Маленькие истории о большем

А коли они так поступили… так… видать, имели на то причины. Это — их чувства, и ненавистными они не должны для меня стать!

В туманную даль вырвался надрывный крик: «Я выбираю чувства!!! Чувства моей любимой и моего друга!»

Большая птица вспорхнула с кустов и с ответным гоготом пронеслась над головой. Немой свидетель — ветер — будто ощетинился — задул, задул, шурша в кустах остролистника. Всё пришло в движение: лягушки вдруг подали голоса, послышались всплески воды в глубине туманной дымки, словно заводь проснулась от его возгласа.

Так Олег просидел на озере до самого утра, и лишь солнце взошло, погрёб к берегу. Он знал, как поступит дальше. — Предложу Гуне выбрать самой, чего она желает. Да, это можно счесть за слабость, но никто ж не заставляет оглашать сие пред всем миром. Огласить её измену и изгнать — а он имеет на то полное право — стало бы великим унижением для неё: нынешние законы и нравы женщине такое не прощают. Да, она сделала мне больно, но я — не стану. Пусть сама выберет. Бьёрн — так Бьёрн… Я просто сохраню свои чувства к ней — пусть уезжают вместе, от людских глаз подальше, куда хотят, и будут счастливы. Не стану мешать, как и осуждать их. А коли меня выберет… начну всё сначала, — всегда выбирая настоящие, чистые чувства, — те, что не требуют ничего взамен.

Олег не сразу вернулся домой — долго ещё бродил по окрестностям, продумывая свою беседу с Гуной. Он понимал — непростой будет разговор… — прежде всего, для него самого. Теперь он всё понимает и всё так ясно излагает, но найдёт ли нужные слова, когда увидит её?

Появление мужа напугало Гуну: видимо, боялась, что в сердцах муж выплеснет на неё свой гнев. Она робко попыталась что-то сказать, но Олег сразу остановил её:

— Подожди, дай мне сказать! Сначала — я, а потом уже ты!

— Хорошо, — покорно опустила заплаканные глаза Гуна, руки её нервно тряслись, она пыталась спрятать их за спиной, но тогда начинало колыхаться всё тело.

— Я не причиню тебе боли в ответ, — за то, что ты содеяла, — начал он, — всю жизнь я любил тебя и от чистого сердца дарил искренние чувства. Ты предала меня как мужчину, но чувства мои предать нельзя. Я решил — прощаю тебя: коли поступила так, стало быть, имеешь на то свои причины. А я… как любил, так и буду любить тебя, но — уже ничего от тебя не ожидая. Да-да, — именно так, — подтвердил Олег, видя явное замешательство жены. — Я всегда тебя любил, но и требовал любви взамен, — продолжил он. — Теперь знаю — поступал неверно… В том — моё великое заблуждение.

Потому прощаю тебя. Твоё право… и коли любишь его, уходите вместе от людского оговора. От тебя требовать ничего не стану. Считай, что мои чувства ты не предавала. И я не буду видеть здесь предательства. Видать, и моя в том вина, что ты направила свою любовь к другому… Стало быть ближе он тебе, чем я.

А если всё же любишь меня, тогда начнём всё заново… Я всё приму — любое твоё решение.

После таких речей Гуна будто онемела: слова Олега сразили её, лицо застыло в удивлении, глаза расширились, рот раскрылся… а вместо слов послышался лишь тихий стон. Никак не ожидала, что муж, с коим всю жизнь прожила, на такое способен! Он даже не спросил у неё, почему она это сделала! Не стал разбираться и выяснять отношения, — так поступают все и всегда. Волна дрожи накрыла её тело. Медленно оседая на пол, она прикрыла лицо трясущимися руками, слезы потоком хлынули из её глаз.

— Я бы хотела объяснить тебе… — всхлипывая, робко промолвила она.

— Не надобно! — мягко остановил её Олег, — ни к чему объяснения. Что сделано, то сделано. Коли сердце твоё выбрало, знать так тому и быть — нечего тут растолковывать.

— Моё сердце давно выбрало тебя! — глотая слёзы выдавила Гуна, — и я хотела сделать тебя ещё счастливее! Позволь же открыть правду… Я всегда хотела родить тебе сына, но ничего не получалось. Не могла я видеть более, как ты страдаешь изо дня в день. Я сама пошла на это… — стала уговаривать Бьёрна помочь мне…

Знал бы ты, чего стоило уговорить твоего друга, — он предан тебе, как верный пёс. Он так отругал меня, даже разговаривать не хотел об этом! Я и так, и эдак… а он — ни в какую.

«А что ты хочешь, — пыталась убедить его, — чтобы Олег смирился с тем, что никогда не будет у него сына — помощника и наследника — … чтобы друг твой лучший совсем потух и духом пал?!»

В конце концов, согласился он со мной и, скрипя сердцем, решился помочь… Ты не представляешь, насколько тот выбор тяжёл, — и для меня, и для Бьёрна — ведь для нас обоих ты — самый близкий и дорогой человек! Мы пошли на это ради тебя и надеялись оставить это втайне… Так хотелось порадовать тебя, исполнив самую заветную мечту! Прости меня, глупая я женщина! Я же люблю тебя и другого выхода не видела!

Жаль, что так и не смогу родить тебе сына — мы не успели даже начать то, что задумали. Всё равно не смогли бы — оба это поняли, — даже если бы ты и не появился на пороге. И уже в стыде великом собирались мы разойтись в молитвах. — Голос Гуны задрожал, она замолчала, закрыла лицо мокрыми от слёз руками.

Теперь уже Олег обомлел — потерял дар речи. Боже, ему и в голову такое не пришло бы! А то, что с болью в сердце нагородил в голове своей, просто рухнуло в один миг! Опять в душе всё перемешалось, его затрясло, комок подкатил к горлу… не выдержал бедняга и расплакался. Гуна нежно обняла мужа. Так и рыдали, обнявшись друг с другом… А потом они дарили и дарили друг другу огромную нежность… и провели страстную ночь.

Наутро Олег пошёл к Бьёрну. Едва зашёл в дом, тот так испугался: сжался весь, закрылся руками… в ожидании неминуемой смерти своей. Но Олег подошёл к нему, по-дружески обнял и сказал: «Я всё знаю»…

* * *

Прошло время. После случившегося жизнь Олега с Гуной заметно изменилась, а чувства расцвели с новой силой.

Лето подходило к концу, но никак не хотело сдаваться. Тепло разлилось повсюду, и им захотелось прогуляться вдвоём: поговорить, полюбоваться прекрасными видами. Уже вечерело, как сели они в лодку, оттолкнулись от берега и поплыли вдоль береге. Олег захотел вдруг привезти её на своё место в тихую заводь. Гуна ничего не знала о нём.

Недолго выдалось посидеть в тиши. Откуда ни возьмись вдруг стала надвигаться непогодь: тучи сгустились, а на озеро опустился густой туман. Олег спешно развернул лодку да поднажал на вёсла: с собой-то ни плаща ни накидки — случись дождь, промокнут до нитки.

Совсем недалеко отплыли, как вдруг сверху послышался громкий звук: будто что-то огромное рассекло воздух. Лодку сильно качнуло, даже слегка наклонило назад. Олег увидел, как изменилось лицо Гуны, сидевшей напротив: то была смесь испуга и удивления. Она застыла и пристально смотрела на что-то прямо позади мужа.

Олег перестал грести, развернулся назад и тоже оторопел: в шаге от него на корме лодки сидел огромный орёл! Встретив его взгляд, птица гордо приподняла крылья, вытянула вперёд шею и принялась топтался на месте, переваливаясь с ноги на ногу. Теперь орёл казался невероятно огромным: никогда прежде не приходилось им видеть так близко столь огромного орла. Он внимательно смотрел то на Олега, то — на Гуну. Те же застыли оба, боясь пошевелиться; они с изумлением наблюдали за необычным танцем незваного гостя.

А потом орёл громко и пронзительно закричал, с силой оттолкнулся от лодки, вновь сильно качнув её, и быстро скрылся в тумане. Крик огромной птицы тотчас заставил Олега вспомнить свой волшебный сон… Это же тот самый орёл! И если верить словам Хельги, он только что подал знак — возвестил о том, что Олег прошёл испытание! Его выбрали!

— Вот это да! — громко воскликнула Гуна. — Это что такое было?! — удивление и испуг смешались в её восторженных глазах.

Олег лишь пожал плечами, потом весело засмеялся, одаряя родные места невыразимым счастьем. А потом продолжил молча грести, словно ничего особенного не случилось.

Он так ничего и не ответил — лишь глядел на Гуну счастливыми глазами… Ему хотелось открыться любимой, поведать удивительную историю, но не сейчас…

— Не знаю, что и сказать, — наконец, сказал тихим голосом, — зато теперь знаю, как назову своего сына: — орёл (Арне) озера Саймаа.

Вскоре Гуна сообщила, что носит ребёнка, но Олег и так знал — у него наконец-то родится сын.

*

— Олег так гулял, так гулял, когда родился Эрни. Устроили поистине грандиозное веселье: пригласили всех, кто жил в окрестностях тех мест. И не меньше Олега веселился его друг Бьёрн.

Потом в деревню пришёл Любомир. Их радость умножилась! Отец так влился в их семью, что порою не верилось, как мог столько времени жить отдельно.

*

С тех пор прошло несколько лет. Маленький Эрни уже помогал отцу. Когда тот собирался на промысел, всегда просил взять его с собой. Олег не брал. «Подрасти маленько, сынок, — ласково приговаривал, обнимая сына». И верно, рыбный лов сетями в открытой воде — не шутки, всяко бывает. Зато по выходным отец с сыном всегда плавали в тихую заводь посидеть с удочками.

В один из летних дней отец предложил навестить могилку жены — матери Олега. Гуна поддержала, но пожелала отправиться всей семьёй: дети подросшие — путь туда и обратно им по силам.

Собрались и двинулась в поход. Мужчины несли вещи на плечах — кто сколько смог взять, — а дочь с Гуной взяли только походные мешки с едой. Двигались не спеша, с остановками. Три дня шли, но какое то было удовольствие! Останавливались в живописных местах, разбивая лагерь на ночлег. Дети бегали, играли… взрослые же, прилично уставшие, собирались вокруг костра, наслаждались красотами и обществом близких.

«И отчего раньше не приходило в голову вот так всей семьёй отправиться в поход? — думал Олег на очередном привале, пожёвывая травинку. — Есть особая радость в таком странствии, — когда все вместе идём к родным местам, отдыхая вдали от дома».

Приятный аромат еды на костре ударил в нос, будто в подтверждение. Олег приподнялся — Гуна с отцом вовсю хлопотала у очага, дети бегали неподалёку. Вспомнились вечера, когда все вместе ходили к озеру: мужики рыбачили, а Гуна с детьми отдыхали под деревом. Потом — ужин, веселье… — «Надо непременно ввести их в семейную традицию. Что ещё так сближает, как время, проведённое вместе вдали от домашних хлопот?»

На третий день пути родная деревня встретила лёгким дождиком. Решили пройтись вокруг отчего дома по окрестностям: посмотреть, вспомнить былое…

А вот и она, наконец — родимая избушка! Старая изба правым боком погрузилась в знакомый холм. Остановились. Отец бережно погладил ветку на оградке.

— А вы кто будете? — послышалось голос из-за кустов и показалась взъерошенная мальчишечья голова лет десяти. — Отца дома нету — на озере, а мамка дома стирает, — мальчик неспешно вышел навстречу.

— Да мы просто хотели посмотреть на дом: когда-то он был нашим, — ответил Олег.

— Да? — удивился мальчуган, — так проходите во двор, — он распахнул калитку и с криком «ма-ам!» помчался к дому.

Вскоре навстречу путникам вышла женщина, — моложавая, приятной внешности, в тёмном платье с накидкой на голове.

«О боже! — Олег остановился, застыл на месте. — Это же та самая женщина, — жена похитителя денег с продажи этого дома! А мальчик уже изрядно подросший».

Паренёк стоял возле угла дома и подозрительно всматривался в Олега. Женщина, приглядевшись, остановилась — на её лице отразилось недоумение вперемешку с испугом. Она хотела что-то сказать, но не смогла: от волнения лицо её покраснело, руки затряслись.

— Да вы не волнуйтесь, милая! — поспешил успокоить женщину Олег, — я не за прошлым явился: то всё — былое, давно забытое. Я и сам не ожидал увидеть вас, — в деревне и в доме, где родился и вырос. Мы тут всей семьёй решили навестить родные места. Уж простите, что свалились, будто снег на голову.

Женщина облегчённо выдохнула:

— Да полноте! Так это ваш дом?! Проходите в дом, я вас чудным напитком угощу.

— Я — Олег, это — Гуна… — он познакомил хозяйку с родными.

— Я — Ингрид, — ответила женщина спокойно, но всё ещё растерянно.

Олег подошёл к ней, взял за руку:

— Всё хорошо, Ингрид, я обиды не держу — сам был неправ тогда, ох как неправ! — Та в ответ улыбнулась, кивнула головой.

— Вот, милая, это — та семья, о которой я тебе рассказывал… ну, когда дом продали… — Олег обратился к жене.

— Да неужель! — Гуна застыла в удивлении. — Ну надо же! Как же так вышло-то?

— Вот теперь и узнаем, — Олег развернулся к отцу, взял под руку, помогая войти в дом.

Тот вовсе не понимал, о чём разговор.

Ингрид оказалась на редкость милой и гостеприимной женщиной. Парнишка с редким именем Юхо не отходил от мамки, суетился, помогал накрывать на стол.

— Как же так обернулось, что вы тут живёте? — не выдержал Олег: в его памяти будто ожил тот нелёгкий день, — день последнего испытания.

Хозяйка как раз накрыла стол и вместе с сыном присоединилась к гостям.

— Ой… — махнула рукой, словно не хотелось и вспоминать, — худшие времена для нас с Онни, мужем моим. Да-да, тем самым… — Ингрид отвела взгляд, помолчала и продолжила: — Мы втроём с сынишкой в Выборге жили, но случилась беда: дом наш долговой сгорел дотла — пришлось бежать. Уж больно жестоко от мужа долг требовали: избили, покалечили руку.

Бродили, искали место, где бы осесть. А тут сыночек родился. Тяжело родился да и потом всё болел, болел. Откуда здоровице-то будет, коли сами голодные?! Знахари, те сразу сказали — не выживет. Муж, как мог, работу искал, да где уж калеке? Потом просил на пропитание — никто не давал. Знамо дело — всюду нужда, год неурожайный.

Вот и решился мой на лиходейство. Уж отговаривала, как могла: попадёшься — как нам без тебя справляться? А тот глядит на голодных детей, да молчит. Вот и украл у вас несколько монет. — Женщина снова опустила глаза. — Лишнего, говорит не взял, только чтоб выжить.

Вскоре умер наш сыночек. Схоронили на общем кладбище. Думали тогда — всё, жизнь окончена для нас. Сели у сосны в горюшке своём. А тут человек мимо идёт — остановился, заговорил с нами, представился Йоханом. Он только что купил этот дом, а тут такие дела: избранница дала согласие выйти за него замуж, но с условием, чтобы жить в Выборге.

Хороший человек Йохан — сжалился над нами: предложил остаться в его доме да приглядывать за ним. Продавать не захотел: уж больно запал этот домик ему в душу; да и кто знает, как жизнь сложится.

Так и посчастливилось нам к его счастью пристроиться. С тех пор живём тут. Уж полюбили домик этот да места здешние. Онни тут работу нашёл — на жизнь хватает. Йохан, благодетель наш, наведывается время от времени: отдохнуть, порыбачить в этих местах… К нам тепло относится, помогает. Вот недавно был, всяких подарков привёз. Уехал довольный, как пошутил, «откормленный». Хороший человек, повезло нам с ним.

Ингрид замолчала, направила задумчивый взгляд с лёгкой улыбкой на цветастую занавеску у приоткрытой двери. Плавные движения ткани напоминали небольшие волны, убаюкивающие своей лёгкой неспешностью. К окошку прилетела серенькая птичка и давай щебетать, словно добавляя от себя к сказанному. Пощебетала, пощебетала, крылышками помахала и улетела.

Все сидели молча, совсем не хотелось говорить. Сказанное заставило задуматься о жизни, — порою такой удивительно неожиданной.

— А когда вы встретили Йохана у кладбища, в какой день? — прервал тишину Олег: его вдруг посетила знакомая мысль.

— В какой день? — Ингрид подняла глаза вверх, погрузилась в воспоминания… — Дак… накануне праздника Керри… окончания урожая. Да-да, всё верно.

— Так и знал! — Олег резко встал из-за стола и под удивлённые взгляды подошёл к окну.

Именно тогда он в тихой заводи к сущему обращался, тогда сеял ради этих людей! — Так вот как ты случаешься! И снова Хельга права оказалась в пророчествах своих: «Всё тут в сущем зарождается, всё разумно, живо, связано невидимыми нитями, и грядущее тоже из него начало берёт. Что в тебе ныне-теперь пребывает — чувства какие, — то и в грядущее зёрна посеет, то и случится с тобою иль с теми, кто близок стал. Доверишься сущему, защищён будешь!»

Гуна неслышно подошла к мужу, нежно положила руку на крепкое плечо. Не ведала она, о чём мысли его, но уже разделяла их тонким чутьём своим женским и искренней любовью.

Вечерело. Все вышли во двор. День выдался хороший, тёплый, и вечер продолжил радовать своей благодатью. Развели костёр, после чего разместились на двух больших лавках у сосны. Их когда-то сделал Любомир вместе с маленьким Олегом. Женщины о чём-то тихо разговаривали. Дети — Эрни и Юхо — перебирали в ящике старые деревянные игрушки.

Олег отошёл в сторонку, к оградке. Ощущение прикосновения к сущему не отпускало, будоражило своей глубиной и необычностью. То детство вспоминалось, когда на холмик и лес вдали глядел, то мысли о пережитом в тихой заводи возвращались… — Всё то непостижимо, так чего маяться, чего голову ломать? — говорил сам себе. — Поди, всю жизнь теперь тайну сию мне разгадывать.

«Глянь, какой медведь!» — послышался голос Эрни. — «Где?» — Юхо подошёл к склонившемуся над ящиком приятелю, случайно толкнув его. Эрни не удержался, повалился на бок, громко смеясь.

Олег с улыбкой наблюдал за детворой. «Юхо, да ты сам как медведь!» — Ингрид, сидевшая рядом, встала, помогла мальчику подняться. Тот продолжил копошиться в ящике, а Ингрид застыла вдруг, будто увидела нечто неожиданное. Стоя рядом, она неотрывно смотрела на Эрни. В её глазах читался испуг, руки нервно перебирали подол платья, рот раскрылся… «О боже!» — прошептали губы, но тут же были прикрыты дрожащей ладонью.

— Что стряслось? Тебе плохо? — забеспокоилась Гуна.

Но та лишь мотала головой. Из её глаз полились слёзы, учащённое дыхание перешло в надрывный плачь.

— Да что стряслось? — Гуна вскочила, налила в чарку воды, подсела к Ингрид, обняла за плечи.

Дети оставили ящик. Испуганный Юхо подбежал к матери, схватил за руки, принялся успокаивать: «Мамочка, миленькая, что случилось?».

Олег подошёл поближе, склонился над женщинами в готовности помочь.

Наконец, Ингрид успокоилась. Она продолжала смотреть на Эрни. Этот пристальный взгляд и неожиданные чувства женщины привели мальца в растерянность — он испуганно смотрел то на маму, то на Ингрид, ничего не понимая.

Наконец, Ингрид подняла голову, виновато посмотрела на Олега, на Гуну:

— Простите меня, дуру! — в её дрожащем голосе всё ещё чувствовалось сильное волнение. — Ваш Эрни… он… он… — женщина тяжело вздохнула, не находя слов. — Это невероятно, но он… как будто мой умерший Ёххо, — женщина снова всхлипнула, но быстро совладала с собой, продолжив: — У Эрни на шее слева такое же родимое пятно в виде бабочки! Как это возможно?! А я-то не пойму, что со мной! Сердцем чую — это — он, мой Ёххо… пришёл спустя столько времени!

Гунна привстала от изумления, хотела было что-то сказать, но, не найдя слов, снова села на лавку.

Вот оно, сущее! — Олег отвернулся от женщин, отошёл в сторонку, чтобы скрыть то, что было на его лицо. — Вот они слова Хельги о том, кто выберет меня! Неужели все так удивительно устроено в этом дивном мире?! Живёшь вот так — ничего кроме забот текущих не видишь! А оно… вона как!

Олег извинился перед женщинами: оставил их, сославшись на нужду. Долго ходил по пролеску по своим детским тропкам — не мог отдышаться от нахлынувших чувств и мыслей. Ещё одна загадка, которой не найти объяснения! Зато теперь он не сомневался, что мир сей полон загадок, уму непостижимых, — удивительный, непознанный, необъятный, живой… И как река начало берёт от малого источника, так и жизнь наша — в нас самих начинается, в глубинах неведомых… и в грядущее уходит… От нас, от наших состояний в настоящем всё зарождается и воплощается в грядущем!

Потом пришёл домой Онни… Затем — совместный поход на кладбище, тёплый поминальный ужин… Две семьи сдружились, пообещали встречаться, навещать друг друга.

Кто бы мог знать, что всё вот так случится?

Только Великое Сущее, Великое Настоящее, — Живое и непостижимое! Следует верить ему, доверять, жить в нём, не забывая о других… и всё случится!

Вдох грядущего

Уж третий год пошёл, как Эрн жил в глуши с таинственным шаманом…

К середине осени дедушка Мо и Эрн решили сходить на горную гряду — к востоку от их лесной избушки. На гряде росла очень редкая целебная травка, которую Мо ласково называл светёлкой, бережно собирал, сушил особым образом, а потом относил людям в далёкое племя кайчей. Для народа племени он был шаманом. Собирать травку следовало до первых снегов.

Путь к каменной гряде должен был занять несколько дней.

В первый день шли через разросшиеся кустарники — так короче, — но приходилось то и дело работать длинными изогнутыми ножами-кусторезами. К вечеру изрядно устали — на опушке леса устроили привал.

— Главное — успеть вернуться до первых снегов, — с облегчением выдохнул дедушка, снимая тяжёлый походный мешок со спины, — иначе светёлка сбросит свою силу в землю.

— А почему светёлка? — обратился воин; он уже лежал на куче хвороста, устремив взгляд в быстро темнеющее небо. — И от какой хвори эта травка помогает?

— Светёлка от хвори не избавляет. — Мо устало зевнул.

— А на кой она тогда нужна?! Да ещё такая редкая! Тебя послушать, так её пойди найди ещё! — Воин приподнялся на локте. — Костёр будем разводить, али так поужинаем? Что-то я совсем выдохся. И в голове шумит маленько, да нога опять разболелась: всё никак не заживёт.

— Давай не будем, коли так. — Дедушка полез в свой мешок. — Вот моей особой наливочки на травках выпьем да орехами с сушёной рыбкой закусим.

После лёгкого перекуса друзья увалились на загодя разложенный возле рослого дуба хворост.

Почти полная луна лениво выплыла из-за макушек темнеющих деревьев. Безоблачное небо предвещало тихую светлую ночь. Вскоре из леса потянуло ночной прохладой и сыростью — тёплые шкуры пришлись как нельзя кстати.

— Хм, а спать-то и не хочется вовсе! — нарушил тишину восторженный возглас Эрна, — и голова ясная, и нога не болит — хоть вставай и — в путь! Неужто от твоей хитрой наливки силушка пришла?!

— Вот и ответ тебе на вопрос о травке, кою собирать идём, — хихикнул дедушка, — верно говоришь: на светёлочке настоена.

— Вот те раз! — шея воина вытянулась, в глазах — удивление вперемешку с восторгом. — Всего травка-то, а так голову проясняет, боль унимает да сил придаёт!

— Ага, — снова захихикал Мо, — не всякую хворь травкой вылечишь… а вот светлая голова порой куда важнее в таком случае.

— Ну-у-у коль болезнь неизлечима — на кой тут светлая голова? Всё одно конец пришёл.

— Да не скажи, не скажи… — Мо переместился спиной к дереву, в свете луны его прищур глаз казался особенно таинственным, — порой светлые мысли — единственное, что необходимо для излечения от страшной хвори. Вот тут светёлка и незаменима будет. Излечение, знаешь ли, — оно всегда рядом с нами, какой бы недуг не накрыл своим тёмным покрывалом.

— Хм… — озадаченно буркнул Эрн.

— И таких случаев знаю немало.

— Не поведаешь? — почти упрашивая обратился воин. — От историй твоих всё внутри переворачивается и всё вокруг иначе видится.

Мо вскинул голову вверх, его взгляд устремился на полную луну. Казалось, та столь тяжела, что еле-еле поднимается на лесом, неторопливо рассеивая жёлто-голубой свет.

Эрн поспешно умостился поудобнее в ожидании очередного дедушкиного рассказа.

* * *

— Как-то отец Михаил — монах-странник — поведал мне одну преинтереснейшую историю, когда по Руси с ним ходили, — тихим голосом начал дедушка. — Когда-то он вот так же, как я нынче, дивными историями со мной делился.

Так вот… Михаил в родном доме, что недалеко от Веси Ëгоновой (ныне Весьегонск) добрых людей приютил — Василия и жену его Прасковью, — из соседних ярославских земель пришлых. Сам Михаил в монастырь решил уйти, вот и оставил им дом, чтоб было кому приглядеть.

Так вот, — продолжил Мо, — Василий тот прежде видным держателем земель был. Не то наследник боярина знатного, не то князь поместный… ⎯ уж не припомню теперь: много воды утекло с тех пор. Да и сам Василий о том дюже не сказывал, сам поймёшь, отчего. Одно скажу ⎯ человеком был весьма известным и богатым в своих местах, а потом взял да и оставил всё!