Фьорелла. Закон любви. Часть 2

— Ты слыхала про несчастье с молодыми англичанами, произошедшее совсем недавно?

Фьорелла мотнула головой.

— Нет, синьора… Я ничего не знаю об этом. И что же с ними приключилось?

Старушка тяжело вздохнула, перекрестилась и, поудобнее устроившись на сиденье, приготовилась поведать спутнице историю, которая, и это было заметно, потрясла ее саму.

— Так вот слушай. Молодые они были, англичане. Он — красавец, щеголь, весь как с картинки: перчатки белые, пуговицы золотые, сапоги блестят, всё подряд отзеркаливают. А она… ох, Господи, — ангел, а не девушка. Личико светлое, волосы золотистые и модница из модниц. Только-только обвенчались они у себя в хмурой Англии, свечи еще толком не остыли, как они — сразу к нам, под наше солнце. У них-то, у знатных англичан, как заведено? Они думают, что любовь под неаполитанским небом крепче делается.

Фаустина качнула головой.

— Медовый месяц у них был. Все вокруг только и вздыхали, глядя на этих красавцев. А потом… Возвращались они как-то из Пестума[252][250]… В быстром экипаже. Слуга верный рядом.

Она понизила голос.

— И тут, на дороге, выскочили перед ними разбойники — трое ли, четверо ли, кто их разберет. Капюшоны черные, лиц не видать. Остановили экипаж, закричали: «Деньги! Украшения! Всё выкладывайте на землю, или смерть вам!»

Слуга, царство ему небесное, бросился на них, как лев… да один выстрел — и упал, как подкошенный. Без дыхания.

Фьорелла невольно прикрыла ладошкой рот.

— А молодой господин… — продолжила Фаустина, — схватился за пистолет. Сердце у него смелое было, как у льва. А жена — бедная девочка — побелела, но духом не пала. Умолять его принялась: «Отдай им всё, любовью своей заклинаю. Не связывайся с ними».

Он и сам понял — не одолеть ему злодеев этих. Наклонился, чтоб мешок с монетами из-под сиденья достать… И тут — Бог знает, что тем дьяволам в голову ударило — они вдруг выстрелили.

Старушка на миг замолчала, перекрестилась снова.

— Молодая, как только увидела нацеленный на мужа пистолет, кинулась к нему, грудью прикрыла… И обоих — один выстрел и уложил. А разбойники их деньги взяли да и сгинули.

— Святая Мадонна! — выдохнула Фьорелла.

Синьора Фаустина кивнула, будто подтверждая ее мысль.

— Вот именно, детка. Мадонна-то их и не уберегла. Сельчане выстрелы те услышали, прибежали. Нашли их — обоих в крови. Перенесли в ближайший дом у дороги. Молодая… — старушка запнулась, — она к тому времени уж на небеса вознеслась. А муж ейный еще дышал. Ранен был тяжело, но в сознании.

Фаустина покачала головой, будто представляя в голове эту сцену.

— И знаешь, о чем он всё спрашивал? Не о деньгах, не о себе. Всё про нее, любимую: «Как она? Где она? Мне бы увидеть ее…» А люди… что им было делать? Не сказали ему правды. Говорили: «Она в соседнем доме. Ей лучше. Немного поправится — и придет».

— Они… обманули его? — тихо спросила Фьорелла.

— Из жалости, — вздохнула старушка. — Из милосердия. Он всю ночь и весь день прожил с этой надеждой. Всё просил перенести его к ней, хоть на минуту, хоть одним глазком взглянуть. А к вечеру следующего дня… — она махнула рукой, — и сам богу душу отдал, так и не узнав, что его голубка уже ждет его в раю.

Фаустина медленно перекрестилась.

— Вот тебе и медовый месяц. Вот тебе и наше солнышко неаполитанское… Любовь у них была — настоящая, не спорю. Только дороги, детка, у нас очень опасные. Разбойники не щадят ни влюбленных, ни святых, ни паломников.

Она внимательно посмотрела на Фьору.

— Так что надо крепко всё обдумать, прежде чем ехать одной к Мадонне ди Монтеверджине. Молиться — дело благое. Но и голову на плечах иметь тоже надо.

Фьорелла молчала. Копыта лошадей мерно выбивали дробь по дороге. Вдруг мальчонка, всё это время с живым интересом слушавший бабушкин рассказ, воскликнул:

— Ноннелла[253][251], я чую генерала Фу[254][252]!

Фьорелла невольно повела носом. Запах и впрямь был скверный. Она огляделась: ровная королевская дорога тянулась через маремму[255][253] — заболоченную, нездоровую низину, чреватую дурным воздухом и лихорадкой.

Мальчишка сморщился и зажал нос пальцами. Чтобы отвлечь его от этой вони, Фьорелла предложила:

— Пеппино[256][254], давай сыграем в «Глаза дороги»[257][255].

Мальчик оживился, вытянул шею и тут же закрутил головой, высматривая всё вокруг.

Оставшийся путь до Ачерры в калессино только и раздавалось:

— Стадо овец — десять очков!

— Птицы на дереве — двадцать!

— Одиночный всадник — два!

— Почтовый дилижанс — пять!

— Гуси — снова десять!

— Старушка у изгороди… выигрыш!

В пылу игры мальчишка весь извертелся, и синьора Фаустина недовольно бурчала:

— Из того же дерева, что скроен мой внук, делают разве что кастаньеты, трещотки, свистульки да волчки — всё, что гремит, свистит и ни минуты покоя не знает.

Игру к тому же разнообразили вынужденные остановки у мостов, коих в этих местах было великое множество. У каждой переправы через систему искусственных водоканалов Реджи Ланьи[258][256], близ Ачерры, веттурино из уже уплаченных за проезд денег отсчитывал стоявшим там сборщикам понтатико[259][257] — обязательную пошлину за пользование мостами.

По прибытии в Ачерру Фьорелла распрощалась со своими спутниками и, по наводке синьоры Фаустины, отправилась в ближайший постоялый двор. Заведение оказалось далеко не из лучших, однако на улице уже стемнело, и Фьора не стала привередничать, остановившись там, куда привел ее путь.

С паломничеством в Монтеверджине были связаны две старинные традиции, хранившиеся скорее народной памятью, нежели церковным уставом. Первая касалась поста. Многие паломники давали обет воздержания и на время дороги отказывались от мяса, яиц и сыра, довольствуясь постной пищей и водой. Считалось, что телесная умеренность облегчает восхождение и усиливает молитву, а каждый шаг, сделанный в лишении, засчитывается как жертва, принесенная Мадонне.

Другой традиции придерживались девушки, еще не вступившие в брак. Во время подъема они останавливались у кустов дрока, росшего по склонам, и, не срывая ветвей, переплетали их заранее приготовленными цветными лентами. Затем они завязывали узел, обещая Мадонне вернуться в следующем году и развязать его вместе с женихом — если Дева Мария услышит их просьбу о суженом. Эти простые жесты — воздержание, ленты, узлы — значили не меньше, чем свечи и молитвы, ибо соединяли земные надежды с небесным заступничеством.

На постоялом дворе путникам в качестве ужина подали телячью требуху, отварную куропатку и сардины, тушенные с виноградным уксусом. Фьорелла окинула взглядом угощение и вспомнила наставления нянюшки, твердившей, что в пост вечерняя трапеза должна быть легкой. В те далекие, благостные дни постный ужин обычно состоял из печенья с орехами пинии[260][258], стакана лимонада, мармелада и тыквенных цукатов. От такого угощения Фьора не отказалась бы и теперь. Она еще не знала, станет ли завязывать узел на кусте дрока, но вот попоститься перед восхождением на Монтеверджине хотела непременно.

Однако привлекать к себе внимание хозяина постоялого двора — мужичка с редкой, клочковатой бороденкой, жесткой с виду, как кабанья щетина, — и просить подать что-нибудь постное, Фьоре не хотелось вовсе.

К тому же соседом девушки по столу оказался человек крайне неприятный. Его возраст трудно было определить: лет сорок, а может, на десяток лет меньше или больше. Лицо — бледное, с желтовато-землистым оттенком, выдающим долгую болезнь. Веки припухшие, взгляд беспокойный и раздраженный. Глаза, воспаленные, покрасневшие, с тяжелым, водянистым блеском, заметно косят.

Мужчина часто щурился, будто свет свечи на столе причинял ему физическую боль. Нижняя часть лица напоминала слепой фонарь: впалые, почти прозрачные щеки, рубленые скулы и потрескавшийся рот со следами слюнотечения — явными последствиями ртутного лечения.

От соседа исходил тяжелый, кислый запах хвори. Временами его бросало то в жар, то в холод: лоб покрывался испариной без всякой видимой причины. А еще он постоянно кашлял. Будь рядом нянюшка, она бы непременно сказала, что этот человек «испорчен внутри», ибо дурная болезнь уже вышла наружу.

Мужчина не столько ел, сколько пил, беспрестанно понося свое питье. Наконец он не выдержал и громко крикнул:

— Эй, падроне[261][259]! У тебя не найдется выпивки поприличней? То, что подал, — не благородное вино, а какое-то «смешение наций»[262][260]. Такое пойло скорее кишки разъест, чем опьянит.

Все сидевшие за столом с сочувствием покосились на Фьореллу, вынужденную делить с этим типом скамью. Сама же девушка в этот миг встретилась взглядом с дородной седовласой женщиной с удивительно добрыми, светло-карими глазами. На вид той было лет шестьдесят, не больше. Заметив взгляд Фьоры, женщина призывно махнула рукой и кивком указала на место рядом с собой.

Фьорелла лишь теперь заметила свободный стул, стоявший возле нее. Поднявшись, она пересела и, устроившись поудобнее, не забыла поблагодарить синьору за оказанную помощь.

— Не за что, милая. Такой приятной и чистенькой синьорине грех сидеть рядом с «поперчённым».

— «Поперчённым»? — удивилась Фьорелла. — Что вы имеете в виду? И простите… как мне к вам обращаться?

— Вот то-то и оно, — усмехнулась женщина. — Сразу видно: душа у тебя незамутненная, как воды Лаго-дель-Матезе[263][261]. Смотрю — сидит бедная, несчастная, точно облупленный чеснок, а вид такой, будто ножки в столярные колодки зажаты. И рядом — этот гонорейный. Мало того что косит глазами, как мешок с гвоздями, так еще и обкашливает тебя своим кладбищенским кашлем. Я уж молчу о том, что он, видно, только на самый мелкий скот[264][262] и богат. Нет, думаю, такой чистенькой и красивенькой синьорине рядом с ним сидеть — совсем не дело.

Она перевела дух и, смягчившись, добавила:

— А что до имени моего … так величают меня Серафиной Палумбо. Друзья да знакомые зовут просто — синьора Финуцца. Ты можешь звать меня так же.

Фьорелла улыбнулась и благодарно кивнула.

Узнав, что девушка держит путь в Монтеверджине, синьора Финуцца тут же подозвала осте[265][263] и велела подать Фьоре постную фриттуру[266][264] с полентой[267][265], а на сладкое — засахаренные плоды индейской смоквы[268][266]. Всё съеденное Фьорелла запила простой водой, и эта скромная трапеза показалась ей куда уместнее любого иного угощения.

Серафина Палумбо, взяв над девушкой негласное шефство, предложила Фьорелле устроиться на ночлег в той же комнате, которую с немалым трудом отвоевала у хозяина постоялого двора для себя. Фьорелла с радостью и искренней благодарностью согласилась.

— По большому счету мне этого падроне даже жаль, — сказала синьора Финуцца, стаскивая с плеч черное цендадо[269][267]. — По себе знаю, какова доля остьере. Это ведь всё равно что иметь ремесло собаки: бегаешь целый день, служишь всем подряд, а благодарности — с плевок воробья. Я это понимаю как никто другой. Когда мой покойный муж преставился, принадлежавшая его семье локанда свалилась мне на плечи. Пришлось мне, с двумя малыми детьми на руках, самой становиться локандьерой.

Фьорелла взглянула на свою соседку внимательнее. Та была из тех пышнотелых, гладкощеких немолодых женщин, коих в Неаполе за округлость форм и кажущуюся крепость, как у хорошо обожженной глазурованной посуды, частенько называли «майоликой».

Движения синьоры Финуцци были уверенными, голос — звонким и повелительным, а во взгляде сквозила привычка распоряжаться и не терпеть возражений. Эта женщина явно принадлежала к той породе неаполитанок, о которых говорят, что они «носят штаны» и держат дом в кулаке.

И всё же при всей своей властности эта синьора была, как и большинство жительниц королевства, безмерно любопытна и страстно любила поболтать о том о сем. Фьорелла убедилась в этом, когда женщина, усевшись на кровать и расправив юбки, сказала:

— Ты ведь еще не собираешься спать? Давай побалуем наши языки. Не знаю, как твоему, а моему — так точно не терпится выспросить твою историю.

Однако на последовавшие расспросы синьоры Палумбо Фьорелла отвечала скупо и с заметной неохотой. Делиться своей жизнью она не была готова даже со случайными попутчиками.

Поняв это, женщина по-доброму усмехнулась, без тени обиды:

— Мой насос, конечно, исправный, — сказала она с лукавой улыбкой, — но ты делаешь вид, будто в твоем бачке пусто. Чую, у тебя тайн больше, чем у масонов[270][268], детка. Но да ничего, завтра по пути в Нолу[271][269] я из тебя все их вытрясу.

Зато собственной жизнью синьора Палумбо поделилась охотно и без утайки. Так Фьорелла узнала, что супруг женщины погиб, пытаясь разнять поножовщину, вспыхнувшую в его локанде. Поведала синьора Финуцца и о том, что долгие годы у них с мужем не было детей. По этой самой причине она в свое время совершила паломничество в святилище Монтеверджине, где вымаливала у Мадонны дитя.

Именно там, на постоялом дворе неподалеку от святой обители, ей приснился сон, в котором Дева Мария повелела усыновить ребенка.

— Так в моей семье и появилось «дитя колеса»[272][270], — рассказывала она, понижая голос, словно вновь переживая тот миг. — Мальчонка был совсем грудничком, завернутым в дорогие пеленки. На шейке у него, на шелковой ленточке, висел золотой крестик. Хорошенький был малыш — крепенький, кареглазый, а главное — с шапкой кудрявых волос. Признаться, я прежде таких младенцев не видывала. Он пришелся по сердцу и мне, и моему мужу. А вскоре, по милости Божьей Матери, я сама понесла и через девять месяцев родила девочку. Назвали мы ее в честь Мадонны — Марией Розарио. Крестили дочку в церкви Санта-Катерина-а-Формьелло, так как именно там находится статуя Мадонны дель Розарио — сердце того прихода.

Женщина на мгновение умолкла, словно погружаясь в далекие воспоминания.

— Так они и росли вместе, с разницей всего в десять месяцев. Мой приемный сын, когда подрос, стал для младшей сестры другом и защитником.

Глаза синьоры Палумбо заискрились теплым, радостным светом.

— А теперь мой Сальваторе — главный петух[273][271] квартала Сан-Лоренцо, — сказала она с явной материнской гордостью. — Да что там Сан-Лоренцо — он и весь Пендино[274][272] под себя подмял!

Фьорелла узнала и о том, что этот самый Сальваторе, хоть и достиг возраста двадцати семи лет, к немалому огорчению матери, никак не желает жениться.

— А мне бы руки невестки вовсе не помешали бы, — вздохнула синьора Финуцца. — Сын у меня — правая рука. Раньше и дочка помогала, да как вышла замуж за бакалейщика, стала для меня что отрезанный ломоть.

Помолчав немного, женщина добавила:

— Нет, отношения у меня с дочкой добрые, спору нет, да только ее суочера[275][273] требует, чтобы она мужу в лавке помогала. Вот вся моя надежда теперь — в Сальваторе. Он парень красивый и сердцем добрый, девки всей округи на него заглядываются. А он — как тот петух: глупых кур топчет, а жениться не хочет.

Рассказала синьора Палумбо и о причине своего нынешнего паломничества в Монтеверджине. Оказалось, что ее дочь находится на сносях. Зная, какую роль Мамма Скьявона сыграла в ее судьбе, синьора Финуцца намеревалась испросить у святой помощи в родах для дочери.

Поделившись планами, женщина, не раздеваясь, улеглась на кровать и устало вытянулась.

— Всё, девонька, пора нам с тобой на боковую. Засиделась я с тобой дольше, чем курица на яйцах. Пора и клопов своей сладкой кровушкой покормить.

Фьора пожелала женщине спокойной ночи, загасила свечу и, последовав примеру соседки, тоже не стала раздеваться, о чем вскоре горько пожалела: косточки корсета не давали ни малейшего послабления, мешали вздохнуть полной грудью, расслабиться и погрузиться в сон.

Лежа в темноте, не смыкая глаз и ощущая укусы мелких кровопийц, Фьорелла вновь и вновь возвращалась мыслями к его светлости князю. Это злило ее и пугало одновременно. Она не могла понять, почему уже вторую ночь подряд его образ всплывает в памяти так настойчиво, будто навечно поселился в ее сердце.

Она бежала от Алессандро Дамиано — но унесла с собой не только страх и боль. Девушка старалась быть честной с собой. То, что его светлость сделал с ней вначале, было насилием, и память об этом не стиралась, не смягчалась ни временем, ни расстоянием, ни событиями. Но дальше всё оказалось куда сложнее и запутаннее.

Да, князь подчас был жёсток и непреклонен в своем властном праве, но в обращении с ней проявлял странную, почти болезненную бережность — и от этой противоречивости и двойственности ее чувства трещали, словно ткань на разрыв.

Она помнила, как он не отходил от ее постели, когда яд руты медленно выжигал силы из тела. Как поил с ложки, как шептал слова утешения, как боялся, что Господь заберет ее, если хоть на миг отвернется. Помнила и тот день, когда узнала, что их общего ребенка больше нет, и как он, бледный и осунувшийся, утешал ее, держа в нежных, но очень крепких и заботливых объятиях.

Фьорелла считала, что всё это не оправдывает князя. Не искупает его вины и не возвращает ей утраченную свободу. И всё же сердце, вопреки разуму, стремилось утешить его, подарить ему хотя бы толику тепла и участия, не оставлять с ощущением сердечной и душевной пустоты.

Вырвавшись из палаццо Филанджери, Фьора чувствовала не торжество, а странную потерю. Ей было жаль его светлость — не как мужа, господина и опекуна, а как человека, оставшегося наедине со своей любовью, на которую так и не смогла ответить, хоть он страстно того и желал.

Фьорелла медленно крутила на пальце золотой ободок — тот самый, что князь некогда надел ей, и всматривалась в темноту, ожидая, когда же ночь наконец сдаст свои позиции.

И вот первые серебристые отсветы хмурого ноябрьского утра проступили в единственном окне. Фьорелла поняла: пора. Она бесшумно поднялась, обулась, накинула мантеллу, взяла бизаччу с галоше и, как можно тише, стараясь не потревожить сон синьоры Палумбо, выскользнула из комнаты.

Постоялый двор еще дремал, словно сторожевой пес, не желавший пока просыпаться. На площади перед ним, к счастью, стояло то самое калессе, что привезло ее накануне вечером в Ачерру вместе с синьорой Фаустиной и ее внуком. Веттурино дремал, сидя в коляске и клюя носом. Было видно, что он терпеливо дожидается новых пассажиров.

Фьорелла окликнула его негромко. Мужчина вздрогнул, потянулся, и они быстро сторговались: он довезет ее до Нолы без всяких подсадок и лишних попутчиков. Уговор был скреплен с его стороны утвердительным кивком, с ее — звонкой монетой.

Устроившись в экипаже, Фьора поплотнее закуталась в мантеллу, словно прячась от мира и от собственных мыслей. Калессе тронулось. Под мерное цоканье копыт и жалобный скрип колес дорога потянулась вперед, серая и влажная от ночной сырости. И тогда сон, который так упорно обходил ее стороной всю ночь, наконец, словно божья милость, настиг Фьореллу.

Глава 8

Фьорелла проснулась, как от толчка — калессино остановилось, и над ней прозвучал мужской голос:

— Нола, синьорина. Приехали.

Девушка распахнула глаза и, еще не до конца вынырнув из сна, огляделась. Экипаж стоял посреди небольшой площади, довольно пустынной в этот ранний час. Возничий поднял руку и указал кнутовищем на вытянутое здание с простым, но внушительным фасадом, облицованным светлым мрамором. В цокольном этаже темнели крошечные окна со стальными закрылками, а выше — на втором и третьем этажах — раскрывались огромные застекленные проемы, нарочно созданные для того, чтобы впускать внутрь как можно больше дневного света. Портал дворца венчала ниша с конной статуей, застывшей в величественном покое.

— Палаццо Орсини[276][274]… его еще иногда Реджей[277][275] зовут, — пояснил веттурино и тут же кивнул вправо. — А вон там — Кьеза-дель-Джезу[278][276].

Фьорелла перевела взгляд в указанную сторону. Там расположился компактный храм из светлого камня: строгий фасад, треугольный фронтон и прямоугольное витражное окно по центру. Слева и справа от скромного портала в нишах возвышались фигуры святых. Сейчас они казались безмолвными стражами утренней тишины.

Возничий, воодушевленный вниманием слушательницы и явно возомнивший себя чичероне[279][277], продолжил:

— Позади нас — рыночная площадь, если понадобится что-то прикупить. А перекусить лучше всего вон там, — он указал кнутовищем в левую сторону. — Рядом с почтовой станцией — остерия[280][278] «Аль Постильоне». Место проверенное и вполне приличное.

Фьорелла окинула взглядом добротное строение и решила, что непременно последует совету веттурино. Из Ачерры она уехала, так и не позавтракав, а впереди ее ждала дальнейшая дорога, которую, судя по всему, предстояло проделать пешком. Небольшая передышка и теплая еда пришлись бы как нельзя кстати.

Поблагодарив возничего, Фьора покинула экипаж и уже направилась было в сторону остерии, когда неожиданно ее остановил женский оклик:

— Синьорина Фьорелла, вы ли это?

Сердце у девушки ухнуло вниз. Она обернулась.

Возле роскошной герцогской кареты, стоявшей у входа в палаццо Орсини, собралась небольшая группа аристократов. Фьора не обратила на нее прежде внимания, потому как оное было приковано в основном к самому дворцу. От группы дворян отделилась дама: красивая, ухоженная, в летах, одетая с безупречным вкусом. На ней был бордовый жакет полуполонез, служивший знати модной дорожной одеждой, теплая юбка из шелка того же цвета, темно-фиолетовая накидка, подбитая мехом куницы, и черная мантилья, наброшенная наподобие венецианского фаццоло[281][279]. Именно эта дама и обратилась к Фьорелле.

Ее спутники — пожилой мужчина и женщина средних лет — также обернулись, с нескрываемым вниманием разглядывая ту, которая привлекла внимание спутницы.

Фьорелла не сразу поняла, с кем именно столкнулась там, где меньше всего ожидала подобных встреч. Но уже через мгновение память услужливо сложила картину целиком. Перед ней стояла герцогиня ди Новоли с супругом, а рядом — ее приятельница, маркиза Гаргалло. Девушка видела их на суаре, устроенном последней. Это был тот самый вечер, когда по ее, Фьоры, вине вспыхнула скандальная стычка между его светлостью князем и виконтом Моразини.

Вот уж кого она меньше всего желала сейчас встретить.

На миг Фьоре захотелось сделать вид, что оклик обращен не к ней, что это всего лишь досадная ошибка. Шаг в сторону, опущенные глаза, поворот спиной — и всё обошлось бы. Но воспитание — то самое, которое родители вбивали годами, — не позволило подобной вольности. Фьорелла собралась, подошла ближе и, склонившись в безупречном реверансе, поприветствовала аристократов.

К ее удивлению, герцогиня ди Новоли кивнула в ответ с неожиданной благосклонностью — не высокомерно, не снисходительно, а с явным приветливым вниманием к ее персоне. После краткой паузы она произнесла мягко, с едва заметной улыбкой:

— Ma chère enfant[282][280], признаться, я никак не ожидала увидеть вас здесь одну, в такой дали от Неаполя. Мы с супругом, вместе с нашей приятельницей, маркизой Гаргалло, гостили во владениях принцев Орсини в Авеллино[283][281]. Признаюсь, для меня этот путь показался далеко не из самых простых, — герцогиня чуть нахмурилась. — Как опекун мог позволить вам путешествовать на столь дальние расстояния в одиночестве?

Сердце Фьореллы дрогнуло и ускорило ход. Она знала, что этот вопрос прозвучит, но всё равно оказалась к нему не готова.

— Честно говоря, его светлость не в курсе моих намерений, — ответила она смущенно. — Думаю, узнай он о них, вряд ли бы позволил их осуществить.

Брови герцогини красиво изогнулись.

— И каковы же ваши намерения, позвольте узнать?

— Я совершаю паломничество в Монтеверджине.

— В одиночестве? — изумление герцогини было неподдельным. Она даже слегка подалась вперед. — Дитя мое, боюсь, мне придется взять на себя смелость и вернуть вас под крыло его светлости князя. Я не прощу себя, если узнаю, что с вами что-то случилось, а я могла это предотвратить… но прошла мимо.

От этих слов Фьореллу охватило почти паническое волнение. Внутри всё сжалось. Еще миг — и ее усадят в герцогскую карету, а после вернут под неусыпный надзор его светлости. И тогда Фьора решилась — впервые в жизни — на откровенный, продуманный обман.