Фьорелла. Закон любви. Часть 2

— Ваша светлость, — поспешно заговорила она, — смею надеяться, что вы не станете этого делать. Во-первых, мне очень хочется осуществить задуманное. Я искренне считаю, что подобное паломничество хотя бы раз в жизни должен совершить каждый неаполитанец.

Она перевела дыхание и продолжила, уже увереннее:

— Во-вторых, я путешествую не одна, а в компании почтенной синьоры. Вы увидели меня в одиночестве лишь потому, что она, по независящей от меня причине, немного отстала в дороге. Но, уверяю вас, эта уважаемая матрона прибудет в Нолу с минуты на минуту.

Фьорелла почувствовала, как слова сами складываются в стройную, почти правдоподобную легенду.

— А в-третьих… я планирую вернуться в Неаполь в ближайшие дни. Уже сегодня к вечеру мы с моей спутницей будем в Монтеверджине. Завтра во второй половине дня отправимся в обратный путь. Признаюсь честно, на месте возможных недоброжелателей я поостереглась бы связываться с синьорой Палумбо. В Неаполе не зря говорят: «С женщиной, у которой язык быстрее мыслей, а нрав острее стального клинка, даже злодеи предпочтут разойтись миром».

Она позволила себе едва заметную улыбку и добавила, вспоминая еще одну семейную шутку:

— Мой покойный батюшка любил приговаривать на сей счет: «Сердитая неаполитанка — как Везувий: сначала дымит, а потом уже и спасаться поздно».

Шутка пришлась по душе герцогу ди Новоли. Он громко расхохотался, не скрывая удовольствия, и даже хлопнул пару раз в ладоши:

— Браво! Очень метко сказано.

— Аделина, дорогая, — вмешалась маркиза Гаргалло, с легкой улыбкой глядя на герцогиню, — думаю, в компании такой дамы юной синьорине и впрямь мало что может грозить. Вашему мягкому, доброму и заботливому сердцу не стоит беспокоиться о судьбе этой девушки.

Герцогиня ди Новоли задумалась. Несколько долгих мгновений она молчала, разглядывая Фьореллу испытующим взглядом, словно взвешивая все «за» и «против». Фьора уже была уверена, что ее всё же усадят в карету силой, как вдруг вмешательство герцога решило исход дела.

— Ma Chère[284][282], — произнес он с нарочитой небрежностью, обращаясь к жене, — вы, верно, забыли, что мы обещали принцу Орсини захватить с собой в Неаполь его свекровь из Ачерры. Нам попросту некуда будет эту девочку посадить.

Весомый довод оказался решающим. Прощаясь с Фьореллой, герцогиня взяла с нее слово, что та будет предельно осторожна и, вернувшись в Неаполь, не откладывая дела до греческих календ[285][283], нанесет вместе со своим опекуном и его супругой визит в палаццо ди Новоли.

Фьорелле пришлось пообещать то, чего делать вовсе не намеревалась. Раскланявшись с аристократами, она поспешила в остерию. Лишь когда тяжелая дверь за ее спиной закрылась, девушка позволила себе перевести дыхание и впервые за весь разговор почувствовала, как сильно дрожат колени.

Фьора почти бегом прошла в туалетную комнату и первым делом склонилась над умывальным тазиком. Плеснув в него холодной воды из стоявшего рядом кувшина, она мельком глянула в мутноватое зеркало над ним. Из отражения смотрела непривычно бледная девушка: зрачки были расширены от испуга, а выражение лица — сильно встревожено. Она явно еще не успела оправиться от пережитого.

Холодная вода обожгла кожу, заставив сердце биться ровнее. Фьора умылась, тщательно вымыла руки, задержалась на миг, опираясь ладонями о край тазика, и лишь потом выпрямилась. Когда она вернулась в едальный зал, запахи не вызвали прежнего аппетита. Испытанное напряжение притупило голод, поэтому за завтраком девушка едва прикоснулась к пище.

Она съела лишь ломоть сладкой фокаччи с золотистой корочкой, пропитанной ароматом лимонной цедры и горького апельсина. Фьора медленно макала ее в темное, густое мосто котто[286][284], которое тянулось за лепешкой вязкой, почти черной нитью. В качестве питья ей подали сильно разбавленное и слегка подогретое красное вино, смягченное ложкой меда; оно согревало горло, но не пьянило, как и полагалось в дороге.

Хозяин остерии, приметив, что гостья собирается в путь, добавил к завтраку небольшую плетенку с постными таралли[287][285] — сухими, хрусткими крендельками с семенами фенхеля и крупинками черного перца. Недолго думая, Фьорелла вынула носовой платок, аккуратно сложила в него горсть пикантной выпечки, завязала ткань узлом и спрятала в свою бизаччу. В дороге такая снедь могла оказаться дороже золота.

Покидая остерию, она невольно замедлила шаг. Прежде чем выйти на улицу, нужно было убедиться, что герцогиня ди Новоли с супругом и подругой уже покинули город. Герцогской кареты и вправду нигде не было видно — ни у палаццо Орсини, ни в ближайших переулках.

Зато случилась иная напасть. Небо, еще недавно лишь пасмурное, вдруг затянуло тяжелым ватным одеялом из черных туч, и они обрушились на землю мелким, въедливым, моросящим дождем, от которого одежда быстро отсыревала, а камни мостовой начинали скользить под ногами.

Фьорелла сразу поняла, что одна лишь мантелла с капюшоном в такую погоду не спасет. Поплотнее запахнув полы накидки, она свернула к рыночной площади и зашла в модные лавки, тянувшиеся вдоль рядов. Там, после недолгих раздумий, девушка прикупила каппелло-алла-калаш[288][286] — складной дорожный капор на жестком каркасе, недавно вошедший в моду при неаполитанском дворе. Он выглядел довольно забавно, но обещал уберечь голову от дождя и ветра.

В торговых рядах Фьора прикупила также небольшой букетик искусственных фиалок из воска, фиолетового шелка и зеленой бумаги, нанизанных на медную проволоку так искусно, что казались совершенно живыми. Такие букетики поздней осенью и зимой паломники подносили Мамме Скьявоне.

На выходе с шумной Пьяцца-Меркато взгляд Фьореллы зацепился за благородный блеск на прилавке медника. Это была боррачча[289][287] из полированного олова — надежная, увесистая и удобная вещь, подобающая любому паломнику, идущему долгой дорогой к святыне. Округлая, слегка сплюснутая форма приятно ложилась в ладонь. Кожаный ремешок через плечо и плотно пригнанная дубовая пробка выдавали дорогую, добротную работу. Не раздумывая долго, Фьора расплатилась за нее и тут же, на площади, подошла к небольшой фонтанелле[290][288], чтобы наполнить фляжку холодной питьевой водой.

Она еще не успела отойти, как рядом возник щуплый паренек лет тринадцати или четырнадцати, в короткой куртке, промокшей от дождя. С плутоватой улыбкой он поклонился и заговорил:

— Не желает ли синьорина доехать до Баяно[291][289] на моем ослике?

Фьорелла остановилась, окидывая его внимательным взглядом. Парнишка, заметив колебание, поспешил продолжить:

— Я ведь правильно понимаю: вы в Сантуарио ди Монтеверджине идете?

Фьора молча кивнула.

— Пешком туда из Нолы часов семь, а то и восемь топать, — сказал он, разводя руками. — Поберегите свои ножки. Доедете до Баяно на моем ослике — это минус два часа пути. В горах, конечно, пешим ходом придется идти, а пока есть возможность проехаться верхом… — он усмехнулся. — Я бы на вашем месте не отказывался. Всего двадцать пять грано — и никаких забот.

Фьорелла задумалась, подняла глаза к низкому, свинцовому небу, которое не сулило скорого прояснения, и наконец кивнула.

Ослик оказался впряженным в небольшую тележку, в которой стояли фиаски[292][290] с вином и корзины с забитой на продажу домашней птицей. С помощью паренька Фьора взобралась на седло, притороченное на спине брыкливого животного. Почувствовав на себе седока, осел фыркнул и переступил с ноги на ногу. Погонщик взял поводок, и таким манером, под мелким дождем они покинули шумную рыночную площадь и направились в сторону Баяно, которое приближало Фьореллу к цели паломничества.

Когда они покинули город, взгляд девушки примагнитился к ломанным контурам черных гор на горизонте, что дерганным зигзагом расчерчивали гнетущее осеннее небо. Эти горы были сплошь покрыты каменными дубами, которые в летнюю пору дарят каждому страннику желанную и так ценимую Вергилием[293][291] frigus opacum[294][292].

Сейчас же они выглядели не столь притягательно. Их темно-зеленая листва, словно обожженная холодным дыханием гор, теперь побурела, в ней всё чаще проглядывали темные, искривленные, узловатые ветви. И именно под кронами этих недобрых великанов Фьорелле вскорости предстоял не один час пути.

Ослик постукивал копытами по брусчатке, и этот однообразный звук странным образом успокаивал Фьору. Под мерное цоканье и тряску тележки тревожные мысли, связанные с недавней нежеланной встречей, постепенно выветрились из головы девушки. Фьорелла огляделась.

Они двигались по равнинной части Терра-ди-Лаворо, постепенно поднимаясь от пологих холмов к суровым предгорьям Апеннин. Это была земля пастухов, и потому то тут, то там на склонах и в низинах виднелись стада коз и овец — светлые пятна на темной, каменистой почве.

Склоны вокруг, испещренные глубокими трещинами, словно морщины на лице древнего божества, были покрыты скудной, но упрямо живучей растительностью. Летом здесь, среди выжженных солнцем гор, поднимаются дикие травы: горький тимьян, душистый розмарин, полынь с ее резким, терпким запахом, дикий шалфей и майоран. Эти травы составляют основу рациона коз и овец, чьи тонкие, жилистые ноги с удивительной ловкостью находят опору на каждом выступе и камне.

Их молоко, впитавшее в себя горьковатый вкус земли, солнца и ветра, становится простым, но сытным сыром — твердым, соленым, с узнаваемым привкусом здешней растительности.

Такими же, как и он, были и сами пастухи. Крепкие, выносливые, вскормленные соками этой суровой земли и медом полевых цветов, они были ее детьми, а она — их единственной кормилицей, строгой и щедрой одновременно: той, что не балует, но никогда не оставляет без куска хлеба того, кто умеет не покладая рук трудиться.

То здесь, то там встречались маленькие деревеньки, разбросанные на изломанных склонах холмов. Кое-где белели церквушки, либо высились монастырские стены, окруженные мягкой сероватой зеленью оливковых рощ. Встречавшиеся у дороги казоне[295][293] по преимуществу были небольшими сыроварнями.

Паренек, шагавший рядом с осликом, вполголоса бубнил себе под нос обрывки песен — то пастушьих, то городских, перемежая слова бессмысленным мычанием. Его негромкое, однообразное бормотание грело слух, и Фьора ловила себя на том, что улыбается.

В разговоры провожатый не пускался, вопросов не задавал, и за это она была ему искренне благодарна. Фьорелла привыкла быть вещью в себе: чужое, непрошенное внимание быстро утомляло ее и заставляло держаться настороже.

Дорога вскоре показала свой норов. После недавних проливных дождей мощеный тракт местами просел и был изрыт глубокими колеями. Кое-где он и вовсе превратился в разлившееся чикотто[296][294]. Там, где вода смыла камни и обнажила вязкую глину, приходилось съезжать на обочину. Ослик осторожно переставлял копыта, а тележку с бутылями и корзинами трясло так, что пару раз парнишка подбирал с земли вывалившиеся тушки птиц. Колеса скрипели, грязь чавкала под ними, но, несмотря на все неудобства, время летело незаметно — мерный шаг животного и моросящий дождь убаюкивали.

На подступах к Баяно, у самой границы между Терра-ди-Лаворо и Принчипато Ультра[297][295], путь им преградила баронская застава[298][296]. Невысокий шлагбаум, сторожка с навесом и несколько вооруженных людей — типичный пункт сбора педаджо, дорожной пошлины за пользование мощеным трактом и вход в горную зону. Таможенники осматривали повозки, проверяли мешки и корзины, прикидывая взглядом, с кого и сколько можно взять. Фьора без лишних слов отсчитала восемь грано — за себя, паренька и ослика. Взамен выдали грубую бумажную квитанцию с печатью, которую следовало беречь: без нее на следующей заставе могли не только оштрафовать, но и задержать.

Объезжая Баяно по краю, они несколько раз столкнулись с наемниками из швейцарской гвардии, состоявшими на службе у местного барона. Швейцарцы были легко узнаваемы по их классическим длиннополым алым мундирам с контрастными синими лацканами, густо украшенными белой тесьмой, и черным треуголкам с кокардой. Фьорелла видела таких в Неаполе и знала им цену. Высокие, широкоплечие, с одинаково спокойными, холодными лицами, они держались уверенно и замкнуто. Эти солдаты внушали страх и неаполитанскому войску, и простому люду. Хорошо обученные, спаянные жесткой дисциплиной, они не были связаны ни родством, ни местными привычками. Их считали чужаками, иноземцами, и потому не любили — но именно поэтому с ними редко решались спорить. Фьора, встречаясь с ними взглядами, всегда опускала глаза.

У границ земель аббатства Монтеверджине девушка распрощалась с парнишкой. Тот ловко запрыгнул на ослика, пожелал ей счастливого пути и, не мешкая, направил животное собственно в Баяно.

Дальше Фьорелле предстояло идти пешком. На землях обители Монтеверджине привычный сбор дорожных пошлин принимал иной облик: вместо баронского педаджо взимали обязательный вклад на содержание крутого, изматывающего подъема. С каждого пешего паломника брали по одному грано.

Сунув монету сборщику, Фьорелла надела поверх туфелек галоше и ступила на каменистую тропу, именуемую Виа Сакре — Священный путь. Дорога сразу пошла вверх, сузившись и оголив свой суровый характер. Это была не дорога даже, а тропка шага в два, иногда в три шириною, весьма извилистая, бугристая и огороженная с обеих сторон низенькой каменной кладкой.

Фьора находилась у подножия горной гряды, столь впечатляюще красивой, столь пронизанной традициями и романтикой, что сердце ее, как и сердце любого паломника, должно было взволнованно трепетать от предчувствия встречи с Мадонной ди Монтеверджине. Однако оно упорно молчало. Фьорелле казалось, что из-за всех своих бед оно разучилось чувствовать поэтику подобных мест. Девушка глубже втянула воздух, плотнее запахнула мантеллу и двинулась навстречу испытанию, ради которого и пустилась в этот путь.

Моросящий дождь не прекращался. Казалось, мастеровые небесной гвоздарни[299][297], пригвоздили огромную тучу над этой местностью навечно, ибо она, кажется вовсе не собиралась двигаться с места, зависнув тут и поливая все окрестности противным холодным дождем.

Мантелла и верхняя юбка намокли и потяжелели. На плечи и спину заметно давило. Идти в гору было непросто.

Эти места казались Фьорелле безлюдными, однако вскоре на дороге встретилась полуразвалившаяся хижина. Ее стены были увешаны фестонами пожухлого плюща и дикого винограда, а у входа, под низким навесом, сидела исхудавшая женщина с неприятным, изможденным лицом. На коленях она держала грязного ребенка в таком же рваном тряпье и медленно, сосредоточенно перебирала его спутанные, будто никогда не знавшие гребня грязные волосы, выискивая и давя многочисленную живность.

Чуть выше по дороге показались развалины какого-то строения, по очертаниям напоминавшего монастырь. Его потемневшие стены обрамляли густые, одичавшие заросли кустарника. Пожухлая сорная растительность, пробиваясь сквозь медово-золотистую каменную кладку надгробий, стекала с крыш и карнизов, словно природа постепенно возвращала себе то, что когда-то было отнято у нее человеком.

Осенний ветер едва шевелил ветви и сухие стебли, и в этом безмолвии слышался лишь тихий, печальный шепот побуревшей листвы, по которой негромко постукивали мелкие дождевые капли. Тишина была столь глубокой, что различался легкий, скользящий шелест стенных ящериц, еще не ушедших в спячку, торопливых и пугливых, беспрестанно снующих по холодным камням развалин.

Спустя час — а может, и чуть больше — в глубине леса, на небольшой поляне, стиснутой плотным сплетением стволов и ветвей, Фьорелла неожиданно наткнулась на двух дровосеков. Вокруг них, точно крепостные стены, возвышались аккуратно сложенные штабеля хвороста. Воздух был густо пропитан терпким, свежим ароматом смолы и только что срубленной древесины.

У обочины лесной дороги весело потрескивал костер, выбрасывая в серое небо тонкие, почти невидимые струйки дыма. Высокие, крепкие, загорелые мужчины с натугой навьючивали охапки веток на спины мулов. Время от времени по округе разносился мелодичный перезвон колокольчиков, прикрепленных к упряжи. Животные вздрагивали от внезапных шорохов, вскидывали головы, и тогда начинали перекликаться обережные медные амулеты — блестящие пластинки, подвески и бубенчики, призванные отгонять злых духов. Сталкиваясь, они рождали чистую, удивительно живую мелодию, внося в суровую рабочую тишину леса странную, почти радостную ноту.

На следующей поляне, под сенью пышно разросшейся лещины, Фьорелла заметила камышовый шалаш, вокруг которого в траве спали овцы. Из него почти сразу выбрался пастух — бледный, истощенный, больше похожий на тень оска[300][298], оплакивающего разоренные могилы своего народа. Он нахмурил густые брови и отрывисто бросил:

— Подай милостыню.

Глядя на его суровое лицо и суковатую дубину в руке, Фьорелла не смогла понять, была ли это просьба или скрытая угроза. Она не стала искушать судьбу, сунула руку в бизаччу и протянула ему узелок с таралли. «Спасибо» пастуха заменило жалобное блеяние овец.

Спустя еще час тропа вывела ее к лощине. Крутые склоны оврага были устланы коричневым ковром опавших листьев, сквозь который проступали набухшие почки вечнозеленого кустарника. По дну бежал быстрый, холодный поток, и через него был перекинут низкий каменный мост, потемневший от времени и сырости. Здесь дорога расходилась.

Одна ее ветвь, узкая и бугристая, поднималась к лесной поляне, где среди пожухлой травы прятались бледно-розовые цикламены, а кое-где, словно забытые весной, раскрывались лиловые чаши поздних крокусов. Меж камней тянулись темные кусты можжевельника, а земляничное дерево всё еще удерживало на ветвях красные плоды. Другая дорога — шире, лучше утоптанная — слегка спускалась вниз и терялась в глубокой тени леса. Ее-то Фьорелла и выбрала.

На этом отрезке пути к девушке прибилась немолодая женщина — блеклая, словно выцветшая, с погасшим взглядом. Существо странное и бессловесное. За всё время, что шла рядом, та не проронила ни слова. Фьорелла так и не поняла, откуда незнакомка взялась и в какой миг оказалась поблизости. Просто вдруг стала рядом идти по дороге — не отставая и не забегая вперед. Лишь изредка она бросала косые, скользящие взгляды, и, если Фьорелла в момент утоления жажды из фляжки украдкой ловила их, незнакомка едва заметно улыбалась. Эта улыбка, впрочем, ничуть не украшала невзрачное, лишенное выражения лицо, а скорее делала его еще более странным и загадочным.

Рядом с молчаливой спутницей Фьора, должно быть, прошла еще около часа. Дождь постепенно стих, но пронизывающая сырость по-прежнему висела в воздухе, липла к коже и пробирала до костей. Фьорелла размышляла, где удастся обсушить юбку и мантеллу, когда вдруг заметила, что снова идет одна. Незнакомка исчезла так же внезапно, как и появилась.

Фьора остановилась и обернулась. Пустая дорога тянулась назад, теряясь между темных стволов. Ей даже пришла в голову нелепая мысль: а была ли та женщина на самом деле? Может, сумеречный лес умеет насылать бестелесные видения, рожденные усталостью и сыростью?

От этой мысли по телу пробежала волна колкого холода. Впрочем, возможно, это был всего лишь порыв ветра, скользнувший по промокшей до нитки спине. Уже смеркалось, и в темном лесу стало особенно неуютно, тревожно и глухо. Фьорелла невольно прибавила шаг.

Тропа, уходившая вглубь густого, сомкнутого леса, словно была придумана для разбоя. Всё в ней благоволило дурному ремеслу: теснота, крутые изгибы, низко нависшие ветви, влажная земля, заглушающая шаги. Здесь легко было подстеречь одинокого путника. Сладким утешением могла стать эта дорога для мужчин из близлежащих деревень — тех, в ком дух авантюризма, жажда легкой наживы и крови давно уже плещутся через край.

То ли Фьора оказалась права в своих мрачных предположениях, то ли сама их сила призвала беду, но очень скоро на развилке ей преградил путь молодой мужчина. Фьорелла не поняла, откуда он взялся: вышел ли из-за ближайшего дерева или попросту свалился с неба, как внезапная божья кара.

Лицо у него было смуглое, ничуть не истощенное. Черные, блестящие, кудрявые волосы плотной шапкой облегали голову. Короткая, густая борода курчавилась так же, как и волосы. Маленькие, пронзительные глаза смотрели внимательно и холодно. Всё это могло бы принадлежать вполне безобидному горожанину. Настораживала лишь одежда — и то, как незнакомец ее носил.

Коричневая плисовая куртка, щедро усыпанная серебряными пуговицами, была наброшена поверх сорочки, распахнутой на груди. Из разреза воротника виднелась широкая, темная, мохнатая грудь. Короткая, дюжая шея была небрежно перехвачена красным шелковым платком. Синие суконные штаны, доходившие до колен, стягивал широкий алый пояс. Икры, туго обмотанные выбеленной холстиной, были тщательно перевязаны шнурками. На ступнях — грубые кожаные обутки, похожие на те, что в северных землях зовут чоче[301][299]. Такие обычно носят все горцы. На плечи был накинут длинный, изрядно поношенный плащ кирпичного цвета, потемневший от дождей и времени.

Завершал этот наряд остроконечный широкий головной убор, обвитый цветными шелковыми лентами, теперь промокшими и смешно повисшими вдоль тульи. За поясом торчал нож. В руке незнакомец держал длинный фучиле[302][300] — легкое кремневое ружье местной работы, без штыка, привычное для горных дорог Кампании. Он опирался на него так спокойно, словно это был всего лишь пастуший посох.

Фьорелле стало жутковато, но девушка тут же одернула себя. Может, она и глупая овца — зато теперь овца бесстрашная. Бояться ей больше было нечего: всё самое страшное в жизни уже произошло. Собрав остатки храбрости в дрожащий комок, Фьора осмелилась спросить у мужчины, как с этой развилки выйти на нужную дорогу.

Мужчина с минуту молчал, разглядывая ее с ног до головы — неторопливо, оценивающе, словно товар на рынке. Потом всё-таки указал направление и протянул к ней свободную руку ладонью вверх. За вознаграждением?

Нахмуренная бровь и небрежно удерживаемое ружье делали эту его «покорнейшую» просьбу весьма подозрительной. Фьорелла решила не искушать ни судьбу, ни его честность видом кошелька. Однако незнакомец не тронулся с места и всё так же терпеливо и настойчиво удерживал протянутую ладонь.

Ей не оставалось ничего другого. С замиранием сердца она сняла с безымянного пальца золотое кольцо, надетое его светлостью князем, и вложила его в мозолистую ладонь.

Получив плату за услугу, которая явно того не стоила, мужчина мгновенно переменился в лице. Он усмехнулся, подбросил кольцо на ладони и сунул его в карман штанов.

Фьорелла выдохнула и поспешила по указанной дороге. Но почти сразу вновь напряглась: за спиной раздался шорох шагов. Она ускорилась. Шаги ускорились тоже. Тогда Фьорелла, охваченная паникой, бросилась бежать.

Мужчина с легкостью догнал ее и вновь заступил дорогу. Фьору с головы до ног накрыла волна холодных, кусачих мурашек.

— Не стоит меня бояться, красавица, — проговорил он почти ласково. — Твоя плата была щедра, потому я решил проводить тебя. Не дело такой красотке шляться по здешним горным дорогам одной. Я не разбойник — всего лишь кампиере[303][301]. А ты… — он прищурился и усмехнулся, — ты еще успеешь стать мильо[304][302] для прожорливых червей.

Фьорелла подумала: «Похоже, выбора мне не предоставят». Она ничего не ответила мужчине, лишь кивнула согласно.

Они шли рядом по узкой лесной дороге, и провожатый не спешил заговаривать. Он лишь изредка косился на нее, кривя губы в странной, трудно читаемой улыбке.

Поначалу Фьора держалась настороженно, вслушиваясь в каждый шорох и ожидая подвоха. Но шаги мужчины были уверенными, ровными, и со временем тревога начала отступать, уступая место усталому спокойствию.

Когда же лес окончательно сгустился, и сумерки стали почти осязаемыми, Фьора вдруг подумала, что этого молчаливого человека послала ей в спутники сама Мадонна. Лучшего защитника и охранника и придумать было бы трудно.

Спустя около полутора часов пути деревья расступились, и перед ними возникло двухэтажное каменное строение с потемневшими от времени стенами и вывеской «Оспицио-дель-Пеллегрини»[305][303] — «Приют Паломников». Это место предназначалось для тех, кто приходил к санктуарию поздно вечером и нуждался в ночлеге, простой пище и заботе, которую бенедиктинские монахи почитали своей обязанностью.

Провожатый завел девушку внутрь. В полумраке коридора его голос гулко разнесся под сводами: