Шурочка

— Люблю я арифметику, математику всякую, геометрию: задачки решать, теоремы там. Пошёл нынче к доске решать. Стою, пишу, объясняю, а потом к концу говорю: «И теперича получается...» А учитель мне: «Нет такого слова — «теперича», Василий, надо говорить — теперь», и все заржали, как кони. Как же нет такого? Все так говорят.

Мужики тоже грохнули.

— Ну и вы туда же, — расстроился парень. — Вы же сами так говорите. Все так говорят.

— Все так говорят, а ты говори, как учитель говорит, балбес. Зачем в школу ходишь? Чтоб учиться правильному.

После этого случая, когда Вася заходил в мастерскую, шутили:

— Смотрите-ка, теперича к нам Васька пришёл! — и хохотали.

Михаила так и не было, а вот жизнь в городе стала меняться. После первой мировой, революций и Гражданской войны народное хозяйство совсем было разрушено. Голод усиливался, появились болезни и эпидемии, функционировала карточная система, образовались очереди за хлебом. Чтобы хоть как-то поправить положение, Ленин в переходный период от капитализма к социализму разработал и ввёл новую экономическую политику (НЭП).

Снова разрешили частное предпринимательство и торговлю. Для организации торговли, восстановления лёгкой промышленности были допущены к хозяйственной деятельности мелкая и средняя буржуазия, которая имела опыт, капитал, доверие кулаков в деревне.

В городе выдавали разрешения на торговлю в палатках, вразнос, в лавках и магазинах. В продаже появились хлебобулочные и кондитерские изделия, открылись бакалейные магазины, чайные, столовые, восстановили производство колбасных изделий и торговлю мясом, скупщики вернулись к оптовой закупке игрушек.

Даже десятилетний Василий стал зарабатывать копеечку-другую в мастерской у дядьки Алексея. Ему уже доверяли какую-нибудь не особо сложную работу. Про деньги Вася матери не рассказывал. Он покупал на них всякие сладости, и они с сестрой Аней, пока мама на работе, устраивали «пир на весь мир».

Ещё через пару лет вдруг заявился на порог Сергей Белов.

— Здравствуй, Настя! Я за вещами приехал. Угощать будешь? Или выгонишь взашей? — засмеялся он.

— Ну чего выгонять такого дяденьку красивого? — в ответ пошутила Анастасия. — Самим такой сгодится.

Они оба посмеялись, и Настя накрыла на стол, а потом спросила:

— Ты нам лучше про другого красивого дяденьку расскажи. Меня-то ладно, я привыкла. А что же он дитё своё родное бросил. Как ведь нянчил-то, нянчил.

Сергей рассказал, что живут они оба с Михаилом в Сибири, но в городах разных. Три года назад получили назначение на новое место работы в эти города. Михаил был назначен на руководящую должность в райотделе народного образования, да так и продолжает заниматься борьбой с неграмотностью. Участвует в методических мероприятиях, в семинарах, конференциях и совещаниях, посвящённых вопросам обучения взрослых, обмена опытом с коллегами и повышения квалификации.

Потом он замолчал, серьёзно посмотрел Насте в глаза, помялся и сказал:

— Не жди его, Настасья. Он там женился, дети у него там.

Анастасия, сглотнув ком в горле, проговорила:

— Я и не жду. Понятливая. А дочь свою пусть забирает. А то дети! А это что — не деть? Измучилась с ней. Больная она вся. Вон, опять в больнице лежит. А у меня ещё деть есть. Если б не он, я бы уже свихнулась. Что я всё одна должна и одна? — сбивчиво затараторила Настя, села и не сдержалась — расплакалась. — Так ему всё и скажи, — добавила, ушла в комнату и закрылась.

Через месяц пришло письмо от Михаила. В нём он писал, что просит у Насти прощения. Что Сергей ему всё передал, но он не в состоянии забрать Анечку не только потому, что не может, а Сергей разговаривал с врачом, и тот сказал, что сибирский климат сделает ей только хуже.

Ещё написал, что помнит о Васе, который скоро кончит школу, а Михаил знает, что в городе не в этом, так в следующем году откроют Школу младшего командного состава НКВД РСФСР (сержантскую школу), и он высылает им рекомендательное письмо, которое даст право Василию туда поступить, если же он хорошо закончит обучение и вступит в комсомол. Писал, чтобы не отказывались от этого, так как там его будут одевать — выдадут форму, кормить и снабжать всем для учёбы. От этого Насте ещё легче станет. И ещё раз просил прощения.

Настя, дочитав до конца, швырнула листок на пол, откинулась на спинку стула и подняла глаза к потолку. «Зачем мне твоё „прости“? — крутилось у неё в голове. — Ты думаешь, это возможно? Гад!» На душе не было обиды, упрёка, претензий, а была только пустота, заполненная злостью и местью. И ей казалось, что, только если он выполнит её требование забрать ребёнка, она будет удовлетворена местью, и злость отступит.

Вывел её из оцепенения Васька.

— Мам, ты чего? Заболела? — испугался он.

— Нет, сынок, сейчас накормлю, — вскочила Настя и побежала накрывать на стол.

Вася увидел валяющееся письмо, подобрал его, прочитал и спрятал в надёжное место.

Действительно, через год Василий, став комсомольцем и воспользовавшись рекомендательным письмом Михаила, поступил в сержантскую школу. Ему выдали зимний шлем тёмно-серого цвета с краповой звездой, фуражку, гимнастёрку, тёмно-синие шаровары-бриджи с малиновыми кантами, шинель и сапоги, и он стал со всей серьёзностью осваивать новую профессию.

Тем более что ходить ему теперь было особо некуда. Домой не хотелось: смотреть на полуобезумевшую мать. Анютка подросла и уже сама ходила в детский сад и из больницы, когда её отпускали.

Дядя Алексей, разжившись за годы НЭПа, уступил отцу и наконец-то женился. Стал много времени проводить у жены, в соседней деревне. Её родственникам требовалась помощь по хозяйству, так как они взяли в аренду много земли.

Весной Аня совсем разболелась: приступы участились, да ещё и простуду какую-то схватила. В больнице больше месяца пролежала. А поскольку Вася учился целый день, приходилось Насте самой крутиться.

А врачи, как увидели мать, стали её стыдить и призывать лечить ребёнка как следует, обследования делать, анализы сдавать, говорили, что лучше с ней в Москву ехать, там медицина покачественнее. И в школу в этом году нельзя отдавать, потому что хуже ей будет. Настя совсем сникла, хотя упоминание о Москве зацепило её сердце.

Она нашла у Васьки письмо от Михаила с обратным адресом и накатала ему угрозу, что если он не приедет и не начнёт лечить дочь, то она умрёт. А у неё, у Насти, нет средств и времени Анну по московским врачам возить. И что у него больше возможностей, он начальник и его скорее послушают. А она кто? И если он не приедет, то это будет на его совести и бог его накажет.

Ответ пришёл только летом. Михаил писал, что старается перевестись в Сергиев, но его не отпускают. Просил Анастасию пока подождать, что, скорее всего, к концу лета или к осени что-то получится.

После прочтения этого, у Насти на миг потемнело в глазах, она подняла голову, посмотрела на себя в зеркало, и кровь застыла в её жилах. На неё глядела незнакомая старая бабка с безумными глазами, точащими во все стороны клоками поседевших волос, и омерзительным скрипучим голосом хохотала. Озноб пробежал по всему телу, и невольно поднялась рука, чтобы загородить лицо. Всё, что было дальше, вычеркнулось из Настиной памяти навсегда.

Когда Вася к концу лета окончил первый курс обучения, и на торжественной линейке ему вручили справку об оценках по пройденным дисциплинам и других его достижениях, в том числе спортивных, он быстрее побежал домой похвастаться матери. Нет, он бы, конечно, сначала доложился дядьке Алексею, но его всё лето не было в городе, поэтому и рванул домой.

— Мам, смотри, смотри! — с гордостью кричал он с порога, держа бумагу в поднятой руке.

Но то, что он там увидел, его потрясло. Везде были разбросаны вещи. Некоторые лежали, завязанные в узлы и запакованные в чемодан, остальные мать собирала, складывала и тоже старалась завязать, упаковать.

— Что происходит? — спросил, недоумевая, Васька. — Что ты делаешь? Мам, что ты делаешь?

— Ничего, ничего. Там нам лучше будет, всё забудем. Легче будет. Там нас никто не знает, — тараторила мать. — Смотреть никто не будет. Хорошо, хорошо там будет...

— Где там?

— В Москве, в Москве, сынок. Я туда ездила и работу нашла, в кадрах, как здесь. Комнату нам дадут. И ты там работу найдёшь. Ты умный, работящий. Тебя возьмут.

— А учёба моя как же? — приуныл Васька.

— А там и учиться пойдёшь. Лучше, чем здесь. Там знаешь сколько училищ всяких? Там и учат лучше. Здесь плохая учёба. Здесь что? Выучишься, пойдёшь работать, и тебя убьют. Убьют, убьют. Я знаю, мне люди рассказывали. Да и не любишь ты это. Тебе бы больше в мастерской у Лёшки торчать, да руками что-нибудь пилить. Собирайся, Васечка, поехали. Лучше там.

— А Аня где?

— В больнице опять. В больнице. Вот вещи её собрала. Иди, отнеси ей. Да не задерживайся. На вечернем поезде поедем.

— Как отнеси?! Ты что, её не берёшь? Тут оставляешь? Ты что, дура? Обезумела совсем?! — заорал сын.

— Тихо, тихо. Её отец заберёт. Он приедет. Он обещал, — оправдывалась скорее перед собой, а не перед сыном Анастасия. — Не веришь? Вот, смотри, смотри. Покажу тебе.

И, порывшись в комоде, достала письмо Михаила и протянула Ваське.

— Вот. Читай. Сам читай. Я не вру.

Вася прочитал письмо, немного успокоился и сказал:

— И что это? А если не приедет? Куда её? Ахинея какая-то, — соображал парень. — Нет, не поеду я никуда. Здесь с сестрой останусь. Куда её?

— Она пока в больнице полежит. А там и папка за ней приедет. Он её вылечит, выучит, — Настя стала говорить тихо, вкрадчиво, с блаженной улыбкой на безумном лице. — А я что?..

— Хватит, мам, прекрати этот бред. Всё, уезжай одна и работай там, в своей Москве, — решил Вася. — А я здесь с Аней как-нибудь.

— А как-нибудь? Мал ты ещё. Дом-то заберут, а тебя с сестрой в детский дом определят, — пришла в себя Настя и вдруг бросилась на колени и стала на них двигаться в сторону сына. — Васенька, милый мой! Ты же не знаешь, как я всю жизнь промучилась. Наелась я здесь досыта труженичества, стыда, унижения, гадостей всяких. Весь город меня стороной обходил. Кто ж меня только не судил! А разве ж я виноватая в чём? Да неужто нельзя мне пожить в сытости, благости и спокойствии? Что же я всю жизнь слезами умываюсь?

— Не получится в благости, сотворивши такое, — ответил сын. — Всю жизнь себя корить будешь.

Мать ползла всё ближе к нему на коленях и словно не слышала сына, продолжала:

— Что же вы меня бросаете все? Как мамка с папкой, как дядька с тёткой, как братья, Михаил? Что ли, я прокажённая какая? Теперь и ты, надёжа моя и опора! Пропаду же я без тебя! Одно плечо у меня рядом — твоё, и то лишаешь...

Легла на пол и зарыдала. Вася тоже зарыдал. От жалости к матери — он же видел и всё чувствовал с детства. От жалости к сестре — что с ней будет? Возможно ли такое?

———

В Москве устроились они неплохо. На окраине, в Лефортово, точнее сказать, в районе завода «Серп и молот». Мать, как и планировала, пошла работать на Винзавод. А Василий тоже, как и ожидалось, недолго искал работу.

Строительство большого количества новых фабрик и заводов, реконструкция всего народного хозяйства на базе новой техники вызвали острую нехватку специалистов и повышенный спрос на рабочую силу, особенно более или менее квалифицированную. Когда он продемонстрировал свои токарные умения, его сразу взяли в токарный цех к станку.

— Ничего, доучишься ещё маленько на новое оборудование, и пойдёт дело. Азы у тебя есть. Иди оформляйся, — сказал мастер цеха.

У Васи началась новая жизнь по часам и гудкам, как у всего рабочего класса.

Через год Анастасия с сыном переехали из барака в выделенную на заводе комнату: настоящую, просторную, в 3-комнатной квартире с небольшим, но залитым солнцем окном. Даже с соседями ей повезло.

В комнате поменьше жила пожилая, интеллигентная, одинокая женщина Людмила Яковлевна. До революции она была женой приказчика, купца Алексеева, сколотившего солидный капитал на торговле лесом и производстве бумаги. Муж и двое сыновей сгинули в жерновах революции. Раньше все эти комнаты принадлежали её мужу, но после Октября их уплотнили, оставив для жилья одну небольшую комнатушку.

Второй Настиной соседкой была тётя Паша — Прасковья. Женщина бойкая, крупная, лет около пятидесяти. Она проживала вдвоём с мужем. Оба работали на молочном комбинате, трудились много, рано уходили на работу и поздно приходили. Но иногда, по особым случаям, у них собиралась вся большая и шумная семья. Приезжали дети, привозили внуков.

Тётя Паша, как обычно, возвратившись поздно с работы, проявляла чудеса хозяйственной ловкости. Делала вечером какие-то заготовки и ложилась поспать, а к утру уже были готовы и вареники с картошкой, и пироги с капустой, и ватрушки, и винегрет, и селёдочка разделана, кусочками разложена, лучком присыпана, и холодец застывал, и много других вкусностей, которые тётя Паша с мужем заготавливали летом и осенью: маринованные грибы, огурцы, капуста, яблоки мочёные и прочее. Всё в её в руках спорилось и ладилось.

В такие дни к столу обязательно приглашали всех соседей: и Анастасию, и Васю, и Людмилу Яковлевну. Настя от новой жизни расцвела, похорошела и даже ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин, начала флиртовать, улыбаться и хохотать.

Со стороны Василию казалось, что его мать осталась в том Сергиево-Посадском доме, несчастная, рыдающая, измученная физическими и душевными страданиями, а в Москву привезла его совершенно чужая тётка, прожившая всю жизнь сыто и радостно. Он иногда злился на неё, осуждая за брошенную сестру, дерзил и грубил ей. Но, со временем решил, что когда станет совершеннолетним — в 18, 19 или уж в 20 лет точно, непременно поедет, найдёт Аню и заберёт её.

———

На IX съезде в 1931 году комсомольцы взяли шефство над авиацией. Для сбора средств на строительство новых самолётов они организовывали субботники и воскресники, проводили агитацию среди молодёжи для поступления в лётные училища и технические вузы, где готовили специалистов для авиационной отрасли.

Дефицит кадров делал главной задачей, которую партия поставила перед комсомолом, в кратчайший срок подготовить новых специалистов, обладавших высокой квалификацией, способных освоить, улучшить и модернизировать авиационную технику для гражданской и военной авиации.

В массы внедрили крылатый лозунг: «Комсомолец — на самолет!» Открылись десятки новых аэроклубов, рабочих факультетов, школ фабрично-заводского ученичества, лётные и технические военные училища, Московский авиационный техникум с конструкторским, моторостроительным, самолётостроительным и эксплуатационным отделениями, где готовили молодых людей, которые получали не только технические знания, но и постепенно включались в процесс промышленного производства.

Комсомольские организации на местах инициировали соревнования и конкурсы на лучшее предложение по улучшению авиационной техники и организации полётов. Это способствовало не только развитию авиации, но и повышению технической грамотности и изобретательского духа среди молодёжи.

Происходящие вокруг события не оставили равнодушным юный, пытливый и технический ум Василия. Так он оказался на заводе опытных конструкций (ЗОК) — ЦАГИ, как молодой, но достаточно опытный специалист.

Громадный по тем временам сборочный и обслуживающие цеха с большущим парком металло- и деревообрабатывающих станков, позволили объединить опытное самолётостроение в единое русло. Руководитель ЦАГИ — А. Н. Туполев говорил, что авиационная наука развивается на базе практики, то есть решая проблемы, возникающие при создании опытных образцов самолётов.

Туполев полностью разделял решение 16-й партийной конференции 1929 года, определившее снять с вооружения все иностранные самолёты и заменить их современными отечественными. Андрей Николаевич неодобрительно относился к покупке и копированию иностранных аппаратов. «Они нам предлагают самолеты, которые уже показали хорошие результаты, иначе говоря, конструкции вчерашнего дня, не сегодняшние и, тем более, не завтрашние, которые ещё лежат в портфелях конструкторов. Пока купленный образец будет внедряться в наше производство, пройдёт как минимум два года, и в результате мы будем иметь вместо машины сегодняшнего дня — серию покойников. Выход один — развивать свои оригинальные конструкции, идя путём опытов и накапливая этот опыт».

«...мы можем создавать самолёты, которые далеко опередят всё, что имеется у капиталистов. Это мы сделаем потому, что Советской стране нужна крепкая авиация, нужна такая крепкая авиация, чтобы никто не решился подойти к нашим границам».

В 1932 году ввели в строй Завод опытных конструкций (ЗОК), одновременно КБ Туполева переехало в новое здание КОСОС — Конструкторского отдела сектора опытного самолётостроения (дом № 24 по улице Радио в Москве) при заводе. Получалось, что какая-либо схема сразу передавалась в детальную проработку конструкторского бюро и затем заводу для выполнения.

Помимо чертежей «в натуру», лепили модели и делали деревянные макеты. На них проверялась целесообразность конструкции, её удобство в эксплуатации. Строились натурные макеты различных агрегатов, что позволяло своевременно выявлять конструктивные дефекты. Тогда не только строительные конструкции, но и помосты, площадки были деревянными. Цех напоминал лес. Из-за нехватки площадей работы велись в два яруса. Вверху, например, шла сборка крыла, а внизу, под ним, трудились над оперением (конструкцией хвостовой части самолета).

Василия поглотил этот процесс и он готов был круглосуточно не уходить с работы. Особенно когда в цех приходил сам Туполев. Его прозорливость, целеустремлённость и умение увлечь вдохновляли всех. И ему платили глубокой преданностью, твёрдо веря в его техническую интуицию, колоссальный опыт и человечность. Он сам мог показать, как обращаться с молотком и надфилем, рубанком и рейсмусом.

Пару раз Василий, набравшись храбрости и будучи абсолютно уверен в своей правоте, осмелился предложить кое-какие усовершенствования в работе. Он знал убеждённость Туполева в том, что «самое страшное — это дурак с инициативой» и уже приготовился стать посмешищем у всех присутствующих. Но Андрей Николаевич прищурился, посмотрел наверх, подумал, а потом спросил:

— Как звать?

— Васька, — ответил смущённый молодой человек.

— А молодец, Василий! Ведь прав! Не покоряйся! — И пожал ему руку.

В следующий раз на предложение парня он сказал:

— Бог тебе судья, Василий, это твоё хозяйство! Не больно понял, но поверил!

Мог руководитель, конечно, и сильно отругать, но только за конкретную и очевидную ошибку — «за дело», по справедливости, поэтому никто не обижался. Василий так увлёкся работой, что даже на танцы ходил через раз, хотя и охотлив был до женского пола.

———

Придя утром на смену, Василий переоделся, запустил станок и услышал голос за спиной.

— Фёдоров, в отдел кадров! Срочно!

Приоткрыв дверь, он постучался и зашёл. Хотел спросить: «Вызывали?», но увидев его, кадровичка сразу затараторила:

— Фёдоров Василий Васильевич, на Вас запрос пришёл — в армию.

— Как в армию? Рано мне по возрасту — 20 мне только, — пытался возразить Васька. — Вроде ж с 21 года берут.

— Ничего не знаю. Запрос есть запрос, — нарочито громко заявила женщина и тут же многозначительно кивнула ему на стул.

Он присел и приблизился к ней. Она оглянулась и начала шептать ему в ухо:

— Приходили тут, — она подняла глаза вверх. — Дело твоё забирали, изучали. Потом обратно принесли и говорили между собой, что ты подходящий, учился уже там, комсомолец. Характеристику потребовали. Забрали и на следующий день запрос принесли.

Василий ничего не понимал и тупо смотрел на неё.

— Ой, ну служить будешь в НКВД, в ОГПУ, в Москве, чудик, — вздохнула и продолжила уже громко, протягивая ему бумагу:

— Держите, Василий, обходной. Не затягивай давай. Быстро!

Объединённое государственное политическое управление (ОГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел (НКВД) РСФСР включало в себя и органы госбезопасности, и органы рабоче-крестьянской милиции, и уголовный розыск. Также в подчинении ОГПУ находились особые части войск, необходимые для подавления контрреволюционных выступлений и бандитизма, главные управления пограничной и внутренней охраны, пожарной охраны, исправительно-трудовых лагерей и трудовых поселений.

Здесь не поспоришь. Василий всё сделал как надо и получил на руки бумагу «мобилизован в органы ОГПУ-НКВД».

Хронический недокомплект и высокая текучка из-за низкого качества кадров: зачастую случайно попавших, мало заинтересованных в службе, а потому слабо дисциплинированных сотрудников, ещё со времён 1920-х годов вынуждал органы пополнять свои ряды за счёт Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА). Так было и в других сферах: промышленности, сельском хозяйстве и тому подобном. Кадровый дефицит наиболее важных отраслей индустриализации компенсировался красноармейцами.

Поэтому на службе подразделения всех видов войск НКВД, кроме выполнения своих специальных задач по обеспечению государственной безопасности, охране социалистической собственности, охране важных объектов, таких как: железные дороги и ж/д сооружения, конвоированию заключённых, в том числе военнопленных, содержанию и охране исправительно-трудовых лагерей, привлекались ещё и к поддержанию общественного порядка на народных праздниках и крупных спортивных мероприятиях, участию в коллективизации, раскулачиванию и передаче имущества в колхоз.

В 1935 году НКВД занимался даже регулированием дорожного движения, проводил рейды по городу с целью предотвращения хулиганских действий, выявления беспризорников и всяких «подозрительных граждан».

Однажды летом, на 4-м году службы, в таком рейде Василий спас тонущего в реке мальчишку. Как оказалось, все его товарищи во главе со старшим командиром не умели плавать, и он один, не раздумывая, бросился в воду. Его за такой героизм похвалили за «бдительность, находчивость и смелость», подарили «ценный подарок» — радиоприёмник.

Смущённый Вася впопыхах рассказал другую историю, как однажды, когда они с матерью только приехали в Москву, он ходил, гулял, присматривался к новому месту жительства. И вдруг услышал визги и крики детворы. Побежал на шум и очутился около Яузы, где на той стороне малышня плакала и визжала, а постарше дети кричали: «Помогите, спасите, тонет!» и показывали руками на реку.

Вася присмотрелся и увидел ребёнка как будто пытающегося «зацепиться» за воду одной рукой, а другой удерживающего что-то белое. Голова то погружалась в воду, то выныривала наверх. Парень скинул ботинки, прыгнул в воду и вытащил девочку лет восьми, крепко-накрепко прижимающую к груди наволочку.

— Зачем тебе наволочка? — чуть отдышавшись, спросил он.

— Я на ней плаваю, — виновато заморгала она карими глазами и, откинув назад мокрую, волнистую шевелюру тёмных волос, добавила: — Я её надуваю воздухом, крепко зажимаю дырку, ложусь на неё и плыву. Всегда так. А сегодня что-то...

— А чего ты её держала? Бросила бы, — возмутился он. — С ней же тяжелее. Так и утонула бы.

— Ты что?! — ополчилась на него девица. — Мать же за неё убьёт!

Он совсем не ожидал такого ответа и рассмеялся.

Все, кто слушал его рассказ, тоже расхохотались. Командир всем дал команду разойтись, а Васю пригласил в кабинет.

— Ну что, Фёдоров? Пойдёшь в штат? — спросил он парня. — В партию тебя рекомендуем. Мы давно за тобой наблюдаем, и личное дело у тебя подходящее — прошерстили насквозь. Не всем предлагаем.

Василию всё же нравилось больше на заводе у станка. Там интереснее. Надеялся туда вернуться после демобилизации. Но и тут вырисовывалась неплохая перспектива. Во-первых, его раньше демобилизуют, во-вторых, здесь одевают — форму дают, в-третьих, можно рассчитывать на улучшение своего положения и быта, много льгот: на транспорте, жилищных условиях, при получении образования. Молодой человек попросил возможность подумать. Командир с неохотой дал ему месяц.

Всё бы ничего, но за время службы в НКВД, даже в качестве рядового, становилось понятнее, что героизм, мастерство и образование здесь ценились гораздо меньше, чем преданность и верность системе. Если не подчиняться карательному органу, то можно оказаться самому под прессом той же карательной машины.

В начале 1937 года на пленуме ЦК ВКП(б) Сталин выдвинул тезис о нарастании классовой борьбы по мере продвижения по пути строительства социализма, тем самым дав теоретическое обоснование политическим репрессиям.

Теперь кадровая политика органов НКВД была направлена на воспитание сотрудников, готовых к репрессивным действиям. На личный состав оказывалось психологическое давление, режим работы был чрезмерно загруженным, почти круглосуточный. Вот и Василия, как кандидата в штатные сотрудники НКВД, решили задействовать в борьбе с врагами народа.