Комментарии на Откровение. Том I

Здесь в Откровении для нас первый раз упоминается новый Иерусалим – небесный город, священный город, сходящий от Бога, символизирующий Царство Небесное и место вечного блаженства для праведников. Небесный Иерусалим и Небесная Церковь хоть и не тождественны буквально, но они глубоко связаны и часто выступают как синонимы. Небесный Иерусалим — это совершенная обитель спасения, а Небесная Церковь — это само сообщество спасенных, которые там пребывают. Боле подробно мы поговорим о новом Иерусалиме в главе 21-й, где дается подробное описание святого Иерусалима.

Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам (Откр.3:13).

Внимательный читатель Откровения наверняка заметит, что в послании Филадельфийской Церкви в ее адрес не прозвучало ни одного упрека, в отличие от посланий другим Церквям. Этот факт может дать повод для сомнения: «А действительно ли Филадельфийская Церковь это эпоха почти крайней апостасии? Может все обстоит с точностью до наоборот?». Протестантские исследователи Св. Писания, подходящие поверхностно к тексту Откровения30[227], из приведенного факта даже делают заключение, что Филадельфийская эпоха в истории Церкви это «эпоха миссионерства». При этом датировка ими данного периода совпадает с нашей – XVIII-XX вв. Идея такого поверхностного подхода ясна – оправдать свое появление, деятельность и существование вопреки прямому указанию Господа на то, что именно от Его земного служения Его Церковь начала свое существование. «Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Матф.16:18). Кроме этого мнение об особой праведности Филадельфийской Церкви прямо противоречит классическому для Православия и строгому с точки зрения библейской эсхатологии принципу «верного остатка», который проходит сквозь всю священную историю. «Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их? сказываю вам, что подаст им защиту вскоре. Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лук.18:7,8). Отсутствие критики в адрес Филадельфийской Церкви следует понимать как указание на то, что в этот период истории Церкви внимания со стороны Спасителя заслуживают в первую очередь те, кто «сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего» (Откр.3:8). К остальным взывать, можно сказать утрируя, уже бесполезно. Да, Господь продолжает промышлять о всех, как и Солнце светит на праведных и неправедных. Но внимание Господа сосредотачивается на тех, кого необходимо сохранить «от годины искушения, которая придет на всю вселенную» (Откр.3:10). Остальные смогут попасть в фокус внимания Спасителя только после кардинального изменения – покаяния. Такое понимание отсутствия критики в адрес Филадельфии сохраняет целостной динамическую модель истории Церкви. Филадельфия – островок верных в океане отступления. Это делает более понятной попытку дать антропологическое понимание этой эпохи.

При попытке дать антропологическое толкование Филадельфийской Церкви воспользуемся словами священномученика Викторина Петавийского: [черновик].

«Будем молиться о получении и нами такового духа»31[228].

И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия (Откр.3:14).

Приступает к самому драматичному посланию из семи – вестнику Церкви в Лаодикии. «Лаодикийская церковь – последняя, самая страшная эпоха перед кончиной мира, характерная равнодушием к вере и внешним благополучием»32[229]. Название «Лаодикия» происходит от двух греческих слов: λαος (люди, народ) и δικη (право, суд) — то есть «народоправство» или «права человека». Лаодикия — это Церковь «прав человека» (дословный перевод названия), эпоха тепловатого, комфортного, компромиссного, «гуманного» христианства, где Христа незаметно выставили за дверь, и Он вынужден стучать в неё снаружи (см. Откр.3:20).

Начало Лаодикийскому периоду земной истории Церкви положил модернизм, об этом мы говорили в комментарии к Откр.3:7. Там мы сделали акцент на модернизме как философско-художественном движении, перешагнувшем за рамки философии и культуры и глубоко поразившем все стороны человеческой жизни как общественные, так и индивидуальные. Будучи порождением «трех китов» католичества (рационализм, гуманизм, оппортунизм), модернизм в первую очередь глубоко поразил религиозное сообщество Запада. Модернизм в католичестве стремится примирить католическое вероучение с современной философией, наукой и культурой. Он предлагает переосмыслить догматы, критически изучить Священное Писание и отказаться от устаревшей схоластики. Библию начали исследовать как исторический документ, а не только как непогрешимое слово Божье. Истины веры начали считаться не застывшими, а развивающимися и адаптирующимися под духовный опыт человечества. Религия стала лишь внутренним чувством человека и его потребности в Боге, а не системой внешних законов. Даже либеральный Запад почувствовал опасность в модернизме. Папа Римский Пий X в 1907 году издал энциклику Pascendi Dominici Gregis, в которой официально осудил модернизм как ересь, назвав его «синтезом всех ересей». Он ввел обязательную антимодернистскую присягу для всех священников, что привело к отлучениям от Церкви и подавлению движения в начале XX века.

Но кризис модернизма, вызванный разочарованием в последнем как не оправдавшем «радужных» надежд на скорое построение Рая на Земле, породил во второй половине XX в. постмодернизм – философское, культурное и художественное направление, которое отрицает существование универсальной «абсолютной истины» и характеризуется иронией, доходящей до цинизма, отказом от авторитетов, а также смешением элементов высокой и массовой культуры. Постмодернизм высмеивает серьезное отношение к идеалам прошлого или переосмысливает их через призму игры. Акцент смещается на сомнение в догмах и авторитетах. Истина считается относительной и субъективной. Несмотря на неоднозначное отношение официального Ватикана к постмодернизму, последний на местах породил так называемый «католицизм по выбору» (Cafeteria Catholicism). «Кафетерий-католицизм» — это феномен, когда верующий относится к церковным догматам как к шведскому столу. Он говорит: «Я беру себе веру в Бога, воскресение Христа и красивую рождественскую мессу, но отказываюсь "брать" церковные правила, позицию Церкви по ЛГБТ или обязательную воскресную исповедь». Это чисто постмодернистское размывание авторитетов. Иерархия и Папа больше не воспринимаются как абсолютные носители истины; фокус сместился на личный, субъективный опыт человека.

Для полноты картины Лаодикийского периода упомянем, что модернизм и постмодернизм родили сегодняшнее состояние – [черновик].

Впрочем, феномен неопределенности, колебаний в убеждениях мы можем встретить и в самом начале Лаодикийского периода. Вот как его описывает в 1913 г. будущий исповедник Иларион Верейский: «Какой же сумбур господствует в головах нашей «просвещенной» интеллигенции, если в них мирно уживаются «да» и «нет», вера и сомнение, утверждение и отрицание!.. Мысль обленилась, успокоилась и расслабла на предрассудках и суевериях, будто на мягкой постели, разнежилась, стала дряблой и болезненной. Нет крепких, определенных, будто выкованных и вычеканенных убеждений. Убеждения сменились «исканиями». Ищут без конца и ничего не находят. Нет религиозного образования, религиозной воспитанности. Ужасный сумбур в головах, полное «смешение языков»… Бог весть, куда пойдет и в какие формы выльется еще религиозное невежество и дикость нашей интеллигенции, отбившейся от твердого и надежного камня веры церковной и заблудившейся по кривым путям вольномыслия и легкомыслия!»33[230].

Приятное удивление вызывает то, что [черновик].

Считать, что модернизм поразил лишь Запад будет неверно. Поскольку метастазы гуманизма, рационализма и оппортунизма глубоко проникли в Церковь и к началу Лаодикийского периода достаточно сильно поразили Православие, то и модернизм пустил глубокие корни на Востоке. В начале XX в. во многих Поместных Православных Церквях набирают силу идейные течения, направленные на реформирование церковной жизни, богослужения и адаптацию православия к реалиям современного общества. В отличие от католического модернизма, который был преимущественно философско-богословским, православный модернизм чаще концентрировался на практических и литургических реформах34[231]. На практике это проявилось в переводе служб с церковнославянского на современные национальные языки (например, русский, украинский), сокращении длительности служб, чтении тайных молитв вслух, упрощении правил постов. Самый яркий и радикальный этап модернизма проявился в России после революции 1917 года. При поддержке советской власти возникло движение «Живая Церковь» (обновленцы). Они отменили патриаршество, ввели женатый епископат и перешли на русский язык. Движение не было принято большинством верующих и к 1940-м годам практически исчезло. Более интеллектуальная и умеренная форма православного модернизма развивалась в эмиграции (Свято-Сергиевский институт в Париже). Для Востока опасность модернизма тоже очевидна. Консервативное крыло Церкви обвиняет модернистов в разрушении святоотеческого предания, секуляризации (обмирщении) церкви и попытках угодить светской моде.

Не обошел вниманием Восток и постмодернизм. Если в католичестве постмодернизм вызвал глубокую интеллектуальную дискуссию на уровне университетов и Ватикана, то в православии его влияние проявилось иначе — более стихийно, парадоксально и зачастую через уход в крайности. Православная церковь с её сильным акцентом на неизменность традиции и мистический опыт столкнулась с постмодернизмом в конце XX — начале XXI века, особенно на постсоветском пространстве. Самый удивительный парадокс заключается в том, что постмодернизм породил в православии «конструируемую» сверхтрадиционность. В эпоху постмодерна человек свободен выбирать идентичность как одежду. Современный городской житель, выросший в секулярной (светской) среде, сознательно выбирает Православие, но не как веру, а как радикальную эстетическую альтернативу современному миру. Человек постмодерна может увлекаться византийским пением, носить бороду, строго соблюдать монастырский устав, вести инстаграм-блог о старцах и при этом оставаться глубоко современным хипстером. Древняя традиция здесь становится своего рода «контркультурой» или ролевой игрой. Иногда происходит подмена живой духовной традиции её внешними симулякрами (копиями без оригинала). Люди ищут не столько Христа, сколько «атмосферу Святой Руси», «византийскую эстетику», «православного монарха», «Третий Рим», собирая свою веру из ярких культурных осколков. Постмодернизм уничтожает иерархии. В православии это привело к кризису традиционного института духовничества. Раньше верующий шёл за советом к священнику в храм или ехал в монастырь к опытному старцу. Сегодня, в эпоху социальных сетей, авторитет переместился в медиапространство. Популярный православный блогер (священник или даже мирянин) в Telegram, YouTube или TikTok может иметь гораздо большее влияние на умы верующих, чем правящий епископ или решения Синода. Последние, впрочем, находясь в состоянии постмодернизма и сами не прочь издавать распоряжения, поражающие своей циничностью35[232]. Происходит децентрализация: каждый верующий сам выбирает, какого спикера ему «потреблять», формируя свою индивидуальную версию православия из лекций, постов и коротких видео. Постмодернизм стирает грань между сакральным (священным) и профанным (бытовым), превращая всё в товар и массовую культуру. Православие не избежало этой коммерциализации и эстетизации. Появляется православный глянец, православные футболки с цитатами святых отцов, дизайнерские четки, религиозный китч (штампованная продукция, где лики святых соединены с коммерческим дизайном), «православный фастфуд». Паломничество превращается в религиозный туризм и т.д. Популярные тезисы о том, что ни одна религия не владеет абсолютной истиной и все пути к Богу считаются одинаково ценными, что главное иметь Бога в душе, а ходить в храм необязательно – типичное порождение постмодернизма.

Религиозный парадокс постпостмодернизма проявил себя и на Востоке. Если постмодернизм заставил православных верующих играть в «религиозный конструируемый стиль» и относиться к традиции как к эстетическому выбору, то постпостмодернизм (прежде всего в лице метамодернизма) приносит в Православие совершенно другие мотивы. Главный маркер православного постпостмодерниста — [черновик].

В рассматриваемом стихе Откровения мы снова встречаемся с тем, что слово Аминь имеет не только значение «истинно так», но и является именем Господа Иисуса Христа (см. комментарий к Откр.1:7). Итак, говорит Иисус Христос – свидетель верный и истинный. Еще раз напоминает, что Он свидетель, т.е. мученик. В эпитете обращения Он напоминает о самом главном в истории Церкви Ветхозаветной и Новозаветной, главном и единственно бесценном событии от начала создания Божия – Своей Крестной Смерти. В послании последней Церкви это звучит как обличение: «Посмотри, ради тебя Я стал человеком и взошел на Крест, а «где ты?» (Быт.3:9)». Похожим упреком звучит здесь «истинный»: ««Я… истина» (Иоан.14:6), а истинны ли твои убеждения, твоя вера, твои упования?». Это звучит как риторический вопрос, ответ на который дает все послание Лаодикии.

Имя Иисуса Христа «начало создания Божия» еще более, чем в Откр.1:1 указывает на Предвечный Совет и на его решение о спасении рода человеческого, на замысел о Воплощении как соединении Божественной и человеческой природ в Богочеловеке Иисусе Христе, о спасении и искуплении человеческого рода через Его крестную смерть и Воскресение из мертвых.

Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих (Откр.3:15,16).

«И подошел Илия ко всему народу и сказал: долго ли вам хромать на оба колена? если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то ему последуйте. И не отвечал народ ему ни слова» (3Цар.18:21).

Достаточно пространный комментарий к предыдущему стиху позволяет нам не только узнать о главной беде Лаодикии, но, как надеется автор, прочувствовать ее. Эта беда называется теплохладность. Теплохладность души это «симфония» из теплохладности разума, чувств и воли, на которую накладывается теплохладность совести. Теплохладность души — это состояние хронического духовного и эмоционального безразличия. Это не открытый бунт, не яростное зло и не пламенное добро. Это состояние «никак». «Горячий» — это человек, искренне и страстно преданный вере и любви. «Холодный» — это явный противник, у которого есть позиция (пусть и враждебная), и его можно переубедить, в нем есть энергия. «Теплохладный» — это самый опасный тип: он внешне соблюдает правила, но внутри абсолютно мертв и равнодушен. Открытое зло или холодный цинизм часто поддаются трансформации. Человек, который горячо ненавидит или яростно ищет истину и ошибается, тратит колоссальную энергию. Стоит этой энергии изменить вектор, и он может стать глубоко созидательным. Яркий тому пример – обращение неистового гонителя христиан Савла и превращение его Божественным действием в ревностного, не щадящего себя проповедника Евангелия – апостола Павла (см. Деян.9:1-22).

Если мы перенесем феномен теплохладности в плоскость святоотеческой гносеологии (учения о познании), где разум — это не просто аналитический инструмент, а орган Богопознания и орган восприятия Божественного Откровения, то теплохладность разума приобретает очень специфические и опасные черты. [черновик].

Если теплохладность разума — это стерильная схема, то теплохладность чувств (сердца) — это еще более трагическая форма феномена теплохладности. В святоотеческой антропологической традиции именно сердце является центром человеческой личности, где рождаются смыслы и принимаются решения. Теплохладность чувств — это не отсутствие эмоций вообще (это было бы клинической апатией или депрессией), а утрата [черновик].

Если разум — это способность видеть ориентир, а чувство — способность им восхищаться, то воля — это движущая сила, которая заставляет человека делать шаг. В святоотеческой традиции воля рассматривается как вектор силы, энергия действия. Соответственно, теплохладность воли — это не паралич и не полное бессилие (которое бывает при тяжелой депрессии или абулии36[233]). Это состояние, при котором [черновик]

Самой трагичной формой теплохладности, пожалуй, является теплохладность совести. «Явные и открытые грешники легче могут прийти к сознанию своей греховности и искреннему раскаянию, чем люди с тепловатой совестью, не сознающие своих нравственных недугов»37[234]. Если разум, чувства и воля — это силы души, то совесть в святоотеческой традиции — это нечто большее. Ее называют «гласом Божиим в человеке», внутренним судией и «естественным законом», вложенным в сердце. Теплохладность совести — это самое незаметное и опасное духовное заболевание. Это не сожженная совесть злодея, который осознанно идет против правды, и не чуткая совесть праведника, реагирующая на малейший помысел. Теплохладность совести — это состояние [черновик].

Если соединить все элементы, которые мы разобрали, открывается страшный диагноз:

Разум превратился в архив мертвых догм и схем.

Чувства спрятались в стерильный кокон безопасности.

Воля разрядилась и способна только на мелкую суету.

Совесть убаюкала сама себя самооправданием.

Человек становится похож на прекрасно отрегулированный, чистый, но абсолютно мертвый механизм. Прорыв из этого состояния — это всегда кризис, всегда разрушение мнимого уюта, без которого невозможно реальное воскресение души.

Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих, или буквально у апостола Иоанна: «готовлюсь тебя изрыгнуть из уст моих». Изрыгнуть – изблевать. Господь в Св. Писании часто хвалит праведников, укрепляя их для дальнейших подвигов. Вразумляет и наказывает грешников как это делают заботливые и любящие родители, желая исправления грешников. К Лаодикии эти действия Божественного Промысла уже не применимы. Осталось только отвращение. Более страшного приговора от Бога невозможно вообразить: изблюю тебя. Господь исторгает из Себя тех, кто еще хотя бы номинально пребывал в Нем. Но поскольку они окончательно выгнали Христа, так что Он вынужден уже стучать снаружи (см. Откр.3:20), то Он исторгает их из Себя. «Разделилось сердце их, за то они и будут наказаны: Он разрушит жертвенники их, сокрушит кумиры их» (Ос.10:2). «Тогда скажу: не буду пасти вас: умирающая - пусть умирает, и гибнущая - пусть гибнет, а остающиеся пусть едят плоть одна другой» (Зах.11:9). «Морская болезнь (прим.: блевота) сколько бы ни ненавистна была, однако никому не причиняла ущерб. Так и [вреда не будет] от таких людей, когда они будут выкинуты»38[235].

Человек – микрокосм в созданном Богом мире сам определяет форму своего поведения в нем. Пока человек не обратится к Богу, Бог не обращается к человеку. Но рано или поздно Бог спросит у каждого: «Какое отношение ты имел ко мне»? Зачем потом что-то требовать от Бога, если сам не выполняешь то, что Бог требует от тебя?

Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг (Откр.3:17).

Лаодикия прекрасно понимает свою никчемность, но свое теплохладное безумие пытается прикрыть фиговым листочком своей значимости. В психологии это называется гиперкомпенсацией. Глубокое чувство неполноценности порождает бессознательное стремление к превосходству. Вместо того чтобы справиться с недостатками, страдающие комплексом неполноценности начинают убеждать себя и окружающих в своем величии, чтобы скрыть внутреннюю уязвимость. Кому говорит Лаодикия: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»? В первую очередь самой себе и своим поклонникам. Это щит для защиты от боли, критики, страха неудачи и осознания собственной слабости. В обладании каким богатством пытается хвастаться Лаодикия? В том, что она исполнена Благодати Святого Духа, в том, что Она принадлежит Христу и Христос с ней. Но всего этого уже нет. Это было раньше, но давно осталось в истории. «Иной выдает себя за богатого, а у него ничего нет» (Прит.13:7). [черновик].

«Существует четыре показателя, с помощью которых каждый вид гордости указывается высокомерным[: 1…] когда они думают, что они обладают каким-либо хорошим качеством сами себе, [2…] если они считают, что это дано им свыше, что они получили его вследствие их собственных достоинств, [3…] когда они хвастаются обладанием тем, что они не имеют, [4…] когда они презирают других и желают быть единственными обладателями того, что у них есть»39[236]. «Но», - добавляет святитель Григорий: «некоторые люди… [хвастаются] тем, что у них есть, но они в действительности этого не имеют,… как было сказано Ангелу Лаодикийской Церкви»40[237]. «Тот, кто в восторге из-за гордости… [от своей] святости (прим.: это ирония, речь о мнимой святости), объявляет себя… богачом, но, оказывается, нищ, и слеп, и наг. Несчастен, потому что у него нет богатства добродетелей; слеп, потому что он не видит бедности, которой он страдает; наг, потому что он потерял свою первую одежду, но в худшем смысле, потому что он не знает, что он потерял ее»41[238].

Лаодикийский период не тем противен Богу, что отступил, а тем, что отступив от Бога, даже не понимает этого. «Как теплое не в меру вызывает рвоту у того, кто принимает его, так и ты будешь изрыгнут Мною, подобно отвратительной пище, на вечные муки, ибо, подавив семя Божественного слова…, ты не усматриваешь своей душевной нищеты, не сознаешь своей духовной слепоты и наготы в отношении добрых дел»42[239]. «С гордостью часто говорит наш современник: богат есмь и обогатихся и ни в чем не имею нужды (Откр.3:17); но не знает он того, что он несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг (Откр.3:17). И все это потому, что вера Христова перестала быть жизнью, что не единому Богу поклоняются люди, а натворили себе неисчетное множество кумиров, кумиров бездушных, которые не могут одухотворить жизни и сделать ее содержательной.

Идолы все больше и больше вытесняют Христа из жизни людской. Все, касающееся веры, более и более становится в наши дни «частным делом», даже таким, которое постоянно нужно прятать в самой сокровенной клети, которому нет и быть не должно никакого места в жизни. В наши дни христианство проявляется только как личное потаенное благочестие, но совсем оскудела христианская жизнь»43[240].

Иисус Христос ставит Лаодикию на место: «ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг». Ты этого не знаешь не как рациональное знание, а не знаешь потому, что не чувствуешь. И по причине своей теплохладности уже даже не в состоянии почувствовать. В теплохладном состоянии человек становится страшнее дикого животного при внешнем блеске благополучия. «Полное же растление души, когда культурный человек, обладая талантами и внешней благовоспитанностью, но по внутренности – зверь, что сейчас замечается лишь в отдельных лицах, тогда будет массовым явлением. Человечество окончательно изживет себя при внешнем блеске и благополучии. И это зверство проявится и скажется в деяниях антихриста. Плохое это счастье. Незавидное для разумного человека и для христианина»44[241].

Выше мы показали, что теплохладность поражает силы души человека (волю, чувства и разум) и его совесть. Словами «ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» Господь точно показывает как в Лаодикии поражены эти части души. [черновик].

Прекрасный пример состояния праведника – полной противоположности Лаодикии мы можем увидеть в лице Иова: «был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен и удалялся от зла» (Иов.1:1). Слепоте Лаодикии противопоставляется богобоязненность Иова. Полноценное действие разумной силы души начинается со страха Господня, который в Библии назван «началом мудрости» (см. Пс.110:10). Разум Иова не слеп — он постоянно созерцает величие Божие. Это не рабский страх, а глубокое, трепетное осознание дистанции между Творцом и творением. Ум Иова трезв, он точно знает истинную иерархию ценностей и видит реальность без иллюзий. Непорочность Иова – это его богатство. В оригинале слово «непорочен» (tam) означает цельность, полноту, безупречность. Чувственная сфера Иова цельна — его сердце не разделено между Богом и миром. Оно «богато» преданностью Богу. Непорочность сердца означает, что его чувства чисты от двойных стандартов и эгоизма. Иов любит Бога ради Самого Бога, а не ради Его даров (что позже и доказывает вся книга). Удаление от зла – это характеристика воли в действии. Иов не просто «не делал зла», он активно и целенаправленно удалялся от него (динамический глагол). Воля Иова — это крепкий щит. Когда зло приближалось, его волевая сила совершала мощное, сознательное усилие, чтобы оттолкнуть грех. Это решительное, горячее горение воли, противоположное лаодикийской расслабленности. Быть «справедливым» означает жить по правде, в абсолютном согласии с внутренним нравственным законом, идеально созвучным с Божественным словом. Совесть Иова бодрствует и работает как идеально настроенный компас. Она «прямая», без лукавства и самооправданий. Иов настолько внимателен к совести, что приносит жертвы за детей на случай, если они согрешили в мыслях (см. Иов.1:5). Его совесть чутка даже к чужим потенциальным проступкам.