Маленькие истории о Большем

А тут ещё напасть такая: налетели с Бьёрном на острую корягу, дыру заткнуть не успели, и их гружёная лодка затонула. Сами-то до берега кое как доплыли, а вот кормилицу свою не сберегли. Ныряли потом, ныряли, пытаясь отыскать да верёвкой зацепить — тщетно: видать, глубинным течением в сторону снесло, покуда тонула — не сыщешь. Долго и упрямо бились, да так и не нашли.

Большая рыбацкая ладья немалую цену имеет, а они за эту ещё местному барину не выплатили. О новой, стало быть, и помышлять не приходится. Что делать, как семью кормить? Ладно Бьёрн — он одинок, ему много не надо; у Олега же — семья. Гуна хоть и подрабатывает маленько в барской усадьбе, но доход её невелик.

Сели они с Бьёрном думку думать, как из нужды выбираться.

— Будем на своих малых лодках в озеро выходить, — не долго думая предложил Бьёрн, — сразу на двух. Как-нибудь приладимся помогать друг другу с сетями.

— На малых и улов невелик, сам знаешь, — рассуждал Олег, — далеко не уйти и большую сеть не бросить, а тут у берега рыба редко бывает. Время да силы потратим, а денег не будет: с небольшим уловом ни к кому из купцов не сунуться, — ни здесь, ни в городе.

Посидели, поговорили, да так и разошлись, ничего не придумав.

На следующий день намечался праздник Юхнин день, в деревне его отмечали гуляньем. Гуна предложила дома втроём праздник отметить. Олег поддержал, задумав на своей лодочке в тихую заводь выйти да вечерком порыбачить: если повезёт, на праздничный стол рыбу покрупнее выловить.

Дошёл уже до причала, как вспомнил про зерно. — Может случится нынче посеять? Вон и луна полная, и времени хоть отбавляй. Только зерна не взял с собой. Зайду-ка к дружку: видел у него давеча кувшин на полке.

Бьёрн с радостью отсыпал другу полный карман, а кувшин оставил на столе: «Ещё понадобится — отсюда возьмёшь, коль меня дома не застанешь».

Вечер выдался пасмурным, но дождик моросить не спешил. В тихую заводь добирался в раздумьях. — Как так пребывать в настоящем? Чудны и загадочны слова Хельги. Ведь никогда о том и не помышлял — жил себе да и всё. Ещё эта напасть с лодкой — какое тут «настоящее», коли все думки об одном: как дальше жить? Ну да ладно, довольно бурчать! Страхи, — они в грядущее тянут, — так колдунья наставляла. Голода ещё не случилось, а я уже страшусь. А коли грядущее тут в сущем зарождается, стало быть, его и почуять надобно! Знать бы, как это — довериться ему? Эх-х-х… вопросов-то в голове больше, чем разумения.

Вот она и тихая заводь. По душе тут рыбачить: тихо, спокойно, вода чистая, рыбы хоть и не много, но виды отсюда — сказочные. Хвойник вокруг, особенно вдали на островке, стрелочник всюду сочный [растение семейства осоковых], берег с камышом, будто бережно ухоженный рукой невидимой… — всё то умиротворяет и глаз радует.

Накинул дождевик на плечи, уселся поудобнее, удилище приспособил к уключине. — Хорошо, однако! Благостно! Ветерок лёгкий гуляет, бережно бороду трогает. Кабы и в жизни так всегда было: желанное сразу приходило, а хлопоты непременно успехом венчались… Да где там…

Однако, к ведьминому севу возвращаться надобно. Как она там говорила: «Будешь готов — начинай сеять». А эту готовность как обресть, да как понять, готов али нет? Вот задала задачку. В сущем-настоящем пребывать надобно, говорит. А как в нём пребывать-то? Ничегошеньки не ведаю! Что она там ещё говаривала? Доверием к сущему облечься… где доверие живёт — страху не место. Когда мелочь любая станет ценной, как и то, что важным считаешь… И как всё это в голове уложить? Неважный я ученик, видать. А… буду просто рыбу ловить.

Но клёва как назло — никакого, будто рыба вся вымерла! Поплавок ни разу не шелохнулся! Зевота напала. — Эдак без улова останусь — что завтра на стол подавать?

Ноги затекли, пришлось поставить их выше, на соседнюю перекладину. Согнулся, обхватил руками, подбородком на колени оперся. Затих…

Взгляд за куст осоки ухватился. Ветерок колышет стебли словно играется: то одну ветку подвигает, то другую тронет. Лягушка на кочке рядом сидит, тоже затихла, собратья голос подают в сторонке, а эта молчит, не шелохнётся. — И о чём она думает? Может, как я, сущее ищет? Ха! — ироничная улыбка скользнула по губам, — могёт ли она думать, дурёха? Никаких забот! Вот уж кто сущему доверился: сидит себе, ждёт, когда добыча сама явится. А вот и еда! — Стрекоза на лист присела, у самого носа зелёной крылами машет. — Ну, чего застыла, глупая! Доставай свой длинный язык, чего медлишь?!

Стрекозка слетела, описала ещё один доверчивый круг у самого носа лягушки, да и скрылась. — Вот те на! Чего это с ней, хворая, что ли? Или вправду задумалась? — шутливая улыбка сменила недоумение. — Может, и мне помалкивать, коль настоящее нащупать намерился?

«Ква-а», — лягушка очнулась вдруг, — будто соглашаясь. — О! Глянь-ка! И таращится прямо на меня: вона, вытянулась! Ты мне, что ль квакаешь? — «Ква-а», — прозвучало в ответ ещё громче, — так, что лёгким эхом отозвалось. И снова замерла, будто неживая… Как тут не улыбнуться?! — Ты что, меня учить надумала, как в сущем пребывать? Ха, ха! Вот потеха! Не-е-т, потеха в том, что за рыбой пришёл, а сам со сном борюсь да с лягушкой беседую!

Тут и вспомнились вдруг слова Хельги: «Ищи настоящее в лягушке, не по случаю голос подавшей в момент озаренья!» Вмиг улыбка сошла с лица да холодок по спине побежал. А тут ещё краем глаза движение ухватил среди кустов. Присмотрелся — ничего. — Не ведьмина ли тень? Погодь-погодь, она что, знала про лягушку?! «В миг озарения…» А ведь лягушка и верно внимание захватила, взволновала… важной стала на миг!

От охватившего волнения захотелось встать, пройтись, но лодка слишком мала — никуда не деться из неё — лишь потоптался да размялся малость. — Стало быть, слова Хельги не просты! Знала ли наперёд, чего со мной будет, видела ли… — кто знает, кто знает… — Но как-то не по себе стало. Ветер будто ожил в ответ, закружился, зашумел листвой. Только лягушка сидит, да на него смотрит, глаз не отводит. — И что у неё там в голове? Неужель тоже что-то знает? Да ну, чепуха всё это, надумал тут себе!

А холодок-то по телу побежал, сердце ускорилось да забилось так, что внутри отдаётся. — Довольно! Щас всю эту чепуху колдовскую вмиг прекращу! — Весло погрузилось в воду, и вот лодка уже возле куста с лягушкой. — Хватит голову мне морочить! Давай, беги по своим лягушечьим делам! — Край весла осторожно коснулся её спины. — Ну, пугайся! — толкнул зелёную в бок чуть сильнее, — так, что та опрокинулась на спину, дёргая задними лапами.

Но не тут-то было: быстро перевернулась и снова застыла на прежнем месте, не отводя взгляда. — Это уже не смешно! — Толчок посильнее и… «плюх», — лягушка свалилась в воду, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги. — Ну, так-то лучше будет! — Но вместе с выдохом облегчения возник вопрос: — А для кого лучше-то? Избавился вместо того, чтобы почуять нечто большее! Озарение, о коем Хельга говорила, ещё не случилось! Эх-х, дурачок! Тьфу ты!

Не успел огонь досады разгореться, как из воды появилась вдруг наша лягушка! Упрямая вернулась на кочку, уселась на прежнее место и снова замерла, будто не желая пропустить что-то важное. — Ах, вот ты как! — А на душе тотчас полегчало. — Что, хочешь на мой сев поглядеть? — Вдруг созрело решение. — Самое время. И луна полная.

Рука потянулись в карман за зерном. — Что ж, не иначе простая лягушка и ловля рыбы к празднику одинаково важными для меня стали. Всё, как Хельга наказывала. Стало быть — время сеять! — А у самого мурашки по всему телу. Тут ещё эта сидит… — уставилась… будто ждёт чего, а глазами её — само сущее глядит. Вот уж кто в сущем пребывает без остатка! А может, это и есть то самое сущее-настоящее, — когда многое замечаешь, чего прежде не видел, и от прикосновения сего к непривычному мурашки по телу бегут?

Горсть зёрен полетела в воду, потом ещё и ещё… Устал. Рука нащупала перекладину. Вот и всё, сев закончен, — вялая улыбка соскользнула с лица. — И куда силы делись? Словно дюжину вёрст протопал! — Но усталость не смущала, в душе поселилась необычная радость.

«Ква-а» — лягушка, известив о своём уходе, прыгнула в воду — уже безвозвратно. — Ты погляди на неё! Дождалась главного и — до свидания! Не дура! Неужто права ведьма: всё живо, разумно и связано невидимыми нитями? — Едва подумал, как настоящая нить дёрнулась и стремительно ушла в воду. — Рыба! Я и забыл, зачем пришёл! — руки с трудом удерживали нить. — Ого, здоровенная! — По поверхности скользнул огромный плавник лосося. — Давненько таких не видал, да ещё в тихой заводи!

Пришлось изрядно потрудиться, прежде чем удалось затащить добычу на лодку.

Домой плыл радостный: и с уловом, и с чувством полноты в душе, какой давно не испытывал.

И потом весь следующий день Олег пребывал в приподнятом настрое. Ближе к вечеру Бьёрн в гости заглянул — прямо к ужину. Весь вечер у костра шутили, смеялись, запекали рыбку на углях…

Ночью Олегу приснился отец: будто идут они по дороге, разговаривают. О чём говорили, не запомнил, но отца навестить вознамерился. Гуна поддержала:

— Конечно, ступай развейся. Почитай года два у отца не был. А я ему гостинцев соберу.

— Добре. В дня три обернусь, — пообещал супруге.

Следующим же утром и отправился. Часть пути пешком прошёл, часть — по реке на ладье торговцев.

Любомир жил в деревне за большим озером. Добираться — целый день. Когда мать умерла, он отказался перебираться к Олегу: «Куда ж я отсюда, — ответил сыну, — тут всё родное, близкое, и жена тут схоронена… Не старик ещё — проживу».

К вечеру добрался до отцовской деревни. Солнышко за деревья спрятаться наметилось. Идёт по знакомой тропинке, по сторонам глазеет — детство вспоминает. Здесь в овражке они с ребятами войну затевали. Как-то домой вернулся весь рваный. Ох и попало от маменьки! Она отчитывает, а он объясняет: раненый был да вражескими мечами побитый. А там в сосновом бору грибы собирали. Старшие ребята обманули: съешь гриб сырой — сила в руках появится, на ветке подтянешься без труда. Он и поверил — съел. Силы не прибавилось, зато весь вечер в уборной просидел.

Эхх, хорошо было: спокойно, благостно. И дышится в родной деревне легче. А вот и домик наш, — на пригорке у леса. Справный ещё. Только маменьки в нём уже нет. Погрустнело на душе.

«Олег! Ты ли это?» — послышался вдали голос отца.

Душевной выдалась встреча. Потом сидели у костра счастливые, почти до утра наговориться не могли. Жарили рыбку на углях, винцо потягивали да жизнь былую вспоминали. Уже перед сном отец вдруг спросил:

— Вижу, сынок, не всё у тебя ладно: бодришься, а камень-то на душе прячешь. Давай-ка сказывай!

— Да ладью рыбацкую мы с Бьёрном утопили, а долг за неё не весь отдали. Она и кормила нас. Купец один рыбу берёт валом да хорошо платит. Теперь вот не знаю, как и быть. Других доходных занятий в наших краях почитай и нету.

Отец всё глядел на Олега молча, а по глазам видно — есть ему что сказать. Недолго думал, прежде чем ответить:

— А знаешь… пожалуй, помогу тебе. — Встал, подошёл к двери, похлопал по бревенчатой стене. — Тут ко мне приезжий один повадился, задумал в наши места перебраться да заладил: «Продай дом, уж больно приглянулся». И верно, на пригорке у леса — места лучшего не сыскать. Я отказал, а он не отстаёт. И нынче снова приходил: цену обещал хорошую. А тут ты со своей бедой… Может и правда к вам перебраться. Я ещё при руках — в хозяйстве сгожусь: и себе на краюху хлеба заработаю, и вам помогу. А сюда на могилку к маменьке вместе приходить будем. Чего за дом держаться, когда родные люди под боком.

У Олега к горлу ком горечный подкатил: вот уж не ждал такого поворота. Давно отца к себе звал. Отчего-то тихая заводь вспомнилась: как с лягушкой говорил, как сеял.

— Погодь-ка, отец, а в какой день покупатель к тебе явился? Не на Юхнин ли день?

— На Юхнин! А ты почём знаешь? Гулянья в деревне начались на рыночной площади — там и встретились, разговорились. Я и сказал, где мой дом. Сначала — ничего, а к ночи вдруг глаза у него и загорелись. Чудной мужик, скажу тебе! Пристал как банный лист.

— А не в полночь глаза у него загорелись?

— Ну да, аккурат в полночь. А чего спрашиваешь-то? — ответил сыну, а сам глядит на него не то с удивлением, не то с тревогой.

— Да, не бери в голову, сам не знаю… просто уточнил, — отмахнулся тот, а у самого сердечко забилось да волосы на голове зашевелились: ведь именно в это время он кидал зерна в воду. Потом — огромная рыбина, а теперь — отец со своим предложением. Неужто и вправду сущего коснулся, и оно силу такую имеет?! Так вот, что значат слова Хельги: «В сущем всё грядущее и зарождается».

От неожиданных догадок в щеки хлынуло тепло, спина взмокла.

— Что-то не так? — заволновался Любомир. — Тебе не здоровится?

— Всё хорошо, отче. Это я на радостях… Ладно, давай укладываться — завтра дел невпроворот, — сказал, а у самого — мысли, мысли, мысли… из-за которых долго ещё не мог уснуть.

Наутро отец ушёл искать приезжего, Олег же отправился побродить по деревне: когда ещё побудет на родной земле.

У реки встретил купчих, на чьей ладье прибыл сюда. Те предложили за помощь в погрузке товаров снова взять его с собой. Согласился. Договорились в полдень начать погрузку, и Олег продолжил свою прогулку.

В некоторых местах долго стоял, будто не желая расставаться с детством: у косогора, у развилки… Старая лавка у сосны притянула взгляд. Рука погладила спинку, — шершавую, всю потрескавшуюся от времени. Когда-то здесь они с ребятами рассказывали друг другу всякие небылицы. Ох и придумщики были!

Потом вдруг вспомнилась Хельга, — её странные наставления. И отчего просто не сказать: сделай то-то и то-то, как Эйлу из таверны в Выборге. Ему проще: никаких тебе там мудрствований про настоящее, время, живое чувство… Сходил к камню, отнёс одежду, потом — забрал… А тут — ломай голову, как из сущего в грядущее сеять!

За поворотом тропинки к дому к великому удивлению встретил Эйла: тот шёл навстречу с большим мешком на плечах. «Вот те раз! Верно говорят: «Коль о важном помянул, непременно встретишь».

Эйл тоже не ожидал: от удивления его рот широко раскрылся, но тотчас обратился приветливой улыбкой и приветствием: — Доброго здравия, Олег! Рад видеть! Что за нужда привела тебя в эти места?

— Дак родина моя тут, отец, — последовал ответ с вопросом: — А ты как?

— Да вот, за товаром прибыл, теперь на лодке домой поспешаю.

— Не поверишь, но только что тебя вспоминал, — историю твою дивную.

— Да уж, такую историю не забудешь! — ответил Эйл смеясь, после чего сбросил свой мешок на землю и принялся разминаться. — Постою чуток с тобой, да побегу.

— Скажи, Эйли, а всё ли ты открыл нам? Знамо дело, всего не расскажешь. Не говорила ли Хельга ещё чего?

— Ещё? Да нет, так и было, как рассказал, — неуверенным голосом ответил на неожиданный вопрос.

Лицо его тотчас наполнилось тревогой, даже испугом. Он явно не ожидал такого вопроса.

— Я, я всё рассказал, а отчего спрашиваешь? — Эйл заметно занервничал: глаза забегали, в голосе появилась дрожь.

— Да просто любопытно. Вдруг кому поведать захочу, так чтоб красочнее. Вот и подумалось: может какие частности упустил.

— Нет, нет, я всё сказал! Всё, пора бежать! — Эйл засуетился, спешно накинул на плечо свой мешок, откланялся на прощанье и засеменил в сторону реки. По пути пару раз обернулся. Олег долго и внимательно провожал его взглядом.

«М-да… Стало быть, говорила… — тихо протянул вслух, — …напутствие дала… и молчать велела. Значит, ты всё верно исполнил, коли дитятко родилось!»

Когда вернулся к дому, отец уже поджидал. Глаза его светились от радости, а в руке он держал два мешочка с деньгами.

— Дом продан! — торжественно произнёс, протягивая деньги. — Вот, один с серебром, другой — с медью! Спрячь. Сделаем так: ты поезжай домой — со своей бедой справляйся, а я — в Выборг: давно хотел старого друга навестить.

— А как же вещи твои?

— Не волнуйся, покупатель согласился дождаться меня с Выборга. Хороший человек наш дом купил.

После небольшой трапезы отец и сын обнялись в прощании.

Пока Олег шёл к реке, думал, как же складно всё выходит. Неужто — сущее? Да ну, просто случай, — отмахнулся от мыслей, словно муху прогнал.

Погрузка ладьи уже началась.

«А, Хейкки! Ты вовремя, — обрадовался кормчий, — помоги Илису мешки разложить по бортам, — кивнул на молодого парня».

Олег принялся за работу, котомку положил на корме ладьи, то и дело приглядывая за ней.

— Давно ль на торговой лодке ходишь? — заговорил с Илисом на передышке.

— Не, год почитай, — устало выдохнул тот, вытирая рукавом пот со лба. — А то разве не твой мешок? — он кивнул в сторону кормы.

— Мой! — Олег вскочил. В его мешке рылся какой-то незнакомец! — Ну ты подумай! — вырвалось громкое негодование. — Откуда взялся-то, мерзавец?!

Незнакомец поднял голову и, поняв, что уличён, быстро сунул что-то себе под рубаху да так рванул в сторону деревни, что пятки засверкали. Олег бросился к мешку, открыл — мешочек с серебром лежал на месте, а вот с медью исчез!

Лихо описав в воздухе круг, котомка с громким хлопком припала к спине. «Я скоро буду! — крикнул Илису, развернулся и помчался за похитителем.

Воришка оказался шустрым, но ярость и неистовое желание вернуть деньги наполняло тело силой. Свернули в пролесок. Вот уже спина подонка в пару шагах! Ещё немного! Проклятье, всюду камни — не дают прибавить ходу! Один оказался больше остальных — нога запнулась и Олег кубарем покатился по земле.

«Ай!» — сильная боль пронзила колено. Похититель скрылся за деревьями.

«Ах ты ж гад!!! — вырвалось гневное изнутри. — И откуда берутся такие негодяи?! Руки отрывать надо за воровство!»

С трудом поднялся, растирая колено. «Сволочь такая! Я до тебя доберусь!» — Заорал что есть мочи в сторону, куда скрылся похититель. Гнев нарастал, как штормовая волна, стоило представить проданный отчий дом. Какой-то проходимец прибрал к рукам самое дорогое! Зубы сжались в неистовой злобе: «Поймаю, убью!»

Прихрамывая, продолжил преследование. Выскочил на косогор за пролеском — убегавший уже у оврага, — у того самого, где в детстве играли в войнушку и где его «убили». «Там я тебя и уложу! Я тут каждую кочку знаю — не уйдёшь!» — прошипел, выглядывая из-за кустов.

Направился в обход: он и в детстве не раз обманывал «врага», пробираясь за деревьями. Вышел с другой стороны оврага. Похититель стоял на пригорке, он пристально всматривался в пролесок: видимо, хотел убедиться, что погоня окончена.

«Ага, потерял меня? Погодь-погодь!» Несколько тихих шагов, прежде чем сделать рывок… Но кто это? В овраге за холмиком — сразу и не увидел — на земле сидела женщина с грудным ребёнком на руках. Рядом мальчишка годков пяти. Оба в рванье, исхудавшие, измождённые, босые ноги покрыты ранами от долгого пути. Ребёнок громко заплакал, жадно хватал ротиком грудь, но молока у мамки, видать, не было. Да она сама голодная!

Мальчуган прижался к её плечу головой, нежно гладил мать по руке, что-то тихо приговаривая.

Тут похититель обернулся. Грозный вид Олега заставил его попятился назад, теперь он споткнулся и с криком свалился в овраг.

«Ну всё! Конец тебе!» — разнеслось грозное по округе. Вот уже и сам в овраге. Мужичок, хоть и шустрый, щуплым оказался и совсем не воинственным, — не ровня Олегу. Он попытался встать, но подвернул ногу. В ожидании наказания сжался, закрыл лицо локтем.

Олег налетел на него как ураган на одинокое дерево. Мощный удар, ещё один, ещё… — Вот тебе, лихоимец! Получай! Знай, как чужое добро изымать!

Кровь из носа, из губы быстро испачкала лицо воришки, но тот не отвечал — только защищался, закрывал лицо руками. Кулаки Олега оказались слишком тяжелы — незнакомец лишь вскрикивал и стонал после каждого удара.

«Не тронь отца!» — позади раздался детский крик. Мальчуган, что сидел с женщиной — стало быть, сын — вцепился ручонками в руку Олега, повис на ней, но не удержался — упал на отца. Тотчас встал, расставил руки в стороны, закрывая собой родного человека. В его мокрых глазах смешались страх, гнев и мольба.

Уже занесённая для очередного удара рука медленно опустилась. Громкое частое дыхание и неистовый порыв быстро угасали, будто надутый до предела бычий пузырь проткнули иглой.

— Твой отец у меня кое-что украл, — обратился Олег к мальчугану, — отойди-ка отсюда — бить больше не буду.

«Онни, что случилось?» — послышался голос женщины.

— Ступай к мамке! — приказал мужичок сыну.

Тот повиновался. Сам медленно встал, прихрамывая отошёл в сторону.

— Онни?.. Верни! — протянутая рука застыла в ожидании.

Тот сунул руку в рубаху на груди, вытащил мешочек и вернул хозяину.

Олег взял кошель, заглянул в него.

— Это не всё! Где остальное? — взревел он, снова распаляясь.

— Это всё, что я взял! — испуганно ответил Онни.

Мальчуган вдруг испуганно попятился назад, сжимая что-то в руке.

— Ах ты ж сорванец! — Олег быстро подскочил к мальчишке. — Успел-таки?! — грубо ухватил мальчишку за воротник да так дёрнул, что тот вскрикнул.

— А ну показывай, чего в руке прячешь!

Юнец сжался в страхе, но упорно не хотел разжимать ладонь. Тут и женщина с трудом, спустилась в овраг. Она попыталась оттолкнуть Олега от ребёнка.

— Я за своим добром пришёл! — хрипло выдавил Давид, — твой муж украл у меня монеты. Не лезь!

Он освободил одну руку и с силой оттолкнул женщину — та отлетела в сторону, споткнулась о камень, рухнула наземь. Послышался глухой удар тела о камень. Она громко запричитала, обхватив ногу — из свежей раны тонкой струйкой потекла кровь.

Испугавшись за мать, мальчуган на миг ослабил кулак, почти разжал пальцы. Вторая рука Олега тотчас вцепилась в них. Куда там мальцу совладать с таким напором! Но он быстро сообразил — укусил его за руку.

— Ах ты поганец!!!

Наконец, маленькие пальчики под натиском ярости разжались! А там… Там в детской ладошке — маленький деревянный солдатик.

Мальчуган громко заплакал. В детских глазах испуг, обида, бессилие. Олегу стало не по себе. Женщина тихим голосом позвала сына к себе. Окровавленными руками она закрывала рану.

— Простите нас, господин, если сможете! — обратилась к Олегу. — Мы виноваты перед вами! Проклятая нужда! Прошу, не сдавайте моего мужа властям: нам без него не жить!

Грудничок, молча лежавший на покрывале, вновь громко заплакал, будто в подтверждение сказанного. Женщина попыталась было встать, но не смогла: видать, совсем слабая. Сын помог ей подняться. Забыв о ране, она поспешила к ребёнку.

Внутри Олега ещё бушевал гнев, но… мальчишка, прячущий игрушку, эта немощная женщина… — они явно не его мишень.

— Ладно, живите…

Развернулся и прихрамывая направился обратно к реке. На душе — чёрная липкая тяжесть. Пока шёл к лодке, становилось всё гадливее и гадливее, — от столкновения с измученными, голодными людьми, что как могут борются за свою жизнь, от потери нескольких монет… То ли потерял их Онни, то ли припрятать успел. Глаза пристально вглядывались в землю под ногами в надежде отыскать утерянное.

Гадко на душе становилось ещё и от взгляда мальчишки: он никак не выходил из головы, — то, как защищал отца, как потом Олег грубо разжимал детские пальчики. — Да что же это такое?! — будто иглой пронзило, — сына хочу, — так, что на всё готов ради этого, а сам… чужого мальца так напугал, так унизил! — Не по себе стало — будто своего… — Глупость какая! Ладно, пусть будет так — может, хоть чуток про голод и нужду забудут.

«Хейкки, ты где бродишь! Уходим уже! Тебя одного ждём! — громкий голос кормчего будто разбудил, отогнав тугие мысли. — Давай быстрее! Ещё немного — без тебя ушли бы».

Всплески воды от весел, весёлая компания, расспросы довольного Илиса… — всё это немного отвлекло от горечи осадка, оставшегося в душе от случившегося на берегу.

Но… чем дальше от тех мест, тем тяжелее на душе. Когда пришло время полдничать, пристали к берегу. Олегу есть не хотелось: отошёл в сторонку, полез в мешок. — Вот мешочек с серебром… Хм… завязан не его узлом — вскрывался. — Развязал, проверил — вздохнул с облегчением: все монеты на месте. Только медных не достаёт.

Вдруг что-то блеснуло на дне котомки. Пригляделся — да вот же они, недостающие монеты! Все до единой! Это что же получается, Онни открывал оба мешочка?! Серебро не тронул совсем, а медь из мешка отсыпал в мешок, взяв лишь малую часть! Вот те раз! Как так? Вот тебе и воришка!

И вновь к горлу подкатил горький комок, сердце забилось сильнее, — даже испарина на лбу выступила. — Выходит, он взял совсем немного?! Намеренно! В руках серебро держал, но не тронул! Стало быть, осознанно пошёл на это: грех на душу взял, спасая родных от голода. Это что же у него в душе творилось, когда добро моё в руках держал, себе отмеряя?!