Шурочка

Но, к сидевшим рядом с Шурочкой, подходил с опаской. Потому что она веселилась и здесь, доводила весь класс до истерики. Стоит ему, повернувшись к Шуре спиной, нагнуться к соседней ученице, как Александра мгновенно: то хвост из отрезка ткани к подолу халата пришьёт, то мелом что-то напишет-нарисует. Отойдёт к другому столу, и чей-то голос на весь класс спрашивает:

— Яков Семёнович! Это что, мода такая новая — с хвостом ходить? А почему Вы нам про неё не рассказываете?

Пожилой уже учитель сначала терялся от таких вопросов, смущался под оглушительный хохот всего класса. Потом пробовал бороться с Шурой, наказывать, но в итоге смирился и даже начал отшучиваться:

— Да, новая мода. Только не так надо пришивать. Как-нибудь потом я вам расскажу, как правильно.

Школа давала хорошую трудовую закалку и профессиональное мастерство. После обучения основным навыкам шитья перешли к умению мастерить шляпки. Здесь тоже фантазиям неугомонной девушки не было предела.

Однажды все ученицы получили домашнее задание: придумать и сделать простенький головной убор за один вечер, к завтрашнему дню. Все принесли на следующий день новоиспеченные шляпки, аккуратно упакованные в куски материи, напоминающие детские пелёнки, завязанные на узелки по диагонали. Шурочка тоже принесла.

Учитель велел всем выстроиться в ряд, распаковать изделия и примерить. Девушки так и сделали. Когда начали рассматривать друг друга и очередь дошла до Шуры, то опять все покатились со смеха. На её голове красовался арбуз. Она отрезала половину арбуза, вычистила всю красную мякоть с частью белой, и — вуаля! — шляпка готова.

— Это что? — спросил ошеломлённый учитель, не решив, то ли ругаться, то ли смеяться.

— Это шляпка клош, колокол, — выпалила Шурочка.

— У клош должны быть небольшие поля, — возразил учитель.

— Поля есть. Просто они очень сильно загнуты вниз. Если Вы их совсем не видите, то это шляпа-шар, — Шуре терять уже было нечего: либо пан, либо пропал.

Но однажды учитель Александру всё же наказал, её же методами. Придя с очередным домашним заданием, она напялила на голову маленькую кастрюльку с небольшой ручкой, и доказывала, что это шляпка ток (маленькая шляпка без полей), или же на худой конец — турецкая феска.

— Хорошо, или феска, или ток, — согласился учитель, — будешь ходить в ней весь день, пусть все налюбуются.

Головной убор был чугунный и очень тяжёлый. Намучилась Шурка.

Преподаватели не сильно давили на эту весёлую, бесшабашную ученицу: девчонка была сообразительная, оригинальная, творчески одарённая, с хорошим вкусом. А как она мастерски управлялась с лентами, цветами! Могла сделать шляпку-таблетку из подсолнуха, превратить в головной убор переплетённые сухие ветки или разукрасить марлю и намотать её в виде чалмы.

Так постепенно Шурочка превращалась в настоящую женщину, способную из ничего сделать три вещи: салат, шляпку и скандал. Салаты научила её готовить мать — профессиональная кухарка, получившая навык у искусной поварихи, много лет готовящей всевозможные кушанья для капризной барыни, шляпки — мастер-модист, а для скандала нужен был партнёр...

2. Васенька.

Молодой человек, завладевший Шурочкиными мыслями по дороге домой из ДК завода «Серп и молот», тоже не мог забыть случайную встречу с задорной девушкой. Ему казался очень знакомым этот взгляд игриво-весёлых, красивых, карих глаз, густо обрамлённых чёрными ресницами. Опять вспомнилась сестра Аня — маленькая несчастная девочка с грустным лицом и такими же шоколадными глазами. «Конечно, что-то похожее у них есть, — думал он. — Но взгляд...» Навернулись слёзы. «Это невыносимо больно вспоминать. Может быть, она жива и где-то живёт? Уже взрослая... — пытаясь подавить эмоции, успокаивал себя. — Может, я всё-таки когда-нибудь её найду?»

Василий — так его звали — родился ещё до революции, в 1913 году, в уютном Сергиевском Посаде. Красавица Лавра, множество церквей, колокольный звон, богомольцы и богомолки с котомками за плечами, создавали особую духовную, благодатную атмосферу этому месту. Относительная близость к Москве, старинный Московско-Ярославский тракт, недавно построенная железная дорога и расположение вокруг Лавры, сделали город одним из крупнейших в Московской губернии.

Основными источниками дохода являлась оживленная торговля игрушками, иконами и сувенирами, производством которых занималась половина населения Посада. Тысяча игрушечников, чеканщиков, иконников, судописцев, крестечников, серебряников, фольговщиков, токарей, живописцев, сусальщиков, ложкарей, посошников и других ремесленников, производили свой местный кустарный товар и выставляли на продажу в лавочки и магазины в каменных, торговых, купеческих рядах. Считалось доброй традицией привести домой подарок детям — игрушку от Сергия, и каждый родитель обязательно её покупал.

Земледелием, огородничеством и хлебопашеством особо не занимались. Только, когда вследствие национализации церковной собственности, Троице-Сергиева Лавра была закрыта, монахи, чтобы выжить, организовывали сельскохозяйственные артели.

Важным источником доходов значительной части населения города являлась сдача помещений внаём, многочисленные гостиницы и постоялые дворы не могли вместить в себя нескончаемую вереницу паломников, желающих прикоснуться к святыням, поклониться святым.

В одной из таких гостиниц работала когда-то мать Василия — Анастасия. Прибиралась за гостями, немного кухарила. Отправили её в Посад родители из деревни, где она родилась, к отцовой сестре в 12 лет за хорошей долей. Тётка была женщина простая, трудолюбивая, состояла замужем за игрушечником и имела двух сыновей.

Приняла племянницу по-хорошему, по-доброму. Стала учить её и по хозяйству, и городской жизни, и дядьке, мужу её, с игрушками помогать. В основном работа была на побегушках: то изделия надо передать в магазин, то к токарю сбегать, либо черновые заготовки принести — «белье» назывались, либо игрушки на полировку доставить.

Сына младшего, почти ровесника Насти, дядька к токарю учеником пристроил с дальним прицелом: поднатореет, станок купят и свою игрушечную мастерскую откроют. Раньше малец бегал с заготовками, а теперь это Настина задача стала, чтобы сын не отвлекался от главного дела. Старшего своего ремеслу учил сам. Все привлечены были. Дядька, как и большинство игрушечников Посада, работал наёмником на хозяев магазина. Работал много по 12—15 часов в сутки.

В магазине знали, какие игрушки раскупаются быстрее всего, и заказывали дядьке: то скачущих во весь опор коней с лихими ямщиками и седоками, кутающимися в теплые шубы, то охотника или дровосека, то крестьянина, несущего вязанку дров, то бондаря, надевающего обручи на кадушку.

Дядька резчиком был отменным, прекрасно чувствовал природу дерева, с фантазией и юмором подходил к работе, всегда старался придумать что-нибудь новенькое, оригинальное. «Барыни», «Гусары», «Кормилицы» и всякие «Щеголи» выходили у него интересно и забавно. Они у него были и толстые, и тощие, и расфуфыренные, и напыщенные. «Эх, хотя бы один годик поработать не для куска хлеба, а для искусства», — время от времени сокрушался дядька.

Иногда грешил, делал штучные игрушки не для детей, а для взрослых: полуодетая нищенка, просящая милостыню, всякие изображения «с перцем» монахов, или монах, несущий женщину в корзине за спиной. «Монах, несущий девушку в снопе» была довольно известной фигуркой. Такие изделия продавались тайком возле монастырских стен. Однажды такого «мастера» арестовали и пригрозили «прогулкой» в кандалах до Сибири.

Настя со временем освоилась у родственников, прижилась, стала настоящей помощницей. Относились к ней очень хорошо, но какая-то пугливая была, всего боялась. Как будто всегда подвоха ждала. Но в мелочах иногда упрямство проявляла. Не одну косу плела, как все девки, а две, и ленты яркие вплетала. Как не увещевала её тётка «делать как люди» — ни в какую не уступала. Говорила: «Мама меня так в детстве заплетала, и я так буду. И всё».

Никому не открывалась, неболтливая — всё в себе хранила. Единственным, с кем сдружилась близко, был младший двоюродный брат Алексей, к которому бегала помогать в токарную мастерскую. Парень тоже был не по возрасту серьёзный, правильный и справедливый. Сказано ему никому не рассказывать, не расскажет, обещание хранил строго — «могила». За это и доверяла ему Настя свои секреты.

А когда влюбилась в Егорку Трофимова, вместе с братом бегала следить за ним. Если точно знала, что Егор пошёл домой, просила Лёшку пройти вместе мимо его избы. Трофимов тоже интерес к ней проявлял, выходил на улицу как бы к брату поговорить, а сам глазами на девицу стрелял, которая, следуя правилам, отходила от мужчин в сторонку.

Выросла она девушкой интересной и аккуратной. Длинные тёмно-русые косы украшали вплетённые яркие, но не вызывающие ленты. На милом и доверчивом лице лёгкий румянец. Взгляд только какой-то неуверенно-сиротливый, робкий и смущённый, но серо-зелёные глаза притягивали к себе особенным магнетизмом, так как меняли свой оттенок в зависимости от освещения и цветовой гаммы вокруг.

В Сергиевском Посаде, разделённом на городскую и лаврскую части, помимо магазинов и кустарных лавочек, существовали для торговли ещё два рынка. Городской находился, где ратуша, — на Вознесенской площади, а Лаврский рынок был на Красногорской площади. Также в городе проходили три большие ежегодные ярмарки, продолжавшиеся по неделе. Одна 15 августа, на праздник Успения Богородицы, вторая — в десятую пятницу после Пасхи и третья — на Троицу.

Розничная торговля открывалась на рассвете с подъёма над ратушей специального знамени, которое опускали в первом часу пополудни, и тогда начиналась оптовая. Оптовым товаром торговали приезжие купцы из Москвы, Переяславля, Юрьев-Польского, Дмитрова и Ростова. В ярмарочные дни купцы, мещане, крестьяне съезжались заранее и, заплатив поземельный налог в лаврскую казну, получали на площади соответствующий участок земли, отмеченный кольями, на котором разворачивали шатры, балаганы, ставили шалаши, подвижные лавки или просто столы с товарами.

Для местных мастеров, ремесленников и крестьян ярмарка тоже была отличным способом заработать лишнюю копеечку, продать побольше своих фигурок: «солдатиков», «монахов», «всадников», «клоунов», «кошек с бантиками», «собачек с письмом», которые очень ценились за отменное мастерство и считались не хуже иностранных. Жители были рады ещё одной возможности заработать на приезжих: ставили на торговых площадях столы, ларьки, а кто побогаче — разворачивал шатры с едой, питьём, виноградными винами. Кто победней — торговали хлебом и квасом.

Тётка тоже промышляла таким заработком. Она вместе с Настей ночами пекла пироги с яйцами, капустой, сладкие ватрушки, калачи, баранки, блины. С утра всю эту вкуснятину они несли на ярмарку на продажу, Алёша ставил стол и растапливал самовар, Настя заваривала душистый чай с травами, накладывала куски сахара в красивую, парадную керамическую сахарницу с крышкой и с выемкой для щипчиков, и начиналась торговля.

Вот и в этот раз, на Троицу, ярмарка уже подходила к концу, заканчивался день. Настя принесла последнюю порцию калачей, баранок и немного свежеподпечёных блинов.

— Наверное, больше не надо, детка. Все уже собираются уезжать. Если только с собой возьмут, — уставшим голосом произнесла тётушка. — Иди, Алёшу позови. Пусть последний раз самовар накипятит.

— Тётя, а можно я Алёшу позову и пойду фокусников посмотрю? — спросила Настя. — Потом приду помогать собираться.

— Поди, поди посмотри. Тебе уж замуж пора, а ты всё на клоунов смотреть ходишь, — и улыбнулась.

— Да ну уж замуж! — вспыхнула румянцем Анастасия и побежала звать Алёшу. — Лёшка! Мамка зовёт самовар топить. Иди! — прокричала на ходу.

— А ты куда? — прогорланил в ответ Алексей.

— Тётя разрешила фокусников посмотреть! Побегу, а то уже все собираются! Боюсь не застать! — успела прокричать Настя, ловко лавируя среди толпы.

«Что за человек? Всё на бегу. Бежит всегда куда-то и бежит. Как будто жизнь прожить торопиться», — подумал Алексей и пошёл кипятить самовар.

———

— Ну где же Настя-то, сынок? — уже не первый раз спрашивала Лёшу мать. — Собираться же надо.

— Не знаю. Снова тебе говорю. Фокусников засмотрелась, наверное, — уже с волнением отвечал Алексей.

— Какие ж фокусники? Разъехались они. Смотри — уже и балаган убрали, — причитала беспокоясь. — Иди, опять поищи её.

— Нет, мам. Давай соберёмся и домой тебя отведу с поклажей. Может, дома уже Настя-то. Отец её чем занял? А если нет, то пойду искать.

— Ну давай. Только отцу не сказывай. Скажи, что мы её послали куда. Куда? Чего отцу-то скажешь? Договоримся давай.

— Скажем, что к Матрёне послали — остаток блинов отнести, — придумал Лёшка.

— Да, да, к Матрёне... К Матрёне хорошо, — согласилась мать.

Придя домой и увидев, что Насти здесь нет, они уже оба понимали — с ней что-то случилось. Настасья ни разу нигде не задерживалась, а уж чтобы загулялась — такого сроду не было. Стало потихоньку смеркаться. Алексей вышел во двор. Был конец мая. Он глубоко вздохнул, прислушался и вдруг почувствовал весну — не такую неробкую, мартовскую, стесняющуюся подвинуть стареющую зиму, никак не уступающую ей место. Нет, осмелевшую, нагловатую и теперь уже, в свой черёд, нахально не пускающую занять своё законное место юное пока лето.

Только сейчас Алёшка разглядел свежие, молодые и нежные листики и изумрудные травинки, уловил вечерний концерт соловьёв, «перепелиный бой» — далеко слышный резкий крик перепелов, и весёлое пение множества птиц. Сквозь них прорывались песни и громкие возгласы подвыпивших уезжающих ярмарочных торговцев.

Парень поёжился, не то от тронувшего его после достаточно тёплого дня вечернего холодка, не то от плохо понятной тревоги и волнения. Лёша нежно относился к Насте и испытывал настоящие братские чувства. Немного злился на её робость и слабость. «Вон другие девицы не слабее мужиков — бойкие какие, палец в рот не клади — по локоть откусят», — иногда учил брат сестру. Та краснела и замыкалась в себе, затихала на несколько часов. Ему становилось неловко, и тогда, с решимостью бойцовского петуха, начинал Алёша защищать её от всех подряд.

Очередная громкая песнь отъезжающих привели его в чувство. «Что же я стою? Надо идти, искать Настю», — подумал он и, не чуя ног, вылетел на улицу.

———

— Мать, а где Алексей? — оглянувшись, спросил дядька.

— Не знаю. Давно уж ушёл, — ответила жена.

— Да и Насти нет. Это что ж такое ты здесь развела? — начал злиться хозяин. — Что за балаган творится в доме...

Вдруг замолчал, увидев открывающуюся дверь и входящего Лёшку, почти волочащего на себе, еле идущую, растрёпанную Настю. Девушка рыдала без остановки, тихо, только сотрясались её худенькие плечи. Одна коса была наполовину расплетена, а лента смята в руке, которую она держала у лица. Нос был красный и распухший, а из глаз ручьём текли и текли слёзы.

— Что? Что? Что? — подскочили к ним домашние.

Алёша остановился, и Настя стала съезжать подкошенными ногами вниз к полу. Тогда он приподнял её, довёл до кровати и помог сесть. Она сразу рухнула набок и накрыла лицо подушкой.

— Ну что молчишь, Лёшка? — заорал отец.

— Не знаю что. Вот и молчу, — ответил сын. — Знал бы, сказал. Нашёл её у монастырской стены, у Плотничьей башни в углу сидела, вот в таком состоянии. Ничего не говорит, только плачет.

— Детонька ты наша, голуба! Расскажи, что с тобой. Обидел тебя кто? Говори, не бойся, не накажем, — потянул Настю за руку дядька, пытаясь её посадить и поговорить.

Но тело Анастасии не слушалось, не сгибалось, голова на шее не держалась, а висела, как у младенца, глаза закатывались, и она сползала с кровати. Поняв, что ничего не выйдет, дядя, оставив девицу на попечении жены, собрал сыновей во дворе на совет.

— Что делать будем? — сказал он серьёзно и со всей строгостью добавил: — Рассказывайте, кто что знает и кто что видел сегодня касаемо Настасьи.

И посмотрел на старшего. Отца сыновья побаивались, хоть и были уже выше его на полголовы да шире в плечах. Молчать было нельзя.

— Чего видел? Не знаю ничего. Сегодня весь день при тебе был, помогал на ярмарке. А то ты сам не знаешь, — выпалил старший брат, потом, немного посомневавшись, досказал: — Вот, вспомнил. Девки сказали, что видели сегодня, как Насте помогал Егорка Трофимов пироги на ярмарку тащить. И смеялись все ехидно, как будто намекали на что. Да бабы есть бабы. Сам понимаешь.

— Ты что? — обратился отец к младшему. — Шептался же ты с ней. Тут секретов нет. Дело серьёзное. Нельзя до такого девку довести просто. Тут постараться нужно. Говори всё.

— Ну да, нравился ей Егор, — буркнул Лёшка.

Очень не любил он свои принципы нарушать.

— Айда к Трофимовым, батя! Сейчас он получит враз за Настю, — вскочил старший брат.

— Да сядь ты, оглобля! Разобраться надо. Трофимовы — люди порядочные. Неужто сын ихний так мог? — задумался батя. — Не верится мне в это. Лёшка, сейчас кнут возьму! Говори всё, приказываю тебе!

— Я и говорю. Ну ты же Настю знаешь, пап. Она ж умрёт от стыда, чтоб к кому подойти. Носилась везде как угорелая. На выданье уже, а всё бегом, везде бегом. Она же даже с девками никуда не ходила, а ты про парней.

— Значит так. Разбредаемся все. Ты, — сказал старшему, — идёшь в сборища. Там поспрашивай, кто где вечером шарахался. Может, видел Настю с кем. Алёшка, ты иди к стене, где девку нашёл. Пошарься там, может, вещь чью найдёшь. Ну и вообще, осмотрись по сторонам. Или пьянь какая валяется там, или кто. Да к источнику, к Савве сходи — там глянь. А я пойду к Трофимовым. Тихонько про Егорку проведаю: дома ль, где вечером был. Если дома, то в глаза ему посмотрю. И чтобы мне — молчок. Нечего сестру зазря срамить. Не разобрались ещё. Может, это бабское чего.

Ничего важного и проясняющего ситуацию узнать не удалось. Говорили, что видели, как Настёна с Егоркой Трофимовым бегала, кто-то видел, как купцы на неё цокали — мол, хороша девка, и как фокусник её на фокус приглашал, а она, как всегда, вспыхнула румянцем, смутилась и убежала. Егор спал уже. Набегался за день — устал. И отцу, и Насте на ярмарке помогал. Разбудили, про девушку спросили: когда видел последний раз. Сказал: когда последние пироги помогал донести, а потом пошёл отца домой с ярмарки собирать. Потом немного погулял — Настю искал, но не нашёл, поэтому пошёл домой и сразу спать завалился.

— Вроде и не скажешь по нему, что сотворил чего, — размышлял дядька. — Ладно, по горячему не вышло, спать пошли — утро вечера мудренее. Завтра Настя оклемается и спросим у неё.

Но ни завтра, ни послезавтра девица не переменилась. Только хуже ей стало: вся жаром пошла и есть перестала. Тётка дядьку с расспросами выгнала.

— Что ты ей всё напоминаешь про это. Хватит. Не может она. Выздоровеет — сама расскажет.

— Но как же — безнаказанным нельзя. Слух по соседям пойдёт, что мы не смогли за девку заступиться, — с горечью молвил дядя.

Слух уже пошёл из-за их расспросов. Все только про Настю и говорили. Кто говорил, что отравили её на ярмарке, кто — что замуж не хочет идти за Трофимова, а кто и вовсе — что тифом заболела. Братья морду Егору всё-таки набили — на всякий случай, чтоб неповадно было.

———

Вот и лето прошло. Настя окончательно в себя так и не пришла. Стала совсем замкнутой, даже с Алёшкой молчала, а от Егора и вовсе шарахалась. Как будто умом слегка тронулась. Работу свою выполняла исправно, но не носилась уже как ошпаренная. А если дядька или братья опять расспросы затевали, то бежала к койке, садилась на пол на коленки, голову на кровать бросала и подушкой закрывала. И начинались снова тихие слёзы и вздрагивание плеч. Со временем перестали лезть с вопросами: глядя в её глаза, самим впору зарыдать. Они потемнели, и в них поселилась безутешная, лютая скорбь. Да и характер начал портиться. Молчаливое упрямство и вредность проявляться стали.

— Как будто бес в девку вселился, — говорили мужики в доме.

Только тётка своим бабским чутьём понимала, в чём тут дело. И к зиме её догадки оправдались. Когда дядька в очередной раз навалил на Настю тяжесть несусветную, сказала ей:

— Не тащи на себе, санки иди возьми.

А на дядьку шикнула:

— Не видишь, старый чёрт, тяжёлая она.

Тот, где стоял, там и сел.

— Да как вас поймёшь, баб?! Позор-то какой, позор. Боже мой! Отец кто? Кто отец? Найду и жениться заставлю. Вот тебе крест. Хоть пытай её, но чтоб имя сказала. Скажи, что из дома выгоню!

— Да не скажет она, — пробурчала тётка. А про себя подумала: «А может, и не знает. Это я виновата. Я недосмотрела, старая дура. Меня казнить надо, а не её. Стыд, стыд...»

Настя молчала, а дядька слово своё сдержал. Сказал, что раз такое дело, то Рождество справим и на выход, пусть идёт куда хочет. «Что — насильника скрывает? Или полюбовника имеет? Ни то ни другое в своём доме не потерплю».

— Куда ж она пойдёт с пузом? — пыталась образумить его жена.

— Некуда? Тогда пусть говорит, кто сотворил. Иначе — вон, — был непреклонен дядька.

Поняв принципиальную позицию мужа и ощущая на себе вину, перед Рождеством тётка тайно пошла в монастырь к батюшке, к которому всегда на исповедь ходила. Там исповедовалась, покаялась, рассказала ситуацию и попросила у батюшки помощи.

— Совсем мой взбеленился. Куда же ей, горемычной, податься?

Батюшка этот Настю хорошо знал и пожалел её.

— Девица-то всегда благопристойного поведения была, — сказал он, удивившись такому повороту событий. — Приводи её, конечно. Пусть с богом побудет. Найдём ей пристанище — где потрудиться. Работа во Славу Божию всегда идёт на пользу человеческой душе.

— Обозлилась она, на мир чёрными глазами смотрит. В душе её ненависть, жестокость и горечь поселились. В глаза её смотришь — аж страшно делается. Может, отойдёт здесь, смягчится, — сказала тётка, с надеждой глядя на батюшку.

— Должна поменяться. От Божьего труда умиротворённо и светло на сердце становится, — ответил святой отец.

Так и оказалась Настя при монастыре. А когда в конце зимы родила она мальчонку, определили её жить в монастырскую гостиницу, в крохотную комнатку с такой же неприкаянной девицей-сироткой. За житьё и хлеб отрабатывали девушки уборкой за постояльцами, стиркой, кухарством. Крутились день и ночь.

Мальчика назвала она Василием, так как крестили его в день именин Василия, немного подумав, и по отчеству записала Васильевичем, а фамилия — какая уж была от своего отца — Фёдоров. Все, кто знал Настину историю, гадали — на кого же он похож, но малыш как будто был на стороне матери и всех ещё сильнее запутать хотел: ни на кого не похож — сам в себя.

После родов Анастасия немного отошла, особенно когда Васютка стал широко улыбаться ей. Она улыбалась в ответ и крепко-крепко целовала его много раз, пока малыш не начинал заходиться хохотом.

Иногда приходил Алёша, рассказывал о домашних.

— Ты не обижайся, что мамка к тебе не ходит. И ребёночка не пришла посмотреть. Лежит она, болеет. Как на Масленицу слегла, так и лежит. Всё собирается встать и к твоим родичам в деревню поехать, покаяться. Винит она себя, мучается, — рассказывал он.

— Ой, Алёшенька, пожалуйста, не пускай её! Силою не пускай! — умоляла Настя, хватая его за руки. — Отец приедет, найдёт и прибьёт меня.

— Да не бойся ты! Не встанет она уж, наверное. Отец так говорит и плачет.

Тётка так и не пришла. А Настя боялась к ним в дом идти, хоть и сил не было, как хотела у них прощения попросить и тётю успокоить, что та не виноватая ни в чём, и поблагодарить их с дядькой за хорошую жизнь малолетнюю.

3. Василий.

На следующий год всеобщая беда пришла — войну объявили. Старшего брата мобилизовали и на фронт отправили. Тётка и так еле ходила, а как это случилось, получила удар, совсем слегла и вскорости угасла. На похороны Настя пошла, но к могиле близко подойти не смела. Васю на руки взяла и стояла в сторонке, издалека смотрела и тихо плакала, плакала, плакала. Васютка крепко обнимал за шею и своей рубашечкой слёзы вытирал.

— Вот и остались мы с тобой одни, Василёк. Последний добрый человек нас покинул, — сквозь слёзы шептала Настя.

— Лёля... Лёля... там... — лепетал сын и показывал пальчиком на Алексея.

Алёшу мальчик знал и любил. Он Васятке как отец был. Приходил, правда, к ним редко, но всегда с игрушкой какой-нибудь, и подолгу играл с Васей, пока Настя бегала по комнатам с тряпкой или бельём. Когда мальчику исполнилось три годика, Лёша стал брать его в токарную мастерскую, сажал племянника на табуретку и приказывал сидеть смирно. Вася был весь в мать: очень послушный и усидчивый. Алексею нравилось трудиться и смотреть, как загораются глазки у этого мальца, когда он наблюдает за работой станка. Со временем Вася даже стал помогать дяде: что-то подать или отнести. Оказался смышлёным и сообразительным малым.