Маленькие истории о Большем

Погано-то как на душе! А как я дубасил-то его! Жену… сынишку… — И опять перед глазами ладошка мальчугана с солдатиком. Тяжесть навалилась пуще прежнего, и чувство вернулось, будто у сына и отбирал, о коем грезит! Но что отбирал? Его талисман, — доблестного деревянного воина!

Удивительно, но у него самого такой же в детстве был. Он тоже всюду его таскал, даже разговаривал с ним, — чтобы никто не видел. А ещё мечтал стать таким же сильным и смелым, как его деревянный воин.

И вновь вспомнилась Хельга, — её слова об испытании после сева: «Чем больше тот, кто выбирает тебя, тем труднее испытание и сильнее боль твоя. Хочешь что-то получить — готов ли ты отдавать? Испытание может стать непомерным для тебя!» — Так вот же оно, испытание! И я его провалил: пожалел монеток для голодающих — не моих вовсе — отцовских!

Внутри всё сжалось до тошноты. — Эх-х, не видать мне сына! Слабый и никчёмный человечишка! Жадный, злобный!..

И снова взгляд мальчика. Тот словно заглядывал в душу в поисках чего-то достойного. — А если бы моя семья вот так голодала, и вместо этой женщины сидела бы моя Гуна? Если бы нечем было кормить сына? Разве не пошёл бы от отчаяния на грех, что Онни содеял? Пошёл бы… Просить он не стал — вдруг не дам… потому и взял сам… но малость самую. — В животе скрутило до боли — чуть не стошнило. — Стыдно…

Лёгкий ветерок обдавал свежестью, — то усиливаясь, то стихая, — словно свидетель пробудившейся вдруг совести, что мечется — не найдёт покоя.

Домой вернулся подавленным, обессиленным, — будто работал весь день не покладая рук. Гуна встретила тёплой улыбкой. Увидев мужа унылым, прониклась — почуяла тяжесть на душе его. Ни о чём расспрашивать не стала — накормила, уложила спать.

Последующие дни потекли обычной суетой. За старую лодку рассчитались, купили новую, ещё и на ремонт дома осталось. Гуна обрадовалась новости о переезде отца: любила его как родного.

О случившемся же поведал ей чуть позже, — когда отлегло малость. Гуна внимательно выслушала исповедь мужа. Ответила коротко, но очень мудро: «Не вини себя, милый. Порой мы меньше оказываемся, чем могли быть. Нынче бы поступил иначе — не сомневаюсь. Вот за это я тебя и люблю!»

Время шло. На новый сев Олег не отваживался. На душе всё ещё скребли кошки: оставалось чувство вины перед теми людьми. А ещё — ощущение проваленного испытания. Казалось, ворота мечты о сыне захлопнулись.

Олег с головой окунулся в работу, — отдался без остатка. Дела, надо сказать, пошли в гору. Бьёрн даже посетовал: «Эй, да ты измотаешь, меня; куда столько работать, коли и так неплохо зарабатываем?» Не ведал он, отчего с таким неистовством друг его трудится без устали.

Но забыться в работе у Олега не получилось. Как ни старался, прежнее недовольство жизнью незаметно возвращалось, занимая привычное место. Мечта о сыне оказалась сильнее прочих успехов: не спрятаться за них.

Вечерами подолгу сидел у окошка и смотрел на осенний закат. Листья, уже тронутые желтизной, от порыва ветерка слетали с деревьев, наслаждаясь последним танцем.

Гуна всё чувствовала — как могла, поддерживала мужа: окружила заботой и вниманием.

Как-то дочка привела в дом соседского мальчишку лет четырёх-пяти. Вечер, непогодь — пришли поиграть в доме. Горница наполнилась шумом и смехом. Олег сидел у печи, чинил старую сеть. Мальчуган подбежал к нему, тронул за плечо, потянул за руку: «Пойдём играть с нами!» И этот чистый детский взгляд, полный доверия! Невозможно сдержать улыбку.

Что-то колыхнулось внутри, пробудив заветную мечту: — Вот бы так мой сын за руку тянул!

Малыш грозно объявил, указывая на девочку: «Это моя подруга, а ты — разбойник! Я буду её защищать!» — громко кряхтя, он принялся бороться с Олегом. Олег с удовольствием подыграл. Внутри же с новой силой разгорались прежние чаяния. Вспомнилось вдруг, как сынишка Онни защищал своего отца. И этот мальчишеский взгляд… — похоже, он надолго поселился в душе Олега. Поплохело, на губах появился привкус горечи.

Наигравшись со взрослым, малыш с дочкой убежали в другой угол — развивать новый замысел. Олег же обратился к Гуне:

— Что-то захотелось пройтись, подышать вечерним воздухом.

— В дождь, на ночь глядя? — Провела мужа грустным взглядом.

— Да там чуть моросит, — ответил, набрасывая плащ, — для рыбака это — не дождь, — добавил с улыбкой, выходя из дома.

Гуна с пониманием кивнула, глубоко вздохнула, опустила голову, о чём-то задумалась…

К пролеску ведёт изогнутая тропинка. Прошёлся неспешно туда-обратно, потом ещё раз и ещё… Наконец, остановился. Боль от нервно сдавленных челюстей вынудила разжать зубы. — Всё, завтра — в тихую заводь — сеять. Хельга не обещала лёгкой дороги. Неудача, стало быть, ещё не провал. И то, как она говорила, даёт надежду — когда-нибудь у меня получится. Ведь Эйли смог — неужто я слабее?

Следующим вечером Олег зашёл к Бьёрну за зерном. Своё брать не стал: раз с его зерном всё получилось…

Тихая заводь встретила тишиной и мелким моросящим дождиком. Множество мельчайших капель касались воды словно мурашки тела.

Отвязал лодку, забрался, поджал ноги, укутался плащом, накинул капюшон… Так и взирал на округу молча, словно зверёк в сырую непогодь из норки. Взирал с вопросом: «И где нынче искать тебя, — сущее-настоящее?»

Поднялся лёгкий ветерок, заколыхал, зашелестел в зарослях остролистника, присоединяясь к шуму дождя и будто стараясь даже его одолеть. — И кто же победит? — задался вопросом, улыбаясь про себя.

Словно в ответ ветерок зашелестел в листьях ещё сильнее, порывистей, усердно наклоняя длинные листья. Но тут же будто сдался, выдохся, притих. Дождик же, почуяв удачу, собрал влагу небес да припустил ещё больше: зашумел, зашумел… Брызги достали носа, защекотали — пришлось спрятаться в капюшон поглубже.

Но шелест листьев сдаваться явно не желал: призвал на помощь друга — ветер, — и тот незамедлительно обрушился бурным порывом на тихую заводь. И вот настоящий хор листвы полностью заглушал шум дождя. — Надо же, и правда, борются! Любопытно, чем эта битва закончится?

Дождь не растерялся — призвал своего грозного собрата. Яркая вспышка и «Бабах-х!» — разнеслось по всей округе. От нежданного грома воздух содрогнулся так, что в ушах заложило.

Дождик в ответ стих, — то ли испугался, то ли набирал силу для нового рывка. Да и ветер будто выдохся на миг. Тишина…

Тихая заводь на время стала собою, замерла в ожидании. — А может никакой битвы и нет? — мелькнула в голове вместе с улыбкой. — Вот ведь выдумщик! А может… просто… нечто иное?

Корма лодки приблизилась к кусту остролистника. В полной тишине один единственный листочек затрепетал вдруг, — сначала еле заметно, потом всё сильнее и сильнее. Он приковывал взгляд, наматывал внимание словно рыболовную нить. — Да я и вправду для него — точно пойманная рыба! И отчего один трепыхается, когда прочие не шелохнутся? Как так? Его звук — словно шёпот — о чём-то вещает, — тихо-тихо, но слышно.

Пересел поближе, вытянул шею. — О чём вещаешь, листочек? — А тот старается изо всех сил, дрожит, шелестит. — Чего сказать-то хочешь? — прошептали губы.

И вдруг снова: «Бабах!». От неожиданности подскочил на скамейке, рука нащупала шершавый борт. Огляделся и снова взгляд уцепился за листок. — Вот те раз, он содрогнулся в такт грому — я успел углядеть — и теперь тоже замер! Будто сам и прогремел мне в ответ!

По щеке с силой ударила тяжёлая дождевая капля, и, не желая расставаться, скатилась к губе, растворилась в складке, просочилась, коснулась кончика языка. — Горькая, как слеза! Да ну! — По телу прокатилась дрожь, потом ещё сильнее, когда в памяти всплыли слова Хельги:

«Ищи его, настоящее, — оно — вокруг, — всегда с тобой, в каждой мелочи пребывает: в шёпоте листочка в раскате грома, капле воды на лице во время дождя…» — Неужто в самом деле знала ведьма… чего со мной твориться будет!? Не может такого быть! Но дважды угадала! А может… она и сейчас здесь, рядом со мной?! — коснулась тревожная мысль; сердце застучало сильнее. — Здесь?! О боже! Кто это, — тело вздрогнуло от испуга, — из тёмной воды на него смотрели два глаза! Ноги затряслись — едва хватило сил привстать.

Из воды показалась голова нерпы. — Фухх!.. Вот напугала, дурёха! Да в такой миг! — Но теперь взгляд гостьи приковал внимание: будто человеческий! Глядит неотрывно, словно что-то сказать хочет! Волосы на голове зашевелились, мураши по спине гуляют. А запах! Запах знакомый: со сладкой горчинкой, — как там во сне, рядом с Хельгой! Да неужто сама в нерпу обратилась?!

Ноги вновь затряслись, — Ух-х, — словно холодком повеяло. — Да полноте! Это же просто нерпа! — Попытался успокоить себя.

«Ищи его — настоящее, — оно вокруг… — в глазах нерпы озёрной…» — всплыли в памяти слова Хельги. — Да как же так! Я же не сплю, это всё наяву! — Тело содрогнулось.

Нерпа тем временем вновь погрузилась в воду — одни глаза по прежнему сверлили взглядом гостя. И взгляд тот показался вдруг знакомым. — Да это же взгляд мальчика, сына Онни! Да-да… — в момент, когда я с силой разжимаю его пальчики! Тому больно, слёзы, но он держится из последних сил. Разве ж такое может быть?! — Отшатнулся от края лодки. — Это он, мальчуган, смотрит на меня!

Комок подкатил к горлу, в груди сдавило. Лодка колыхнулась, пришлось опять ухватиться руками за борт. И вновь подался вперёд, вытянув шею в сторону нерпы. — Где ты там? — Взгляды снова встретились. — А теперь это взгляд матери мальчика! Да-да, нет сомнений — её, — виноватый, с сожалением и отблеском боли. — В памяти всплыл её образ: худенькая, измождённая, ноги в царапинах от долгого пути, жилочки сквозь тонкую кожу проглядывают… и в крови — от его злобы. Чёрные волосы растрёпаны, руки натруженные, словно у старушки: в них молодость с усталостью встретились. — Да что же это со мной такое?! Отчего так горько на душе?!

Глаза наполнились слезами… — А-а-а-а!!! — истошный крик разлетелся по заводи. Потом ещё: — А-а-а-а-а!!!

Нерпа медленно погрузилась в глубину — исчезла столь же неожиданно, как и явилась. Сделала своё дело и… Горечь-то осталась. — Ничего я уже исправить не могу! Как вернуть тот миг и поступить иначе? Никак. — Рука невольно опустилась в карман. — О, зерно! Я и забыл про сев. В тот раз получилось: и улов был, и разрешилось всё. «Из сущего в грядущее сей», — вспомнилось вдруг. — В грядущее… Стало быть… — От внезапного озарения встал на ноги, раскачивая лодку: — Буду сеять для них, — для этих людей, которых не пожалел, которые остались голодными из-за моей жадности!

Полная пригоршня зёрна полетела в воду, потом ещё и ещё… — Сущее! Настоящее! Знаю, ты — сила! Ты — живое начало! Прошу, дай этим людям своё добро, забери их нужду в свои глубины! Сплоховал я, не смог — жалею о том. Сделай это не для меня — для них! — Рука опускалась и опускалась в карман, соскребая из складок остатки зерна. И даже когда там ничего не осталось, пальцы скребли по ткани и рука бросала лишь воображаемые семена.

И вновь бессилие. Плюхнулся на скамью, устало поднял голову, обвёл взглядом заводь. Всё вокруг будто притаилось, наблюдая за ним: ни дождя, ни шелеста листьев, ни грома! — Как же так? Неужели из-за меня?

И тут всё очнулось, будто на миг выпал он из потока времени и вновь вернулся: дождь припустил, ветер разгулялся и гром объявил о своём присутствии. — Нет, это вовсе не битва шелеста листьев и шума дождя! Это — песнь, великая песнь сущего! И поёт оно для меня! Я же дарю ему семена, — семена чаяний моих.

Не удержался — слезы потекли, грудь содрогалась от всхлипываний! Но это — плачь радости, радости в объятиях сущего! Боже, как хорошо, как хорошо!

Долго ещё бродил Олег по лесу недалеко от дома. Одно настроение меняло другое. Хотелось освободиться от переживаний, чтобы вернуться прежним. Не получалось. Видать, прежним уже не вернуться. Да, мечту свою он так и не посеял, и новое испытание после нынешнего сева, поди, не за горами. Но сожалений нет — напротив, полегчало на душе. И ещё… пустило корешки в неведомую глубину души ясное понимание, что мир вокруг совсем не такой, каким кажется.

*

Спустя время, Олег отправился рыбачить один: Бьёрн сказал, что захворал и хочет денёк-другой отлежаться дома.

Спустился к берегу, готовясь выйти на воду. Сначала возился с небольшим ремонтом лодки, потом готовил снасти. Тут и обнаружил, что часть снастей забыл дома: на днях забрал починить, всё сделал, приготовил и… забыл. Пришлось возвращаться.

А как вошёл в дом, так и обомлел: Гуна вместе с Бьёрном — на их ложе под накидкой! Появление Олега оказалось для них неожиданностью.

Он же не мог поверить своим глазам. — Как?! И это — лучший друг, которому я мог доверить даже свою жизнь?! А Гуна… Женщина, которую безумно люблю столько лет, веря, что взаимно!.. Как такое возможно?! Какой же я дурак!!! Всё это время меня водили за нос!

Будто весь мир рухнул — земля ушла из-под ног.

Бьёрн испугался, схватил одежду и, сверкая голым задом, принялся судорожно натягивать её на себя. «Олег, я тебе всё объясню! — начал громко и поспешно оправдываться. — Всё не так, как ты разумеешь! Только подожди…»

Гуна испугалась не меньше: в ужасе прикрылась накидкой, схватила одежду и убежала в другую комнату.

И тут на Олега нашла настоящая ярость. Он схватил кочергу и бросился на Бьёрна. К тому времени тот успел кое-как натянуть на себя штаны, рубаху и едва увернулся от разъярённого друга. Он бросился к двери, продолжая умолять выслушать его.

Тут же появилась Гуна, — уже одетая: выбежала из комнаты и попыталась успокоить мужа. Олег грубо оттолкнул её. С криком «Убью!» он бросился догонять Бьёрна.

Дом Бьёрна стоял недалеко, ближе к озеру. Он едва успел прошмыгнуть внутрь и попытался было запереть дверь изнутри, но не успел. Рассвирепевший Олег ворвался внутрь словно ураган.

— Послушай, Олег! Позволь всё объяснить! — кричал Бьёрн. — В его глазах читался не только страх, но и отчаяние.

— Не надо мне ничего объяснять! — захрипел Олег. — Мне сполна хватило того, что я видел своими глазами! Или я слепой?! Ты мне больше не друг… а теперь — и не жилец! — он занёс над Бьёрном кочергу.

Тот сжался весь, закрыл голову руками, попятился назад, споткнулся, с грохотом повалился на пол… падая, толкнул стоящий рядом стол… Громко загремела и посыпалась на пол какая-то утварь, большой кувшин с зерном, стоявший на столе, упал на бок, покатился, но упёрся в большое блюдо. Зерно посыпалось на голову Бьёрна, разлетаясь в разные стороны по полу. Тот вдруг убрал руки, сжал дрожащие веки и застыл в ожидании возмездия.

Олег едва не ударил, но увидел вдруг, как на голову друга сыпется зерно. Вид падающего зерна, дробь от ударов о деревянный пол заставили замереть, будто очнувшись. Молнией ударили в голову слова Хельги о знаке, что должен прийти, об испытаниях после сева…

На миг он словно отделился от всего происходящего, — даже от собственной ярости. — Вот оно, семя, что проросло… Вот оно испытание! — пронеслось в голове, — я же сам убеждал Хельгу, что готов на всё, что приму любое страдание!..

Какое-то время он просто наблюдал, как зёрна медленно сыплются на испуганного до смерти друга. — Я же сам давеча посеял эти семена в озеро!

Рука медленно опустилась, пальцы разжались, кочерга грохнулась на пол. Он вдруг с ужасом понял — ещё мгновенье и убил бы лучшего друга. Теперь же просто стоял в смятении, в полной растерянности. А потом, не говоря ни слова, развернулся и быстро вышел из дома друга — теперь уже бывшего — напоследок громко хлопнув дверью. Звонкий удар о косяк, от которого та снова отворилась, означал точку в отношениях. Перепуганный Бьёрн приподнялся и долго смотрел в проём на удаляющуюся в сторону озера фигуру.

Сейчас Олегу больше всего хотелось остаться одному. Вернулся к своей лодке, с силой оттолкнув её от берега, запрыгнул, взял в руки вёсла, налёг на них всем телом. Вся сила внутренней бури отдавалась привычным движениям, отчего большая ладья стремительно понеслась по волнам как никогда прежде.

Олег плыл в никуда, тщетно пытаясь унять нахлынувшие на него чувства и мысли. В ту ночь, давая Хельге обещание, не думал он, что испытание может оказаться столь невыносимым! Да, он хотел сына, но — от своей женщины! От той, что любит сильными и глубокими чувствами!

О каком сыне теперь можно говорить?! Опора, на которой строил жизнь свою, рухнула в одночасье. Такого испытания он не мог даже представить себе! — что сущее заберёт у него самое дорогое — его любовь. Как теперь смотреть Гуне в глаза, как прикасаться к ней после этого?!

В памяти проносились самые яркие воспоминания из их жизни… В груди сдавило, дышать стало тяжело, ком к горлу подкатил и слёзы, слёзы, слёзы… — здесь, вдали от берега, один на один с глубокой водой. Он часто делился с ней своими тайными мыслями, в неё сеял свою мечту и теперь больше всего желал излить этим глубинам невыразимое горе.

«Знаю — это и есть испытание, но сколь непомерно оно для меня! — вырвалось хриплое обращение к озеру вдали от берега, — нет у меня сил принять всё это! Как можно такое вынести?! Что я могу сделать теперь? Просто взять и простить? Как? А как же мои чувства? Отчего она такое содеяла? Да ещё с самым близким другом! Будь это кто другой, может, и легче было бы простить… Почему она выбрала именно лучшего друга? И какой он друг после этого?!» — было вдвойне больно потерять сразу двух самых близких людей! Да вся его жизнь связана с ними!

Долго ещё жаловался на судьбу… многое передумал, сидя в лодке. Так в душевных страданиях прошёл весь день, пока не скрылось за горизонтом солнце и над озером не поднялась яркая луна. Обессиленный, опустошённый, он обвёл ещё раз горестным взглядом водную гладь, взял в руки вёсла и погреб к берегу. Пошёл в лес: не хотелось возвращаться домой. Долго ещё бродил по тёмному лесу, потом снова сел в лодку и — на своё место в тихую заводь.

Глубокое озеро будто забрало часть боли… а поток его чувств и мыслей выбрали вдруг иное русло. — А ведь я сам этого хотел… — обратился к себе, — сам дал обет, что готов принять всё… И коли испытание моё не случайно, стало быть, оно всё-таки преодолимо. И коли сына хочу, нет у меня иного выбора, кроме как простить Гуну… А может быть, мне следует для начала её понять?.. Понять, чего ей не хватало во мне? Может быть, сам не прав — любил её не так, как ей хотелось? Может быть, из уважения ко мне она боялась в этом признаться?

Вспомнились слова Хельги, что не должен он ничего требовать взамен. Тут и понял вдруг, что та имела в виду. — А ведь я всегда требовал ответных чувств! Выходит, любовь моя не была по-настоящему чиста! Говорила же Хельга — есть вещи, в которых нельзя требовать взамен. Не о любви ли говорила?!

Слова Хельги всплывали и всплывали в памяти: «Ты ждёшь от любимого человека того же самого — участия, любви, заботы, преданности, наконец. А если человек, которого любишь, по какой-то причине оскорбил тебя, сделал больно или предал… Тогда как? Боль обида, а то и ненависть. Чистое чувство, — оно не требует ответа; оно — как река: просто течёт к своему устью и всё, несмотря ни на что. Желания, ожидания к живому чувству никакого отношения не имеют. Живое чувство видит чувство другого — не только своё! Когда способен разглядеть в поступке другого душу его, тогда обиды твои станут невесомыми. Измени свой путь изнутри: выбери живое чувство в себе… Только такого выберет чистая душа…

От таких мыслей охватило волнение, даже испарина выступила на лбу. Захотелось подвигаться — встал. Лодка закачалась, рождая уходящие вдаль волны. На заводь уже опустился вечерний туман, вот уже и кустов почти не видать.

Сердце стучит, волнуется в предчувствии чего-то важного. — Коли требую взамен того же, стало быть, любовь моя — не настоящая! Себя выбираю — не её! И тепло отдаю, чтобы вернулось сторицей… Так вот, что значат слова ведьмы: «выбирай чувства». Вот, что я должен сделать! Но как отыскать в душе своей и выбрать чувства настоящие?!

Ответа не было, но уже чувствовалось, как тот обретает неясные черты. — Есть нечто большее, чем все мои желания: желание иметь сына, желание сохранить семью… — большее даже, чем измена любимой и предательство друга. Для меня это намного больше, — то, что люблю свою Гуну и дружбой своей с Бьёрном по-прежнему дорожу. Это — настоящие чувства и не должны они следовать за случившимся — пусть остаются большими и чистыми. Ведь о том и говорила Хельга! Я пронёс их через всю свою жизнь и не стану от них отказываться! Без них всё пусто и никчёмно!

А коли они так поступили… так… видать, имели на то причины. Это — их чувства, и ненавистными они не должны для меня стать!

В туманную даль вырвался надрывный крик: «Я выбираю чувства!!! Чувства моей любимой и моего друга!»

Большая птица вспорхнула с кустов и с ответным гоготом пронеслась над головой. Немой свидетель — ветер — будто ощетинился — задул, задул, шурша в кустах остролистника. Всё пришло в движение: лягушки вдруг подали голоса, послышались всплески воды в глубине туманной дымки, словно заводь проснулась от его возгласа.

Так Олег просидел на озере до самого утра, и лишь солнце взошло, погрёб к берегу. Он знал, как поступит дальше. — Предложу Гуне выбрать самой, чего она желает. Да, это можно счесть за слабость, но никто ж не заставляет оглашать сие пред всем миром. Огласить её измену и изгнать — а он имеет на то полное право — стало бы великим унижением для неё: нынешние законы и нравы женщине такое не прощают. Да, она сделала мне больно, но я — не стану. Пусть сама выберет. Бьёрн — так Бьёрн… Я просто сохраню свои чувства к ней — пусть уезжают вместе, от людских глаз подальше, куда хотят, и будут счастливы. Не стану мешать, как и осуждать их. А коли меня выберет… начну всё сначала, — всегда выбирая настоящие, чистые чувства, — те, что не требуют ничего взамен.

Олег не сразу вернулся домой — долго ещё бродил по окрестностям, продумывая свою беседу с Гуной. Он понимал — непростой будет разговор… — прежде всего, для него самого. Теперь он всё понимает и всё так ясно излагает, но найдёт ли нужные слова, когда увидит её?

Появление мужа напугало Гуну: видимо, боялась, что в сердцах муж выплеснет на неё свой гнев. Она робко попыталась что-то сказать, но Олег сразу остановил её:

— Подожди, дай мне сказать! Сначала — я, а потом уже ты!

— Хорошо, — покорно опустила заплаканные глаза Гуна, руки её нервно тряслись, она пыталась спрятать их за спиной, но тогда начинало колыхаться всё тело.

— Я не причиню тебе боли в ответ, — за то, что ты содеяла, — начал он, — всю жизнь я любил тебя и от чистого сердца дарил искренние чувства. Ты предала меня как мужчину, но чувства мои предать нельзя. Я решил — прощаю тебя: коли поступила так, стало быть, имеешь на то свои причины. А я… как любил, так и буду любить тебя, но — уже ничего от тебя не ожидая. Да-да, — именно так, — подтвердил Олег, видя явное замешательство жены. — Я всегда тебя любил, но и требовал любви взамен, — продолжил он. — Теперь знаю — поступал неверно… В том — моё великое заблуждение.

Потому прощаю тебя. Твоё право… и коли любишь его, уходите вместе от людского оговора. От тебя требовать ничего не стану. Считай, что мои чувства ты не предавала. И я не буду видеть здесь предательства. Видать, и моя в том вина, что ты направила свою любовь к другому… Стало быть ближе он тебе, чем я.

А если всё же любишь меня, тогда начнём всё заново… Я всё приму — любое твоё решение.

После таких речей Гуна будто онемела: слова Олега сразили её, лицо застыло в удивлении, глаза расширились, рот раскрылся… а вместо слов послышался лишь тихий стон. Никак не ожидала, что муж, с коим всю жизнь прожила, на такое способен! Он даже не спросил у неё, почему она это сделала! Не стал разбираться и выяснять отношения, — так поступают все и всегда. Волна дрожи накрыла её тело. Медленно оседая на пол, она прикрыла лицо трясущимися руками, слезы потоком хлынули из её глаз.

— Я бы хотела объяснить тебе… — всхлипывая, робко промолвила она.

— Не надобно! — мягко остановил её Олег, — ни к чему объяснения. Что сделано, то сделано. Коли сердце твоё выбрало, знать так тому и быть — нечего тут растолковывать.

— Моё сердце давно выбрало тебя! — глотая слёзы выдавила Гуна, — и я хотела сделать тебя ещё счастливее! Позволь же открыть правду… Я всегда хотела родить тебе сына, но ничего не получалось. Не могла я видеть более, как ты страдаешь изо дня в день. Я сама пошла на это… — стала уговаривать Бьёрна помочь мне…

Знал бы ты, чего стоило уговорить твоего друга, — он предан тебе, как верный пёс. Он так отругал меня, даже разговаривать не хотел об этом! Я и так, и эдак… а он — ни в какую.

«А что ты хочешь, — пыталась убедить его, — чтобы Олег смирился с тем, что никогда не будет у него сына — помощника и наследника — … чтобы друг твой лучший совсем потух и духом пал?!»

В конце концов, согласился он со мной и, скрипя сердцем, решился помочь… Ты не представляешь, насколько тот выбор тяжёл, — и для меня, и для Бьёрна — ведь для нас обоих ты — самый близкий и дорогой человек! Мы пошли на это ради тебя и надеялись оставить это втайне… Так хотелось порадовать тебя, исполнив самую заветную мечту! Прости меня, глупая я женщина! Я же люблю тебя и другого выхода не видела!