Шурочка

Шурочка

Глава

Шурочка.

Компания хохочущих девчонок весело скатилась по лестнице Дворца культуры завода «Серп и молот», расположенного за Рогожской заставой. Самая весёлая, откидывая непослушные кудрявые волосы с лица, почти кричала сквозь дружный смех:

— Нет, вы слышали? В маечках и в трусиках! В трусиках на выступление пойдём! Ишь ты, тренер — старый кобель. На ляжки наши хочет посмотреть!

— Шурка, хватит! Не могу больше — лопну сейчас от смеха! — вытирая слёзы с глаз, простонала одна из них.

— Ну правда же?! — не успокаивалась кудрявая.

Все вокруг продолжали смеяться, а Шура вдруг почувствовала какую-то неловкость и обернулась. Она поймала взгляд молодого мужчины, пытающегося обойти их хохочущую ватагу, которая заняла весь тротуар. Он немного притормозил, чтобы пропустить девчонок, но, видя, что те застряли на месте, тоже остановился. Его явно заинтересовала кудрявая заводила. Немного прищурив глаза и улыбаясь, он рассматривал хохотушку, как будто пытаясь что-то вспомнить, связанное с ней, и не мог.

Шура сразу пришла в себя, угомонилась и нарочито серьёзно сказала подружкам:

— Всё, я домой, а то мать убьёт. Не проспите завтра учёбу.

Девицы перехватили её взгляд и тихонько захихикали, разбредаясь парами по домам в разные стороны.

«Да не знаю я его, — крутилось у Шуры в голове. — А этот взгляд как будто знаю всю жизнь». С такими противоречивыми мыслями и дошла до дома, через железную дорогу, недалеко от места, где в Яузу впадала речка Золотой Рожок, замурованная в трубу, как и многие небольшие московские речушки.

Жила Шура с матерью и отцом в комнате, расположенной в двухэтажном деревянном доме с печным отоплением и общим коридором на восемь комнат. Вода на улице, туалет там же. Проще говоря, барак. Десяток таких на одной стороне дороги и столько же — на другой. Между ними зеленела трава, росли садовые деревья, много кустов, цветы. У каждого жителя имелся свой сарай и погреб.

В соседнем бараке была кубовая с железным баком объёмом в один куб с кипятком, и туда ходили с чайниками. Пока ждёшь, когда вода закипит, можно посидеть на лавках, стоящих вдоль стен, и узнать все сплетни и новости. Еду готовили на керосинке, поэтому, экономя керосин, приносили сразу кипяток. Стирали либо в пристройке к кубовой, либо, когда скапливалось много женщин и все не помещались, прямо на речке Яузе.

В комнате две кровати, в середине стол со скатертью и четыре табуретки, небольшая полка для посуды, этажерка с разной всячиной, под одной кроватью — чемодан с мелочёвкой, шкаф и — гордость матери — ножная швейная машинка Зингер, аккуратно покрытая вышитой салфеткой. Эту машинку притащил подвыпивший отец неведома откуда в качестве доказательства своей любви к маме и радости от рождения дочери Александры, чтобы «она себе наряды шила».

В этом году обещали матери выделить комнату, нормальную, не в бараке и все жили ожиданием данного события.

— Почему так поздно пришла? Почему картошку не почистила? Чем отца кормить? Он сейчас с работы придёт голодный. Он что, по-твоему, должен ждать, пока ты нагуляешься? — встретила Шуру с порога мать.

— Мам, я в клубе была с девочками, занималась там... нас задержал тренер, мы репетировали демонстрацию, — пыталась оправдаться Шура. Хотя сама напрочь забыла и про картошку, и про полы.

— Ох и догуляешься ты, Шурка! Ох и задам я тебе порку. Беги за кипятком! Живо! — и всучив дочери в руки чайник, мать выпихнула её за дверь.

Мать у Шуры — Ульяна — была женщиной серьёзной и строгой. Родила она дочь в 27 лет, имея за плечами уже солидный жизненный опыт, который начался с побега от ненавистного мужа, за которого её в 17 лет насильно выдали родители.

———

Росла Ульяна девкой бойкой, смелой, шустрой. Играть любила с мальчишками в игры дерзкие. Бывало, приоденет дочку матушка, как девицу-барыню, а через полчаса она уже с растрёпанными волосами, в испачканном платье и с распухшим носом приходит. Что случилось — не говорила никогда, а то в следующий раз на улицу не пустят.

— Упала, — настаивала. — Случайно.

Отец Ульяны — мещанин из уездного города Тульской губернии — женился на местной мещанке. Но уже через несколько лет за счёт своего блестящего и незаурядного ума, находчивости и смелости значился как купец 3-й гильдии. Благодаря природной изобретательности, хитрости и красноречию обходил конкурентов и склонял к покупке именно его товара. Прирождённый купец и хваткий промышленник не жалел ни себя, ни тех, кто работал на него.

Торговал хлебом, мукой, зерном, мёдом, хмелем, пенькою и немного мелким рогатым скотом, был торговцем-просолом: скупал у крестьян различную сельхозпродукцию с целью перепродажи. Лучше всего продавалось зерно.

Много товаров вывозилось на местные рынки и ярмарки, которые являлись жизненно важными для всего населения края. Крупнейшей в губернии значилась ежегодная Белёвская ярмарка, куда основную массу грузов и отправлял отец Ульяны тогда еще главенствующим водным транспортом по реке Оке.

Мать Ульяны была женщина необразованная, но далеко не глупая. Поскольку муж по специфике работы часто отсутствовал, всё домашнее хозяйство вела сама и отлично справлялась. Родила она мужу трёх детей: погодок — сына Андрея, дочь Татьяну и спустя приличное количество лет — дочь Ульяну.

Сын был правой рукой отца и помогал ему вести дела, дочь Татьяну отец выдал замуж за известного Тульского купца, и оставалась на радость папеньки и маменьки маленькая Ульянушка. Но девочка уродилась похлеще деревенского сорванца. Когда пришла пора приучать к девичьим трудам, никак мамаше не удавалось засадить дочку за рукоделие. Вместо шитья и вышивания, задавала матери кучу вопросов о мире, природе, погоде.

Неграмотная матушка сильно конфузилась, что не знала ответов, и поэтому, как только пришло время, дочь определили в двухклассное женское приходское училище для детей купцов, ремесленников, разночинцев, для получения начального образования. Чтению учила сама смотрительница с помощью старших учениц; закону Божию — один священник, а чистописанию и арифметике — другой. Кроме перечисленных предметов, девочки занимались рукоделием. При училище находилась небольшая библиотека, из которой воспитанницы могли брать книги на дом для чтения, также были книги для продажи.

Ульяна окончила училище с отличием по всем предметам: Закону Божию, русскому языку, русской истории, арифметике, географии, чистописанию и пению, кроме этого злосчастного рукоделия. Не хватало ей усидчивости и прилежности. Рутина и однообразие вызывали в ней скуку и желание сбежать.

Зато чтение очень нравилось. Погружаясь в другие миры и эпохи, она путешествовала во времени и пространстве, переживала приключения вместе с героями, узнавала что-то новое и неизвестное о жизни, мире, науке, истории, культуре и искусстве. Она очень хотела учиться дальше. Девочки, получившие начальное образование в приходском училище, могли продолжить обучение в женских гимназиях, которое длилось семь лет.

Как только в их городе была открыта гимназия, Ульяна умоляла отца отдать её на обучение. Отец принципиально не хотел «заморачивать голову» девице и считал, что для жизни она обучена достаточно и что от ума для женщин «один вред».

Но дочь не сдавалась, боролась как могла: голодала, закрывалась в комнате, убегала. Их дом на несколько лет превратился в театр военных действий, и, в конце концов, отец сдался под натиском жены, которая, видя такое упорство дочери, испугалась её потерять насовсем. Так, по сравнению с другими гимназистками, великовозрастная четырнадцатилетняя Ульяна пошла получать образование.

Проучившись там пару лет и начитавшись запретной литературы на свою беду, Ульяна стала при родителях выдавать крамольные мысли и недозволенные изречения о жизни, о женщинах. Что они, мол, устали от заведенного порядка: гимназия, муж, дети, что им хотелось бы другой жизни. Пособием стал роман Чернышевского «Что делать?», а идеологом — «бабушка русской революции» Екатерина Брешко-Брешковская.

Родители заволновались и решили, что дочь уже выучилась в избытке, хоть отбавляй, и пора девку, от греха подальше, выдавать замуж. Ей пока, чтоб не нервировать, ничего не сказали. Отличная партия нашлась нескоро — через год только. Приличный вдовец, купец 1-й гильдии, сорока с небольшим лет, занимавшийся мельничным делом.

С давних времен в жизни уезда огромную роль играли мельницы. До появления паровых и «нефтяных» двигателей ветер и вода были основными источниками энергии, исключая, конечно, «мышечный движитель». Мельницы оставались самыми сложными техническими средствами почти до конца XIX века.

Очень положительное влияние на развитие данного дела в округе оказывал запрет на строительство мельниц на реках, впадающих в Москву-реку. А местные реки впадали в Оку, да и муку в Москву было везти выгодней, чем зерно.

Выдвинулось несколько родов горожан, специализировавшихся на строительстве и эксплуатации мельниц. Жених Ульяны — Сергей Алексеевич — как раз происходил из одного такого рода. Большая часть мельниц сдавалась в аренду, в «оброчное содержание», что приносило значительный доход.

Сергей Алексеевич львиную долю прибыли получал от сдачи своих мельниц в аренду. Являлся крупным поставщиком мяса в Москву. Из южных губерний империи своим ходом через их уезд шли тучные гурты крупного рогатого скота.

Поговаривали, что мужчина довольно поздно вступил в брак и очень любил свою жену. Но супруга его никак не могла родить ему наследников. И, когда долгожданная радость уже должна была вот-вот случиться, глубочайшее горе накрыло Сергея Алексеевича: его жена умерла при родах, оставив ему, безутешному от такого удара судьбы, наследника-младенца.

Он поклялся, что никогда впредь не женится, но большой его дом без хозяйки постепенно превращался в склеп, готовый похоронить в себе не только его, но и подрастающего четырёхлетнего сына Александра, печально скитающегося по нянькам. Осознавая это, он собрался с силами и объявил себя в свете женихом, где за него сразу вцепились родители Ульяны.

— Иди, приоденься как следует, — сказала Ульяне мать. — Сегодня на ужин придёт важный гость.

— И поменьше языком болтай, — вдогонку отрезал отец. — А больше слушай. Может, за приличную девицу сойдёшь.

— А как следует? — съязвила ничего не подозревающая Ульяна.

— Язык вырву, — взмахнул руками отец и сделал угрожающий шаг в сторону дочери.

Она засмеялась и убежала к себе в комнату.

Конечно же, только увидев Сергея Алексеевича, девушка обо всём догадалась. Она ужасно вела себя за столом, изображала революционерку, суфражистку, сыпала идеями равноправия женщины в обществе, пропагандировала проведение в жизнь законов, призванных улучшить положение слабого пола, чем увлекла и приворожила мужчину.

Он увидел в ней не картинную красоту, коей обладали другие девушки, сватающиеся к нему, чем как раз не могла похвастаться Ульяна, а удивительно милую живость юности, сверкающее, как искры, желание молодости выделиться, высветиться из подобных тебе.

Все окружающие его невесты казались мужчине нудными, податливыми рукодельницами, а эта — пылает, горит, возбуждает и способна разжечь пламя страсти в его остывшей душе, теле и холодном доме. Такая сможет расшевелить не по возрасту смирного и спокойного сына Сашеньку. И недолго думая, через два дня, передал своё согласие на помолвку и скорую, как только возможно, свадьбу.

Родители перекрестились и стали готовить себя и, главное, дочь к удачному и выгодному замужеству. Ульяна настойчиво не соглашалась на помолвку, а узнав от кухарки историю своего будущего мужа с первой женой, девушка приняла её на себя и в самом деле испугалась.

Она решила, что неприменно умрёт при родах, потому что эти двое — отец и сын — убийцы. Один убил жену специально, заставив рожать, хотя бог был против и долго им на это намекал, а второй — просто заместил мать своим появлением — или я, или она.

В девушке пробудился страх перед этим мужчиной и его маленьким сыном. Ульяна сопротивлялась бракосочетанию изо всех сил. Плакала, умоляла, целовала руки, ползала на коленях. Родители были категоричны и тверды.

Всю свадьбу невеста проплакала, жалея себя. Девушка словно присутствовала на своих похоронах, поскольку в том, что в этом браке она умрёт, была уверена без колебаний. Ульяна только ещё пока не знала, сколько ей осталось: несколько лет или несколько месяцев и возненавидела своих родителей, так легко отдающих её в руки убийц и даже не пытающихся защитить свою дочь от верной погибели.

Прожив в жутком страхе всю зиму в огромном доме Сергея в присутствии тихого, молчаливого и кроткого мальчика, совершенно не замечая доброго к ней отношения мужа, и каждый раз, ложась в постель, закрывала от ужаса глаза и думала про себя: «Скорее бы это закончилось».

С началом весны она замыслила побег. Накопила денег, купила билет на поезд, собрала вещи и те немногие дорогие украшения, подаренные на свадьбу и уже после — мужем, и укатила до такого же уездного города, только расположенного на большой реке Оке.

Выйдя на перрон, Ульяна осмотрелась и стала пробираться с вещами сквозь толпу приезжих к извозчикам, крепко прижимая к груди сумочку с деньгами и драгоценностями. Подойдя к одному из них и спросив, сколько стоит доехать до ближайшей гостиницы, девушка велела ему поднять чемодан, а сама, зацепившись за дрожки одной рукой, наступила на ступеньку и качнулась. В этот момент она и выронила сумочку.

Тут же к ней подскочил чумазый мальчишка, схватил вещь и побежал прочь. Ульяна, прокричав на бегу извозчику, чтоб сторожил чемодан, двумя руками подняв юбку до непозволительной высоты, помчалась за воришкой. Девушка догнала его, схватила сзади за рубаху и дёрнула. Но, падая, мальчишка кинул сумку своему приятелю, и тот скрылся за домами. Перед глазами Ульяны мысленно пронеслась вся её дальнейшая жизнь: унизительное возвращение к мужу, издёвка родителей, чувство вины, она пнула мальчишку ногой, вернулась к чемодану, села на него и заплакала.

За происходящим от начала до конца наблюдала сидящая в коляске пожилая дама, расположившись неподалеку. Подъехав ближе к плачущей девушке, она спросила её:

— Чего рыдаешь?

Ульяна не отвечала.

— Не беднячка же, — оценивающе посмотрела дама на Ульяну. — Хочешь, я тебя отвезу куда надо, если на извозчика деньги украли.

Девушка подняла мокрые глаза на барыню и сказала:

— Некуда мне теперь. В бордель везите.

— Ну, в бордель ты всегда успеешь. Давай-ка, залезай ко мне и поедем. Расскажешь по дороге.

Рыдая, всё поведала барыне, Ольге Петровне, и та, вспомнив, как сама пятнадцать лет жила со старым ненавистным мужем, который даже деток ей не дал, пожалела девчонку.

— А может, к мужу тебя обратно отвезти? — задумчиво проговорила она. — Помучаешься лет 15—20. Зато потом, как я, барыней станешь. Деньги, связи, все норовят прислужиться. Мы ему не расскажем, как было на самом деле. Мы для тебя какую-нибудь историю затейливую придумаем. Он с тебя пылинки после этого сдувать будет, беречь. Уж мне-то он поверит. А? Хочешь?

Засмеялась Ольга Петровна, представляя хоть какое-то развлечение в своей скучной изобильной жизни, где, кроме поездок к сестре, не происходит почти ничего интересного. Ульяна подняла на неё полные слёз глаза:

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо. Я его боюсь.

Увидев такие глаза, барыня сама испугалась и быстро проговорила:

— Ладно, ладно. Не хочешь — как хочешь. Неволить не буду. Понимаю. Но и на шею к себе не посажу, кормить задаром не стану. В кухарки пойдёшь? Выгнала я свою. Мямля мямлей. Еле двигалась. А ты, я смотрю, девка шустрая, смышлёная.

— Я куда хотите пойду, только не обратно.

Тяжеловато пришлось купеческой дочке осваивать работу кухарки. Ольга Петровна постоянно капризничала и давала задания заковыристые, как будто проверяла на сообразительность и смекалку. Потом, когда девчонка освоилась, стала общаться как с подружкой, компаньонкой или дочкой: ездить с ней на приёмы да на вечера. Барыне нравилось, как независимо и смело себя держит Ульяна, как умеет поддержать разговор.

Через пару лет к Ольге Петровне в дом пожаловал городовой и велел выдать Ульяну. На одном из вечеров, где присутствовала девушка, её узнал тот, кто был в курсе истории побега от мужа. Полицейский пригрозил: «Коли, барыня, подобру-поздорову девицу не вернёте, то назначат обыск, а укрывателям грозит суд. Муж её разыскивает и требует вернуть».

Но Ольга Петровна свою любимицу не выдала, а помогла снова сбежать. Ночью собрала Ульяну, дала денег и подарила в благодарность толстую золотую цепочку с кулоном и перстень на счастье. Позвала кучера, наказала ему договориться с баркасом, чтобы доставили Ульяну в Коломну по Оке.

На поезде ехать нельзя — сразу поймают. А уж потом в Москву, там не найдут. Обняла Ульяну напоследок, расплакалась и отправила на волю. Уж больно приглянулась барыне эта своенравная, сообразительная и смелая девица.

Помытарилась Ульяна по Москве, пока не устроилась на завод. Там и встретила Шуриного отца — Василия. Ой, и гуляка же он был! Ой, как любил покрасоваться! Ему бы артистом быть, а не на заводе работать. Видный был мужик, красавец, чёрные курчавые волосы, карие глаза. Любил нарядиться и в кабак или трактир, выпить тоже, конечно же, любил.

Женщин будто и не замечал, а Ульяна чем-то зацепила его. Вольностью, что ли, какой-то, смелостью. Не стушевалась перед таким красавцем, не постеснялась ответить бойко. И закрутилась у них любовь. Расписываться не стали, так как она замужем числилась и фамилия у неё была первого мужа. Ехать, разводиться не могла — побаивалась, а Василий и не настаивал. Да и революция вокруг бушевала, всё переворачивалось, старое отменялось, а нового ещё не придумали.

———

Так Шура у них и родилась. Записал её Василий на свою фамилию. Дочь свою очень любил, всё прощал, баловал, никогда не наказывал, добрый к ней был. Ульяну, когда выпивши, мог начать строить, но та ему не отвечала, молчала. Тогда он тихонько успокаивался и засыпал. До рукоприкладства никогда не доходило.

Скандалы отец не переносил, любил праздники и веселье. Мать же к Шуре относилась со всей строгостью и требовательностью. Могла и треснуть разок, другой или за волосы оттаскать. Оттаскает и потом ещё гулять не пустит, велит уроки делать и книжки читать. Отца Шурочка очень любила и жалела, а мать недолюбливала и побаивалась.

Жили неплохо, пока не случилось горе лютое. Похоронили они младшую доченьку Лидочку — умерла от тифа. Она родилась через 5 лет после Шуры и была абсолютной противоположностью старшей сестры. Александра пошла в отца не только внешностью и тёмными кудрями, но и характером: весёлая, задорная, любила покрасоваться, душа компании, всё нипочём. Весь двор ходил за ней, как привязанный. Куда Шурка, туда и все. Что придумает, тем все и занимаются.

Лидочка другая: волосы русые и прямые, вдумчивая, сосредоточенная, лишний раз не улыбнётся. Сестру любила безумно, хвостиком за ней ходила, с утра схватит за юбку и не отпускает целый день. И Шура сестру обожала. Возьмёт её, тоненькую и хрупкую, на руки и таскает везде. А летом во дворе на травке под кронами старшие младшим устраивали детский сад: расстилали покрывала и одеяла и на них кормили малышей, играли с ними, рассказывали сказки и укладывали днём спать.

После смерти Лиды, Шура часто сквозь слёзы вспоминала, как сестра хотела быть на неё похожей: голову постоянно мочила, чтобы волосы становились более тёмными. Росла Александра, взрослела, жизнь была насыщенной, и горе со временем отпустило её.

Мать пережила это печальное событие, как всегда, молча, боль в душе загнала в дальний угол. Отец же нет. Он весь напоказ. Убивался театрально и начал ещё сильнее прикладываться к бутылке. «Родненькая моя доченька! Почему же ты меня оставила?!» — орал он на весь двор сквозь пьяные слёзы. И к нему подтягивалась компания соболезнующих собутыльников, которые после поминания уже не могли идти и спали до утра прямо на траве.

В школу Шура ходила из-под палки. Учиться не любила и не хотела. Ей бы в люди, верховодить и смешить. Еле дотянула 7 классов и пошла бы в артистки, но мать строго-настрого приказала идти в Школу ФЗУ на швею.

— Артисток много не надо, а швея всегда нужна, заказчиков хоть отбавляй. Без куска хлеба не останешься. А если выучишься на портниху, то по своему усмотрению будешь выбирать: кому шить и что шить. И сама всегда при нарядах будешь. Что машинка наша швейная зазря простаивает?

При мысли о нарядах Шурка сдалась и пошла с документами в училище. Много поступающих толпилось у входа. Было ещё рано и никого не впускали. Шурочка осмотрелась и подошла поближе к девчонкам, которые что-то живо обсуждали. Из их беседы поняла, что учиться надо примерно два года, что можно пойти на белошвейку, шьющую тонкое и дорогое бельё, блузки с вышивкой; закройщицу — швею, которая шьёт вещь для заказчика от замеров и выкройки до последнего стежка и на модистку — швею, делающую шляпки; и что принимают документы у того, кому уже есть 17 лет.

«Белошвейка — это слишком кропотливая работа и скучная, как и закройщица, — рассуждала про себя Шура. — Может, на модистку идти? Там интересно. Там хоть разные формы, ткани, украшения: ленты, цветы, перья, бисер. Можно свадебные делать, повседневные, вечерние шляпки». Представила себе плоды своих будущих трудов и окончательно решила на кого учиться. Оставался только один вопрос — ей ещё не было семнадцати. Но что могло остановить Шурочку, раз уж она всё для себя решила?!

Когда открыли двери и впустили народ, она не пошла занимать очередь в большом вестибюле, где стояли столы и принимали документы, а нырнула в сторону от потока и очутилась в коридоре, в котором было несколько дверей в кабинеты. Приоткрыв одну, заглянула внутрь. Увидев на столе чернильницу и перо, быстро прошмыгнула и закрыла за собой дверь. Взяла свою метрику, обмакнула перо в чернила и ловко подправила цифру 1 на 0. Получился год рождения не 1921, а 1920. «Ну вот, теперь мне 17 лет», — хмыкнула Шурочка и пошла в вестибюль уже практически взрослая и гордая подавать документы.

В школу ФЗУ (фабрично-заводского ученичества) при швейной фабрике набрали 3 класса в каждом по 25 девчонок. Учебно-производственный процесс проходил в отдельном одноэтажном здании с печным отоплением. Там находился пошивочный цех, оборудованный 25 швейными машинками, двумя утюгами и столом для ручных работ. Одну из свежеокрашенных стен которого украшал плакат-растяжка со словами Ленина: «Перед вами задача строительства коммунизма, и вы ее можете решить, только овладев всем современным знанием».

Учебников практически не было. Всё записывалось со слов учителей: уроки организации труда и производства, швейное материаловедение, русский язык, технология пошива, математика, машиноведение, военное дело. Своего спортивного зала у школы ФЗУ не было, ученицы ходили во Дворец культуры завода «Серп и молот» по договорённости со школой. Там обучались бальным танцам, пели в хоре, занимались спортивной гимнастикой, кто-то — в стрелковой секции и несколько — в радиокружке. В плане воспитательной работы смотрели и обсуждали кинофильмы, проводили вечера и праздники.

Школа ФЗУ обеспечивала молодежь форменным обмундированием и питанием, обувью на деревянных подошвах: когда проводишь много часов на бетонном полу, очень мёрзнут ноги.

Преподавателем основного швейного дела был Яков Семёнович, бывший портной — хорошо когда-то известный в дворянско-купеческих кругах Москвы. До революции он работал закройщиком в одном престижном ателье города. После 1917 года ателье закрыли, и клиенты, кто пока ещё оставался в Москве или только сюда перебрался, потихоньку стали ходить к нему домой. В период НЭПа открыл уже своё модное ателье, где шил очень популярные платья в стиле «чарльстон» с заниженной талией, с вышивкой или аппликацией, и шляпную мастерскую.

Когда НЭП отменили, частные парикмахерские, рестораны, ателье и кооперативные магазины закрылись. Стали внедрять коллективизацию, индустриализацию, коммунальный быт. Призывали к аскетизму. Рисовали образ советской женщины-труженицы. Считалось, если женщина наряжается — значит, мало работает, а если мало работает — значит, тунеядка. За любовь к красивым вещам прорабатывали на комсомольских и партийных собраниях.

Обладая особой интуицией и прочувствовав такой поворот событий, Яков Семёнович сразу согласился на предложение помочь советской власти и молодой Республике в деле воспитания советской молодёжи. Днём он учительствовал, а вечерами и ночами инкогнито продолжал обшивать своих старых и (строго по рекомендациям старых) уже новых заказчиков.

Учил Яков Семёнович с любовью, настойчиво и терпеливо, хотя сам был довольно шустрым человеком, даже немного суетливым. Иногда казалось, что он хочет побыстрее всех всему научить и убежать домой шить. Вот и бегал от одной ученицы к другой, проверял, поправлял, иногда подолгу стоял возле, чтобы удостовериться, что рука поняла смысл, приспособилась и строчка пошла как надо.