Шурочка

———

Новость об отречении царя от престола население города встретило восторженно — с надеждой на скорое окончание войны. Полиция исчезла. Пролетариата в Посаде толком не было, кроме небольшой группы рабочих лаврской типографии, и прошлись по улицам с плакатами: «Долой войну!», «Да здравствует свобода!» только они.

В Сергиевском Посаде началась неразбериха и двоевластие. Наряду с городской Думой и управой действовал Совет рабочих и солдатских депутатов. И всё это безобразие продолжалось вплоть до Октябрьской революции. В Посад прибыли представители Мытищинского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и с помощью отряда красногвардейцев из города Александрова заняли почту, телеграф и все административные учреждения, и 3 ноября 1917 года в городе установили Советскую власть. Начал функционировать революционный комитет.

Через несколько месяцев после захвата власти большевиками жизнь стала меняться довольно быстро. 20 января 1918 года был принят «Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви». На Сергиевский Посад он повлиял радикальным образом: прекратился поток богомольцев, закрылись многие гостиницы и постоялые дворы, остались не у дел извозчики и работники многочисленных, знаменитых ранее блинных. Даже их здания на Блинной горе разобрали.

В 1918 году создаётся Сергиевская большевистская организация и принимается решение о разгоне местного Совета рабочих и крестьянских депутатов, в котором преобладала мелкая буржуазия. Первым председателем нового Совета избирается руководитель главного Военно-инженерного управления, которое перевели из Петрограда для укрепления местной большевистской организации, участник штурма Зимнего дворца, рабочий-путиловец. Сергиев Посад переименовывается в город Сергиев.

В ноябре 1918 года Троицкий монастырь национализируют и через год закрывают. В апреле 1920 года В. И. Ленин подписывает декрет «Об обращении в музей историко-художественных ценностей Троице-Сергиевой Лавры». До 1925 года работает специальная комиссия по передаче историко-художественных ценностей, зданий и имущества Лавры в ведение Советского государства.

Монахи, чтобы выжить, организовывали сельскохозяйственные артели. В 1918 году в городе появились первые комсомольцы, а в 1920-м создана ячейка коммунистической молодежи из 20 человек. Была запрещена частная торговля. Начались ощутимые перебои с продовольствием, в уезде активно работали продотряды, отбиравшие зерно у крестьян.

Дядька из наёмников, как и другие ремесленники, перешёл работать в кустарно-промышленную артель. Но, в связи с закрытием Лавры, паломников не было и продажи изделий почти прекратились. Кое что отправляли в большие города, и это давало хоть какие-то средства, чтобы не умереть с голоду. Пришлось освоить поделки-сувениры из папье-маше: шкатулки, коробочки, брошки, вазочки для кистей.

Алёша вместе с национализированным токарным станком оказался в художественно-столярной мастерской, где изготавливались разнообразные резные изделия — от игрушек до предметов мебели (ширм, шкафов, буфетов).

Племянник Василий всё время крутился рядом. Мальчишка уже многое умел и всеми считался подмастерьем. Работы в мастерской Алексея тоже, как и у отца, было мало. Едва хватало, чтобы сводить концы с концами и, конечно, ни о какой женитьбе, о которой всё время, после гибели на фронте старшего брата, твердил отец, и речи идти не могло.

Настя же, в отличие от мужчин, без работы не оставалась. После того, как закрыли обитель, национализированная монастырская гостиница, где она работала, вместо богомольцев и купцов была заселена коммунистами, комсомольцами и различными исполнителями революционных идей строительства новой жизни.

Одной из таких полезных идей культурного строительства была ликвидация безграмотности. В декабре 1919 года был издан декрет правительства о ликвидации неграмотности для всех в возрасте от 8 до 50 лет. Вдохновителем этой кампании был В. И. Ленин, который выразил желание, чтобы к 20-летию Октября в стране не осталось неграмотных.

Анастасия сперва обрадовалась, что Васька, в отличие от неё, будет в школу ходить и выучится читать и писать. Но когда оказалось, что и она должна в школу идти учиться, только посмеялась и подумала, что это шутка. Но никакой шутки здесь не было. Ведь главной целью обучения взрослого населения в России в то время было — воспитание нового человека.

Население страны освободили от эксплуатации, но ещё сохранились черты старого строя. Большевиками ставилась задача: сформировать человека с новыми физическими и духовными качествами, моральными нормами и воззрениями. Необходимо было модернизировать страну. Теперь населению требовалось с помощью обучения грамоте восстановить хозяйство и промышленность, применить свои знания для улучшения экономического и политического положения. Многие люди не понимали, для чего им необходимо учиться. Так же, как и Настя.

— Ну как же, Настасья? Неужто не понимаешь пользы от этого? — уговаривал её один из многих проживающих у них в гостинице большевик-красноармеец-агитатор-пропагандист новой власти.

За годы работы в гостинице, насмотревшись всякого, Настя осмелела, загрубела и стала какой-то вызывающе-дерзкой. Времена были такие лихие. Научилась защищать себя и словесно, и даже физически. Могла и ведром огреть. От той робкой и смущённой девушки не осталось и следа.

Даже Алёша перестал к ней захаживать, хотя очень скучал по её девической душевности, неподдельной участливости, чуткости, искренности и доброте. Но всё спряталось, зарылось в глубинах сердечной боли и замуровалось свинцом. Лёшка это понял и решил больше не приходить. А зачем? Разговора по душам не получалось, а новости все он от Васи узнавал, который постоянно торчал в мастерской.

— А какая мне польза от этого? — удивлялась Настя. — Вот уж сколько лет без грамоты живу, и ничего, не померла. Как-то обхожусь всю жизнь.

— Так и хочешь остаться «темнотой»? — не унимался комсомолец-агитатор.— Не хочешь свой ум развивать? Так и будешь чужим умом жить? Кто чего скажет — то и есть.

— А чего мне? Вчера одно говорили, сейчас ты вон это говоришь, а завтра другой кто придёт — другое скажет, — не сдавалась девушка. — Мне с этого всего какой прок, польза какая? Ничего не меняется в моей жизни.

— Ну, во-первых, милая моя, Советская власть навсегда. Никто завтра не придёт и другое не скажет, — напирал молодой человек. — А во-вторых, выучишься — всё поменяется, начнёшь газеты читать, книги разные. Другие цели и задачи в твоей жизни появятся. Хватит уже тряпкой махать, да за всеми убирать.

При словах «милая моя» Настя чуть вздрогнула, и сердечко её как-то забилось по-особенному. Парень был примерно её возраста, видный такой, кареглазый, тёмные, густые и пышные волосы всегда были откинуты назад, открытое лицо его казалось слишком доброжелательным. Говорил складно, спокойно, как будто всё на свете знал и умел объяснить.

Да и женское сердце не обманешь — смотрел на неё иначе, по особенному. Насте нравилось, что он говорит и как говорит. Но всё-таки возразила ему:

— Некогда мне грамоту вашу изучать. Это ж сколько времени надо. Иди, других агитируй, а мне работать не мешай. Мне ребёнка надо кормить и на ноги поставить. Вот его учи, а не меня.

— Его мы обязательно в школу запишем, — ответил мужчина. — На тот год пойдёт. А тебе тоже надо. Видно, что толковая ты. Если учиться пойдёшь, то от работы на два часа раньше освобождать будут. Ну хоть на собрание вечером приходи, послушай. Я выступать буду.

— Ладно, посмотрю. Как с работой управлюсь. Как зовут-то тебя, агитатор?

— Михаилом кличут, — улыбнулся парень и мягко добавил: — Приходи всё же на собрание.

Вечером Настя пошла на собрание. Народу в зал набилось много. Кто сидел на лавках, кто стоял, подперев стену. На сцену вышло несколько человек, и среди них был Михаил. Говорил ладно и складно: про жизнь тяжёлую и никчёмную, про «темноту», про вред религии, что культурное наследие прошлого должно принадлежать пролетариату, про построение принципов передового пролетарского искусства и литературы.

— Как сказал товарищ Луначарский, наш первый нарком просвещения, — вещал революционер, — скоро мы воплотим идеал новой жизни, образ передовой личности Советской России: «физического красавца, гармонично развивающегося, широкообразованного человека, который знаком с основами и важнейшими выводами в самых различных областях: технике, медицине, гражданском праве, литературе…»

В первую очередь, — продолжал он, — ликвидировав безграмотность, мы выведем молодую республику в первые ряды культурных стран. Крестьяне и рабочие должны понять важность данного процесса, иначе борьба с неграмотностью невозможна. Грамотность может увеличить способность к повышению материального благосостояния, грамотность улучшает экономическое положение рабочих и крестьян.

Слушая его, Анастасия задумалась о своей безрадостной, монотонной, однообразной жизни, полной унижения, тяжкого труда, тревог за своё будущее, а особенно за будущее сына, о тётке, прожившей такую же неприглядную, тусклую жизнь и ушедшую безвременно от непомерных тяжестей и от бессмысленных страданий из-за нелепых устоев общества, о жизненной усталости в бесконечных заботах о пропитании.

В какие-то моменты его речи робкий солнечный луч пробивал мрачные, тёмные тучи её существования, светлое пятно расширялось и окутывало Настино сердечко, и она начинала испытывать волнующую радость, возникающую из неведомых глубин сознания.

Это ощущение заставило девушку пойти учиться. Всем учащимся дали буквари «Долой неграмотность», специально разработанные первые советские массовые учебники для взрослых с известным лозунгом на первой странице: «Мы — не рабы, рабы — не мы».

Они стали мощнейшим средством политической и социальной пропаганды: читать и писать учили по лозунгам и манифестам. Среди них: «Заводы наши», «Мы были рабы капитала… Мы строим заводы», «Советы установили 7 часов работы», «У Миши запас дров. Миша купил их в кооперативе», «Малышам нужна прививка оспы», «Среди рабочих много чахоточных. Советы дали рабочим бесплатное лечение».

Таким образом, первое, что узнавал прежний «темный» человек — что предоставляет ему новая власть: политические права, здравоохранение и бытовые радости. По первым учебникам особенно заметна основная цель ликбеза — создание человека с новым сознанием.

Бороться с неграмотностью поручили более или менее грамотным людям. Они должны были не только учить народ читать, писать, четырем действия арифметики и считать в пределах одной тысячи, но и обучать основам наук, определять цели и задачи строительства советского хозяйства и культуры, вести беседы на антирелигиозные темы, разъяснять элементарные правила личной гигиены и социального поведения.

Занималась Анастасия три раза в неделю по вечерам с 6 до 9 часов. Для обучения освобождали от работы на два часа раньше. Первые 5 уроков давались с трудом, но, благодаря ежедневной тренировки и врождённой сообразительности, вскоре она уже могла не только читать, но и одновременно получать определённые знания из бесед учителя на какую-либо тему из букваря.

С каждым уроком текст в учебном пособии увеличивался в объёме и становился более трудным, и в итоге перешли на чтение книг и газет. Чтение способно было выучить всему: правописанию, построению фраз, составлению рассказов. Практиковалось коллективное чтение. Для этого бралась небольшая книга, и учащиеся по очереди читали текст. Читали дома, а в кружке происходил разбор прочитанного. Неграмотные обсуждали непонятные или спорные вопросы, подготавливали доклады.

Сначала Настя, как и другие ученики, ужасно стеснялась выступать, но со временем это прошло. Появлялись вопросы по прочитанному, возникали споры, доводы с примерами из текста. Для преподавателя это и было главным критерием успешного обучения: активность учащихся, когда каждый мог высказать своё мнение, задать вопрос, ответить, проанализировать, сделать выводы.

Через 4 месяца, к концу обучения, Анастасия умела не только читать, писать и считать печатные и письменные шрифты; записывать краткую информацию, которая необходима в жизненных делах; но и разбираться в схемах и диаграммах; считать и записывать проценты, дробные и целые числа и даже знала устройство государства.

Михаил не отставал от неё во время обучения. Приносил ей книги, газеты и очень радовался, когда видел неподдельный интерес и даже некий восторг от прочитанного и полученных новых знаний. Понимая, как Насте тяжело совмещать учёбу, работу и присмотр за ребёнком, иногда брал Васю с собой (бывало и с ночёвкой) в соседние деревни на проверки ликпунктов — так назывались школы грамоты.

Мальчишка не очень любил ходить с Михаилом в такие далёкие дали — уставал сильно. Ему больше нравилось находиться в мастерской у дяди Алексея. Но, когда они шли через Скит Гефсиманский, Вася шёл с удовольствием. Там всегда вкусно кормили. При монастыре была создана сельхозартель, и монахи, чтобы не умереть с голоду, трудились на полях: жали серпами рожь и сажали овощи в огородах.

Скит всё ещё жил по строжайшему уставу, женщины туда не допускались, мужчины и то не все. Но Михаила с Васей монах-привратник всегда пропускал за ограду, в трапезную, где их непременно кормили. Молодой, улыбающийся монах давал им по глиняной миске заправленных постным маслом и луком горячих кислых щей, отрезал от большого каравая два огромных ломтя хлеба и ставил на стол глиняный кувшин с ледяным квасом.

В монастыре, как и в любой крестьянской избе, сами пекли в русских печках на капустных или кленовых листьях круглые ржаные караваи с верхней румяной корочкой. Иногда наливали молока. Васютке, после долгой дороги, часа в полтора, казалось это самой вкусной едой на свете.

Нравилось ему с этим дяденькой ходить ещё в Вифанский монастырь, или просто Вифания, где были Вифанские пруды. Пока Михаил делал свои дела, Васька не вылезал из воды. Здесь и научился плавать и нырять сам, без подсказки. Больше мальчик ходить с Михаилом никуда не любил, даже иногда капризничал, убегал и прятался на время, пока дяденька не уйдёт, не дождавшись его.

Такое участие в её судьбе растопило Настасьино сердце. Доброе, заботливое отношение вызвали в ней ответные чувства. Никто и никогда не проявлял к девушке такого внимания. И Настя уступила уговорам Михаила жить вместе, перебраться им с Васей к нему в комнату.

Ещё одной немаловажной причиной к этому послужили перебои с продовольствием. Почти с самого начала советской власти в стране появились пайки и «распределительная система». В 1918 году был создан «классовый паёк».

Настин в несколько раз меньше пайка Михаила, так как мужчина состоял в городском Совете народных комиссаров. Под его руководством и контролем (отделом Наробраза) находилось просвещение всего района. А если учитывать недостаток продовольствия, то нередко люди получали половину от положенного, а то и треть. В 1919 году Настя получала на месяц 1400 граммов муки, килограмм квашеной капусты и два коробка спичек. Не сильно наешься. Летом и осенью все шли на заготовки в лес: за грибами, черникой и всем, что найдут.

Михаил был очень рад Настиному переезду и пообещал, устроить её на работу в аппарат, когда она закончит обучение. Только ей надо хорошо выучиться, потому что там писать много надо будет. Действительно, те, кто успешно завершал учёбу, мог выдвигаться на общественные должности. Их имена оглашались в газетах, на собраниях.

Так зимой и произошло, даже ещё лучше. Они переехали из гостиничной комнаты в дом. Дома тогда освобождались часто. Кого-то арестовывали по обвинению в «контрреволюционной деятельности», кого-то раскулачивали, и дом просто отнимали, а кто-то уезжал сам, бросая всё, так как жизнь становилась слишком опасной.

Дом был двухэтажный: низ невысокий, каменный, верх деревянный, с высокой крышей, крытой старым тесом. Настя с Васей заняли первый этаж, а на втором поселился товарищ Михаила — Сергей Белов — тоже большевик и агитатор.

Миша обещание своё сдержал и устроил на работу в госаппарат. Теперь она получала повышенный паёк и на себя, и на сына. После работы Настя приходила домой и крутилась по хозяйству: топила, убирала, стирала, кухарила. Готовила много, по вечерам на втором этаже собирались целые собрания: приходило много людей, все ели, пили и много говорили о революции, о партии коммунистов, о новой жизни.

Говорили, что «наше поколение, наши дети — юные коммунары — не увидят того кошмара, который переживали наши деды и отцы. Мы проложим им дорогу в светлое царство социализма, поднимем пролетарскую культуру на недосягаемую высоту, разовьём технику и машины до максимума и доведём рабочий день до минимума».

Редко Насте удавалось оторваться от забот и трудов и поучаствовать в их беседах. Но, слушая, у неё предательски возникала мысль о том, что в её-то жизни так ничего и не изменилось. Как трудилась от зари до зари, так и продолжает. Но девушка такие мысли гнала, оправдывая это тем, что она «тёмная» ещё, хоть и выучилась, но до конца не понимает.

Что ей надо? Живёт в тепле, сытости, к Ваське все хорошо относятся. Он вырос в деловитого и вдумчивого мальчика небольшого роста с копной чёрных курчавых волос. Его и правда все любили за серьёзность и самостоятельность, приносили сладости, игрушки и учили кататься на коньках на катке, который устраивался на льду Белого пруда.

К весне жизнь Анастасии засияла новыми красками. «Наверное, бог услышал мои молитвы», — шептала про себя вконец измученная за зиму девушка, еле волоча ноги с работы. Михаила и Сергея призвали во всесоюзный культпоход на агитационно-инструкторском поезде. Так их наградили за отличные успехи в ликвидации неграмотности в районе.

Это была одна из новых и своеобразных агитационно-массовых и организационных работ партии и советского правительства среди сомневающихся трудящихся. В обязанности работников агитпоездов входило проведение митингов, собраний, бесед с рабочими, крестьянами, красноармейцами, разъяснение трудящимся международного положения и внутренней политики Советской власти и тому подобное. Коллективы агитпоездов распространяли литературу, выпускали газеты и листовки, организовывали демонстрацию кинофильмов.

Когда ребята уехали, Настя несколько дней вообще по дому ничего не делала, только топила и Васю кормила. Потом собралась с духом, навела идеальную чистоту в доме, прибралась в небольшом палисаднике, даже посадила кой-какие цветы и зеленушку. Более того, стала выходить вечерами с Васяткой на улицу, садиться на скамейку у окна, пить чай и любоваться цветущей сиренью и жимолостью.

— Вот и зажили мы с тобой, сынок, как баре, — говорила она с упоением. — Разве ж заслужили мы такое?

— Заслужили, заслужили, мамка, — поддакивал сын, горячо обнимая мать своими ручонками и сильно прижимаясь к ней.

— А хочешь, завтра пойдём по «насыпи» гулять? — заходясь от счастья, с придыханием, предлагала она.

«Насыпью» называли железнодорожное полотно. Это было в городе, можно сказать, единственным местом для желающих прогуляться на хорошем воздухе, среди лугов, полей и перелесков.

— Хочу, пойдём, — радовался Вася, который ни разу в жизни не гулял нигде с матерью.

— Пойдём, пойдём. Вот завтра с работы приду и пойдём. Да? — захлёбываясь от радости, не проговорила, а пропела Настасья.

Васька ещё сильнее прижался к ней и скоро уснул. Так и просидела она до темноты, боясь спугнуть поглотившее её первый раз за жизнь ощущение благодати и безмятежности.

———

Летом Настя почувствовала, что чем-то опять прогневала бога и сглазила своё счастье. Она поняла, что беременна. Это осознание прибило как гром среди ясного неба, будто небо от этого грома рухнуло на землю.

Теперь вечерами, когда Василий крутился в мастерской у Алексея, она приходила с работы, кидалась на кровать и тихо плакала о своей несчастной доле. Такой и нашёл её приехавший из командировки Михаил. Эта новость его не обрадовала, но и не расстроила так, как Настю.

— Ну что так убиваться, Настюша? — пытался он как-то успокоить её. — Прокормим, в тепле, Васька в школу пойдёт. Ну справишься же. Паёк тебе увеличат, как кормящей.

— Тебе не понять... Я жить только начала, — всхлипывая, шептала девушка. — Я Ваську только увидела, почувствовала. Я счастье… узнала...

Вдруг она резко села, схватила его за плечи и начала трясти.

— Ты же пользовался... Говори! Ты же не любишь... не любил меня... никогда, — бессвязно бормотала она сквозь слёзы. — Останься! Не уезжай больше никуда никогда! Ты же можешь!.. — Настя вонзила в него полубезумный страшный взгляд отчаяния, упрёка, надежды и бесконечной обречённости. Он прожег мужчину изнутри. Михаил не выдержал этот взгляд и отвёл глаза.

— Аааа... — захлебнувшись слезами, она оттолкнула его и махнула рукой.

В начале августа в городе произошёл грандиозный пожар, потушить который не могли две недели. От огня пострадала Лавра и бессчётное число частных домов. Михаил с Настей испугались до жути, боролись, отливали и кое-как отвоевали свой дом.

С началом осени Васю собрали и отправили в школу. Вскорости Михаил опять отправился на агитацию. А когда весной приехал, то узнал, что у него теперь есть дочь Анна. Девочка родилась слабенькая, худенькая, но хорошенькая. Он, сам себя не узнавая, прямо прилип к ней: носил на руках, играл, крутил, подбрасывал, агукал, щекотал. Но скоро опять уехал.

Анастасия к Анне была равнодушна совсем. Договорилась с соседкой за продукты, чтобы та за ней смотрела. Придёт, покормит и опять быстрее на работу бежать. А когда от груди отняла, так и вообще поздно приходить стала.

Когда Аня подрастать начала, то люди заметили, что та немного отстаёт в развитии и голову чуть заводит вбок. Говорили матери, что врачу бы надо показать. Но Настя отказывалась и говорила, что израстётся, а если нет, то пусть отец приедет и показывает. Михаила не было уже около двух лет.

Только Вася очень любил сестру. Из школы он бежал к дядьке Алексею, где всей мастерской ему помогали делать уроки, если чего не понимал, а потом быстрее домой к сестре. Ему нравилась её непосредственность и открытость. В отличие от отсутствующего отца (совсем несуществующего) и вечно хмурой, несчастной и озлобленной матери, Аннушка всегда была рада брату, обнимала его, целовала. Он чувствовал её, такую живую и родную. Ему необходим был человек, который любил бы его просто так, только за то, что он есть, без взрослых сложностей, легко.

Ранней весной Вася водил Аню на масленичные гуляния. Они с трудом пробирались сквозь толпы зевак, чтобы посмотреть на праздничное катание по кругу, в два встречных ряда на расписных или обитых коврами санях, с украшенной лентами и бумажными цветами сбруей.

Летом Василий ходил с сестрой гулять. На седьмой четверг после Пасхи, за три дня до Троицы всегда был женский праздник — Семик. Они шли по безграничной зеленой долине, в середине которой блестела узенькая речка. Солнце весело освещало густую, мягкую зелень, оттеняя холмики и склоны. Душистый ветер овевал со всех сторон. Анна уставала, они ложились на молодую траву отдохнуть и рассматривали облака.

На речке живописно паслось многочисленное стадо. Неожиданно из-за холма появлялось множество нарядно одетых женщин — молодых и старых, которые красиво пели высокими голосами что-то родное. Впереди несли большую березку, украшенную красными лоскутками и лентами. За ними шли девушки с несколькими берёзками поменьше, которые они потом втыкали кружком на склоне около пастухов и, расположившись группами, танцевали, образовывая хороводы. Держась за руки, они прыгали весело, но как-то по-козлиному. Поодаль водили ещё такие же хороводы.

Пенье тех и других смешивалось и казалось шумом ветра в ушах, очень высоки были звуки. Обязательно доили коров и угощали детей. Затем начиналось угощение пастухов. Все, у кого тут пасся скот, приносили водку, дарили пастухам деньги с каждой бурёнки, яйца, хлеб. Пастухи были довольны. Потом каждая женщина уносила домой берёзовый прутик от сглаза и порчи.

Осенью Вася пошёл в школу, а Аню отдали в детский сад. Мать совсем не интересовалась дочерью. Брат утром отводил сестрёнку в садик, вечером забирал, кормил, развлекал. В саду, видя, что мать фактически отсутствует в жизни девочки, жалели её, иногда занимались с ней дополнительно. Анечка стала понемногу отходить, исправляться. Вася был этому несказанно рад и читал ей книжки с картинками.

Но здоровьем Аня была очень слабая, болезненная. Да и приступы случались судорожные и дыхательные. Вдруг на пол рухнет и глаза закатывает. Персонал детсада неотложку вызывают, в больницу её определяют и матери сообщают. Она там полежит день—два, и Настя за ней Васю посылает.

Василий учился хорошо. А если филонил, то мужики в мастерской ему мозги промывали. Он у них как сын был. Воспитывали, помогали, если просил. Подсмеивались над ним по-доброму.

Например, рассказывал он им: