятном в мареве поднятой пыли. Ветра не было. Только изредка, словно тяжкий вздох земли, пробегало вялое, обжигающе-тёплое дуновение, не приносящее облегчения, а лишь сдвигающее с места новые клубы пыли.

И перед ним открывалась его деревня.

Прямо от его порога, вымощенная плоским сланцем, расходилась центральная улица. По её сторонам, как каменные солдаты, стояли длинные, низкие бараки. Не деревянные — из того же тёмно-серого сланца, с узкими, как бойницы, окнами. Крыши — из толстого дерна, поблёкшего до жёлто-бурого цвета, но ровного, без просадок. Из труб шёл ровный, скупой дымок — готовили завтрак.

Над всей этой каменной симфонией доминировал Старый Амбар — в дальнем конце. Массивный, приземистый, словно вросший в землю булыжник.

Слева, у подножия чёрного от угольной пыли холма, клубился самый густой дым. Там были угольные печи-«кучи» — невысокие земляные курганы, где тлели штабеля древесины, превращаясь в уголь. Рядом, в правильных рядах, лежали аккуратные пирамиды уже готового топлива. Чуть дальше — здание кузницы с высокими каменными трубами. Оттуда доносился размеренный, неумолчный стук — бой молотов по железу уже начался.

Справа, в сторону шахтных терриконов, виднелись правильные прямоугольники полей, жалкие, выцветшие на солнце, но огороженные ровными плетнями и расчерченные безупречными канавками орошения, которые сейчас были сухи.

И люди. Их было не более двух сотен. Они не толпились, не бродили. Они двигались по чётким маршрутам: одни — с кирками на плечах к зияющему чёрному входу в штольню «Глухой», другие — с носилками к угольным кучам, третьи — с телегами от шахты к кузнице. Рабочий рой, дисциплинированный и молчаливый. Даже дети, что мелькали у входа в длинное, самое опрятное здание с раскрытыми ставнями, не бегали, а сидели кружком на расчищенной площадке под присмотром старухи.

Эрик сделал глубокий вдох, вбирая в себя этот знакомый, тяжёлый воздух, этот вид вымученного порядка. Он шагнул вперёд, и пыль тут же закружилась у его прочных, кожаных сапог.

---

Путь к Дому рожениц лежал мимо той самой площадки под навесом, где старуха-нянька, мать Алва, собирала детей. Её голос, скрипучий и мерный, плыл в знойном воздухе.

Эрик замедлил шаг, слившись с тенью у стены.

— ...и есть в мироздании силы, детки, — тянула Алва, — что во множество раз превосходят человеческие. Вечно сражающиеся Мастера мечей, что держат в руках клинки из чистого света, яркие как солнце, являются самыми искусными войнами. Наши правители Повелители Стихий, подчинившие себе все четыре стихии: огонь, земля, ветер, вода. Повелители Ужасов, что могут рукой повести, и твоя рука послушается, будто ты марионетка. Архитекторы — умные, услужливые, из прозрачной воды, что горы слагали. И Жнецы... те, кто ходит без лица и косит жизнь.

Она сделала паузу, давая улечься образам.

— И Боги, — вздохнула старуха. — Мне ведомы две. Богиня в мире мёртвых, что прядёт нити угасших душ. И Богиня в мире силы, что питает родники и ростки. А сколько их ещё — не знаю.

И тут дети, увлечённые сказкой, наконец заметили Эрика. Их глаза расширились.

Пятеро мальчишек вскрикнули от радости и бросились к нему, подпрыгивая на месте.

— Эрагон! Эрагон!

— Расскажи про Повелителей Стихий!

Они прыгали и скакали вокруг, полные восторга.

А три девочки на лавочках не побежали. Они остались сидеть, но глаза их загорелись. Они смущённо отводили взгляд, потом снова украдкой поглядывали на Эрика, их щёки порозовели. Им было стыдно от своего восторга, но скрыть его полностью они не могли.

Эрик смотрел на них — на ликующих мальчишек и смущённых, но сияющих девочек — и что-то в его суровом сердце дрогнуло и вызвало мягкую, добродушную улыбку.

— Эрагон! Эрагон! — мальчишки уже вились вокруг него, как шмели.

Он поднял руку в приветственном жесте и шагнул под навес. Дети расступились, образовав вокруг него круг.

— Мать Алва, — кивнул он старухе. — Как идут дела? Все сыты, все...

— А если у меня будет пять духов, я смогу победить Лориана? — не выдержал мальчик, всё лицо которого искрилось веснушками. Он выкрикнул вопрос, прорвавшись сквозь начатую фразу. Его глаза горели жаждой подвигов.

Эрик нахмурился, сделав вид, что серьёзно обдумывает. Потом развёл руками.

— Зачем тебе пять духов, Валк? Ты ему и сейчас задницу можешь надрать.

Под навесом взорвался дикий, радостный хохот. Даже девочки, смущённо ёжась, фыркали в ладошки. Рыжий Валк покраснел от гордости и смущения одновременно.

— А я! — тут же вскочил другой, коренастый парнишка. — А если я буду управлять стихией земли, я смогу превращаться в железного воина?

— В железного воина? — Эрик прищурился, делая вид, что серьёзно оценивает эту идею. — Какать ты тогда будешь, золотыми слитками?

Тишина на долю секунды — и взрыв неудержимого, визгливого детского смеха. Девочки, закрывая лица руками, сотрясались от хохота, мальчишки катались по земле, корчась от восторга. Даже суровая мать Алва фыркнула, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку.

— Видишь, господин? Они твоему визиту рады пуще праздника урожая. Шумят, как листва в бурю.

— И я рад, — сказал Эрик, и улыбка его стала немного печальной, а затем произнёс так, что это слышно стало для всех вокруг. — Но тороплюсь. Давайте договоримся. Сначала я — у матери Алвы спрошу, как дела. Потом вы — зададите мне один вопрос. На любой. Но только один на всех. И я обещаю подробно на него ответить.

Дети замирали на секунду, а затем их глаза загорелись азартом.

— Идёт! — пронеслось по кругу. Они тут же скучковались в плотную, шепчущую кучку, толкая друг друга локтями: «Спросим про... Нет, лучше про...»

А в это время мать Алва заговорила. Её скрипучий голос стал быстрым, низким, полным невысказанной боли и такой любви, что воздух, казалось, сгустился.

— Дела, господин... Дела, как всегда. У Валка отец — в «Глухой», кашляет чёрной пылью, по ночам задыхается. У Грема мать — после последних родов не встаёт, слабость её жжёт изнутри, молоко ушло, новорождённая сестра на воде держится. У маленькой Лиры... — она кивнула на одну из девочек, — отец в прошлом месяце на арену угодил, мать одна троих тянет, сама — тень.

Она подняла на Эрика взгляд — усталый, мудрый, без упрёка, но и без надежды. И увидела.

Увидела, как его добрая улыбка не исчезла, а стала другой — горькой и бесконечно тёплой. И как по его запылённой щеке, проложив чистый след, медленно скатилась одна-единственная слеза. Он не смахнул её.

— Главное, мать Алва, — сказал он тихо, но так, что каждый звук был ясен сквозь детский шёпот, — главное, что вы мне сказали. Я помогу, и мы справимся.

В её глазах что-то дрогнуло — не вера, может быть, но облегчение.

И в этот момент дети, договорившись, развернулись к нему единым фронтом, их лица сияли от нетерпения. Они подбежали так близко, что Эрик чувствовал их тёплое дыхание. Они толпились, прижимались, стараясь быть плотнее, ближе к источнику чуда и ответа.

— Готовы! — выдохнул Валк от лица всех. — Мы готовы!

Эрик вытер щеку тыльной стороной ладони, смахнув след влаги.

— Ну? — спросил он. — Какой у армии вопрос к главнокомандующему?

Они переглянулись, и самый маленький, которого обычно не было слышно, прошептал за всех:

— А что такое эфир?

Воздух под навесом застыл. Даже мать Алва замерла.

Эрик быстро обвёл их всех испуганным взглядом, который они только что попросили. Он смерил каждого: Валка с его жаждой подвигов, Грема, мечтавшего о железе, смущённых девочек, старуху Алву. И в его глазах не осталось и следа от шуток. Было лишь ясное, страшное знание.

Он откинул голову, глядя куда-то поверх их голов, будто обращался не к детям, а к самой неумолимой логике вселенной.

— Эфир... — начал он, и его голос стал низким, ровным, лишённым всякой теплоты, как звук лопаты о камень. Он говорил не как правитель, а как учёный.

— Внутри каждого из нас есть две части. Дух — это сознание. Память. Воля. То, что чувствует и мыслит. И эфир — скрытая, сырая энергия. Она даёт силу мышцам. Остроту мысли. Само желание жить. Материальная подоплёка бытия.

Он сделал паузу, дав этим словам осесть. Дети не дышали.

— Если человек умирает... не сломив свой разум, не превозмогая себя... его дух просто уходит. Исчезает. А эфир... — Эрик провёл рукой перед собой, словно роя что-то в воздухе, — ...эфир остаётся. В теле. Но без духа, который его держал, он начинает разлагаться. Впитывается в землю вместе с гниющей плотью. И становится просто удобрением для земли и растений.

Тут он опустил руку и посмотрел прямо на них, и в его взгляде было что-то леденящее.

— Но если ты пройдёшь через унизительный ритуал... если сломишь свой прежний разум и возвысишься над ним... ты начинаешь видеть. Видеть свой дух. Видеть духи других. И видеть эфир. Ты можешь его забрать.

Он поднял кулак и медленно разжал его перед грудью, демонстрируя невидимый шар.

— Половина эфира — здесь. В грудной клетке. В самом теле.

Потом он коснулся указательным пальцем своего виска, и жест этот был похож на прицеливание.

— Вторая половина... здесь. В голове. В мозге.

Эрик опустил руку. Его голос стал ещё тише, но от этого каждое слово звучало как приговор.

— Именно поэтому Повелителей Стихий и зовут Потрошителями. Они не просто убивают. Они вскрывают грудную клетку... — он сделал резкий, разрывающий жест рукой у своей груди, — ...и раскалывают череп... — лёгкий удар ребром ладони по своему виску, — ...чтобы ничего не упустить.

Он замолчал, а потом продолжил, уже с оттенком ледяной логики.

— Тот, кто соберёт эфир с десяти тел... тот вызовет внутри себя большую плотность. Эфир сожмётся. И из него... — Эрик сжал кулак так, что побелели костяшки, — ...выделится осадок. Концентрат. Он и даст право выбрать стихию. Подчинить её. И, как приятный бонус... — тут в его голосе впервые прозвучала горькая, беззвучная насмешка, — ...право присоединить духа-хранителя. Если дух, конечно, захочет.

Он закончил. Наступила абсолютная тишина. Ни смеха, ни шёпота. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Эрик отвёл взгляд, не в силах смотреть на их лица. Собравшись с духом, он робко бросил взгляд на детей. И замер. На их лицах не было ни ужаса, ни отвращения. Совсем. Вместо этого он увидел... счастье. Чистое, ничем не прикрытое. Радость, полную энергии и жизни. Их глаза сияли не от страха, а от восторга открытия. Веснушчатый Валк обдумывал что-то, его брови сошлись в сосредоточенной складке, но в уголках губ играла улыбка. Коренастый Грем сжал кулачки. Даже смущённые девочки перешёптывались, и их взгляды блестели азартом учёных, разгадавших главный секрет.

На его собственное, измученное лицо медленно вернулась усталая, но искренняя улыбка. Он сделал шаг вперёд и, к всеобщему удивлению, нежно поцеловал в лоб самую смущавшуюся девочку, Лиру. Та замерла, а потом вся зарделась, уткнувшись лицом в колени. Потом он растрепал волосы веснушчатому Валку, отчего тот счастливо заёрзал. Наконец, Эрик присел на корточки, собрал вокруг себя их взгляды и сказал тихим, доверительным шёпотом:

— Берегите нашу матушку Алву, ладно? Сердечко у неё... уже давно не то.

Дети серьёзно, почти торжественно, закивали.

— Хорошо, — прошептали они хором.

Он поднялся, повернулся к старухе.

— Всего вам хорошего, мать Алва! Держитесь! — крикнул он, подняв руку в прощальном жесте.

Та, не вставая с лавочки, достала из складок платья чистый, хоть и поношенный, платочек и махнула им ему в ответ — сначала быстро махая, но замедляясь затем, жестом одновременно усталым и бесконечно тёплым.

Как только платочек опустился, Эрик развернулся на каблуке и зашагал к ожидавшей упряжке.

---

Его ждала крытая повозка-фургон. От кузова вверх изгибались высокие, упругие дуги из ясеня, образуя просторный каркас. Поверх них была туго натянута и привязана плотная, серая от пыли брезентовая ткань, создавая внутри объёмный, тенистый шатёр. Внутри было достаточно места, чтобы несколько человек могли укрыться от зноя или, в пути, от дождя. Сейчас полог был закинут, закрывая вид на аккуратно уложенные бочки и копчёную свинину.

На козлах сидел кучер. Мужчина лет тридцати, но выглядевший моложе — сухонький, вертлявый, с красивым, добродушным лицом, на котором уже проступила ранняя плешь, тщательно зачёсанная редкими прядками набок. Несмотря на простую, выгоревшую рубаху и потёртые штаны, он был чист, опрятен, а его руки лежали на поводьях с уверенностью мастера.

Увидев Эрика, кучер вытянулся в струнку.

— Господин Эрагон! Груз уложен, закреплён, пересчитан. Всё по списку. Кони напоены, колёса смазаны. Ожидаем только вас.

Он снова заёрзал на месте, всем видом показывая, что ждёт оценки своего труда.

Эрик окинул взглядом безупречную упряжь, высокий брезентовый шатёр и нервно подрагивающие уши пристяжных. Уголок его рта дрогнул.

— Фендо, — сказал он, кивая на повозку. — Смотрю, ты наш фургон так упаковал, что хоть сейчас на парад отправляй. Только смотри, чтоб они, завидев такое благолепие, за дань не приняли и не отобрали. Нам бы до рынка докатить.

Проступило напряжение на лице Фендо.

— Не отберут, господин, будьте спокойны!

— Вот и отлично, — Эрик улыбнулся. — Спасибо, Фендо. Тронемся, как только я сяду.

Эрик откинул тяжёлый полог брезента и вступил в прохладный, густой полумрак повозки. Воздух внутри пах смолой, сушёной травой, поднятой от перекладки бочек и тряски, и потом — не едким, а трудовым потом и копчёной свининой.

И сразу, будто два мощных, тёплых камня в фундаменте этого катящегося мира, он увидел их.

Слева, занимая добрую треть пространства, восседал Борк.

Это был не человек, а сгусток тихой, добродушной мощи. Лет ему было под сорок, но каждый из них вписался не морщиной усталости, а слоем жилистой прочности, как годовые кольца на срезе дуба. Ширина его плеч заставляла дуги повозки казаться хрупкими. Он сидел, слегка ссутулившись, и его спина, обтянутая потёртой, когда-то синей холщовой рубахой, напоминала горный склон — бугристая от мышц, прошитая вдоль позвоночника тёмной полосой пота. Руки его, сложенные на коленях, были шедевром плотницкой и шахтёрской анатомии: ладони — как лопаты, с мозолями жёлтого, дубового цвета, сросшимися в единый панцирь; пальцы — толстые, узловатые, будто корни старого бука, но на сгибах сохранившие неожиданную гибкость; один ноготь на большом пальце левой руки был чёрным.

Его лицо было картой честного труда. Широкая, квадратная челюсть, обтянутая кожей, похожей на выдубленную бычью. Нос — сломанный когда-то и сросшийся чуть криво, что придавало его улыбке асимметричное очарование. Но главное — глаза. Маленькие, глубоко посаженные, цвета мокрого сланца. Сейчас они смотрели на Эрика не рабским взором, а взглядом старшего товарища, в котором читалась усталость, ответственность. Из-под стёганой шапки, сдвинутой на затылок, выбивались пряди волос цвета железной ржавчины и седины, слипшиеся от пота. И усы. Это были не просто усы. Это была заросль, достойная отдельной саги — густые, пепельно-серые, опускающиеся тяжёлыми прядями по сторонам широкого рта и образующие над верхней губой щётку, в которой, казалось, могла бы застрять щепка или даже мелкая птица. Он дышал ровно, и его дыхание было похоже на тихий гул подземного ветра.

Справа, будто сознательно выбрав контраст, притулился Лайам.

Он был продолжением Борка, но выточенным не из гранита, а из упругого ясеня. Лет двадцати, не больше. Худой, но не тощий — жилистый, каждая мышца читалась под тонкой, загорелой кожей, обтягивавшей его, как пергамент. Он сидел, поджав ноги, в позе вечной готовности вскочить и сделать дело. Одет был в простую рубаху с закатанными до локтей рукавами, открывавшими руки ремесленника: длинные пальцы, покрытые тонкой сеткой царапин и пятнами синих чернил, возможно, от краски или вытяжки дуба, с коротко остриженными ногтями, но удивительно чёткими, точными движениями.

Его лицо было молодым, но не мягким. Узкое, с высокими скулами и острым подбородком. Кожа гладкая, но уже обветренная. Глаза — светлые, серо-зелёные, как вода в лесном ручье, — не сидели глубоко, а жили на поверхности, всё видя, всё замечая. В них плавала смесь острого ума, преданности и той тихой, сдержанной дерзости, что свойственна талантливым ученикам. Волосы, цвета тёмной соломы, были коротко острижены, но одна непослушная прядь всё равно падала на лоб. Он что-то держал в руках — не нож, а маленький, изогнутый ножичек-косяк, которым ловко обстругивал щепку. Рядом с ним на тюке лежала дощечка, испещрённая угольными чертежами каких-то хитрых соединений.

Их лица, обращённые к Эрику, озаряла не улыбка слуг, встречающих господина. Это было что-то большее: спокойное, глубокое удовлетворение от того, что он здесь, с ними, что они — часть его дела.

Первый луч солнца, пробившийся сквозь щель в брезенте, упал точно на седой ус Борка и на блестящее лезвие косяка в руках Лайама, связав их на мгновение в одну сверкающую нить.

Они не встали, лишь согласно кивнули, но на их загорелых, усталых лицах расцвели широкие, непритворно радостные улыбки.

— Ну что, господа, просим, располагайтесь, — проворчал Борк, подвинувшись и шумно вздохнув, будто освобождая для Эрика половину своего царства из мешков. — Места, как в барской усадьбе. Только без бар.

— Особенно без «бар», — добавил Лайам, его глаза весело блеснули в полумраке под брезентом. — А то ещё заставят эти бочки с элем декламировать стихи. Боюсь, у них с рифмой туго.

Эрик ухмыльнулся, устраиваясь напротив них.

— Борк, — начал он, — твоя Мэри небось, провожая, опять говорила: «Смотри, если господин вернётся с новой дырой — я тебе устрою!»

Борк смущённо почесал висок, но уши его покраснели.

— Она, господин... она у меня боевая. Не дыру, так заплатку на старую пришьёт. Говорит, скоро карту всех шахт можно будет вышивать.

— А у тебя, Лайам, — перевёл взгляд Эрик на молодого, — сестрёнка, слышу, того гляди замуж выдадут? За того парня из кузницы?

Лайам сделал вид, что страдает, но не мог скрыть гордости.

— Да, господин, за Орсика. Только он, дурак, вместо того чтобы кольцо кузнечное выковать, сделал ей гвоздь с закорючкой. Говорит, символ прочности. Она теперь этот гвоздь как брошь носит. У нас в семье все с причудами.

— Ну, раз у всех на домашнем фронте всё бурлит, — заключил Эрик, постучав кулаком по деревянной обшивке, — можем и на внешний выдвигаться. Фендо! Как там наш главный по ровным ухабам? Ты с дорогой уже договорился?

С облучка донёсся сдавленный смех и бодрый возглас:

— Так точно! Будет как шелковая! Трогаем!

Повозка плавно качнулась и покатила. Эрик откинулся на мешки, глядя на двух своих помощников. В их глазах он видел не рабскую покорность, а готовность.

---

Эрик дал повозке проехать первые сотню метров по знакомой дороге. Полумрак под тентом, мерный скрип колёс и дыхание двух его людей создавали иллюзию уединения, идеальную для короткого совета.

— Порядок знаем, — начал он без предисловий, голосом ровным и деловым. — Но проговорим, чтобы в пыли и чужих глазах не споткнуться.

Борк кивнул, его массивная голова медленно качнулась, словно подтверждая незыблемость закона. Лайам убрал косяк, насторожившись, его глаза стали ещё внимательнее.

— Как только встанем у западной стены — там, где от самой стены падает длинная тень, — первое дело — разгрузка и раскладка товара. Бочки под тент, ящики — на показ. Фендо вам поможет. Пока вы этим занимаетесь, — Эрик перевёл взгляд на Борка, — я пригляжу, чтобы никто к нашему добру не норовил пристроиться.

Он сделал паузу, обводя их взглядом.

— А кони... Кони пусть постоят в тени, остынут. Фендо меня однажды отчитал за это: сказал, коню после дороги воду дать — всё равно что человеку с ножом в живот кашу впихнуть. Заворот кишок. Я с ним спорил, но он в ответе за коней. Когда всё будет готово, их распрячь, отвести напоить к колодцу у менгировой стены — там народу меньше, — а потом обратно под тень, сена бросить.

Эрик обвёл их взглядом, проверяя понимание.

— А уж потом Фендо за ними присмотрится.

Борк кивнул с глубоким одобрением. Повозка, тем временем, миновала последние знакомые шахтные отвалы Железных Копей и выкатилась на открытую, пыльную дорогу.

— После разгрузки — я торгую. Борк рядом стоит, ворон считает, — сказал Лайам, не изменившись в лице.

Уголок рта Эрика дрогнул в короткой, одобрительной ухмылке.

— Всё правильно. Ты можешь побольше вытянуть из жмотов. — Он перевёл взгляд на Борка. — А ты, старина, будешь ему стеной за спиной. Грузишь, принимаешь, стоишь. Вид у тебя такой, что лишний раз подумают, прежде чем хамить.

Усы Борка шевельнулись, что могло означать сдержанную гордость.

— А вы, господин? — спросил Борк, хотя, казалось, уже догадывался.

— А я пойду прогуляюсь по рынку, — Эрик усмехнулся беззвучно. — Найду Лориана, вытяну из него последние слухи. И… загляну к Хогосу.

— Значит, так. Никаких конфликтов. Никакого внимания к себе. Работаем тихо. Понятно?

— Понятно, — в унисон ответили Борк и Лайам.

В их голосах не было страха, только сосредоточенная ясность.

---

Повозка катилась дальше, а внутри неё уже царил покой. Прошло немного времени, когда Фендо с облучка резко придержал коней.

— Господин. Менгир, — произнёс спокойный голос Фендо.

Дорогу преграждал Менгир. Мужик на пятом десятке, плотный, кряжистый, с привычной перевальцой — будто земля под ним всегда немного кренилась. Лицо — дублёная кожа, глубокие борозды от прищуров, сломанный нос, колючая седая щетина. Глаза серые, цепкие, как у человека, который привык сканировать угрозу раньше, чем собеседник откроет рот. Одет просто: вылинявшая льняная туника, короткий шерстяной плащ, прочные башмаки на толстой подошве. Руки — узловатые, с въевшейся грязью и мозолями в три слоя. Пахло от него потом, дымом, старой кожей и чем-то металлическим — как от грозового воздуха.

Для тех, кто не прошёл Ритуал и не видел духов, у Менгира возле правого плеча клубился сгусток, от которого воздух дрожал, как над раскалённым горном. У левого вился вихрь, захватывая и скручивая частички пыли. А у ног стелился туман. Глубокий, спокойный, излучавший влажную прохладу из холодного источника.

Вскинув средний бочонок эля себе на плечо, Эрик произнёс:

— Ребята, погодите тут. Мне надо кое-кому задницу надрать.

Все засмеялись, и Эрик спрыгнул, зашёл за телегу, а затем взвалил на плечо средний, крепко запечатанный пробкой бочонок.

Увидев его, Менгир, резко отмахиваясь руками, начал причитать:

— Десять золотых. Правила. И я не просто так здесь сижу, как придорожный камень. На мне лежит стратегическая безопасность всего северо-западного подхода. Это значит...

— Ну, пожалуйста, Менгир...

— Нет! — прогремел голос, сурово хмурясь. — Визуальный контроль и идентификация всех входящих и исходящих лиц! Оценка их потенциальной угрозы на основе признаков, поведения, груза...

Эрик вздохнул и переложил бочонок на другое плечо.

— Ну, пожалуйста...

— НЕТ, Эрик! — отчеканил в ответ, тыча пальцем в воздух. — Дальше — сбор установленной платы! Которая идёт не в мой карман! А на содержание дороги, ремонт мостов, расчистку от завалов! Компенсации семьям!

Эрик просто покачал головой, устало потирая переносицу свободной рукой.

— Ну, пожалуйста, Менгир...

— НЕТ! — завопил страж, и туман у его ног заволновался. — Потом — профилактика и пресечение конфликтов! Дабы не загораживать проход! Плюс — первичный допрос с докладом старшему! И ВСЁ ЭТО я обязан осуществлять в состоянии абсолютной трезвости и бдительности! Мой взор должен быть ясен, реакция — мгновенна, а суждение — непредвзято! Представь, если я нарушу устав?

— Ну, пожалуйста... — почти шёпотом попробовал Эрик.

— НЕТ! ЭТО ПОДОРВЁТ ПРИНЦИП! Это создаст прецедент! Послезавтра каждый будет совать мне яблоки или подковы! Где порядок?! Где дисциплина?! Где уважение?!

Менгир закончил, тяжело дыша, и в его глазах читалось почти фанатичное убеждение. Он выложил всё и смотрел на Эрика.