Луна осветит реку

– Конечно, как раз сейчас конюх должен их кормить, – ответила соседка, и отворила калитку.

Я вошел в длинную конюшню и сразу направился к Исабелле, которая узнала меня и оживилась, громко заржала и подпрыгнула. Конюх вывел мне ее.

Она была все такой же красавицей с белой шерстью с черными пятнами, будто сама тьма оставила на ней свои отпечатки.

Лошадей родителей я тоже не обделил вниманием. И очередной раз за свою жизнь убедился, что животные очень хорошо понимают людей. После смерти родителей они были опечалены, и даже когда я к ним приходил, они продолжали лежать, не поднимая на меня голову, и сейчас они по-прежнему скучали по своим прежним родным хозяевам.

Зато сейчас они обрадовались моему появлению. Правда, мамина кобыла фыркнула и отвернулась от меня, как происходило всегда, а вот конь отца и еще одна лошадь обрадовались мне.

– Думаю, вам тут хорошо, да? – спросил я у лошадей, которые, разумеется, мне не ответили.

– Прогуляйся по лесу, – сказала мне соседка, кормя одну лошадь яблоками.

Я закрепил седло на Исабелле и забрался на нее, выведя на полянку.

– Поедем по тропинке, – сказал я ей и направил в лесную зону, часть которой принадлежала соседке. Мы шли через сосны, пока не дошли до берега океана. Я спрыгнул с Исабеллы на песок, перемешанный с кучей сосновых иголок. Солнце то и дело скрывалось за облаками, вызывая приятный ветер, который колыхал не только мои волосы и гриву Исабеллы, но и волны, превращавшиеся у берега в белые барашки.

– Я не буду отступать, – решительно я сказал то ли Исабелле, то ли океану, то ли себе самому. Хотя я давно уже все решил, просто сейчас избавился от последних капель сомнения и страха. Кто знал, увижу ли я еще раз Исабеллу? А стоило ли мне сближаться с Алисой, подвергая ее опасностям и страданиям, когда меня убьют?

Жизнь была вещью непредсказуемой, интересной, сложной и простой одновременно. Многое зависело именно от меня, и я уже знал, что меня ждет в будущем.

Но теперь я был намерен действовать быстро и уверенно, без капли замедления из-за вечных терзающих мою душу сомнений.

Я взял яблоко из мешка, который дал мне конюх, и скормил его Исабелле.

Она напоминала мне, что я не один. Какие бы у меня не были планы на будущее, что бы со мной не происходило, я бы не был один, хотя бы благодаря ей. Она не могла мне ничего сказать, как и лошади родителей, но от них я мог получить поддержку, даже от кобылы матери, с которой у нас всегда была неприязнь друг к другу. А когда знаешь, что ты не одинок, становишься смелее и чуточку спокойнее.

Может, и Алиса мне в этом поможет, а я – ей.

Исабелла что-то ковыряла в песке, и я понял, что это была большая сосновая шишка.

– Зачем тебе это? – спросил я. Исабелла будто подталкивала шишку ко мне, хотя поначалу мне показалось, будто она играла с ней, хотя лощадям это было не совсем свойственно.

Я поднял шишку в руки. Такая же стояла на полке с книгами в кабинете отца в качестве украшения интерьера.

А за ней был маленький секретный сейф отца, о котором знали только мы втроем, и даже воры бы не догадались о нем.

«Почему мне раньше не пришло в голову посмотреть лупу там?» – вдруг осознал я.

Глава 19. Умбра

Голова раскалывалась, тошнило. Открыть глаза мне стоило непосильных трудов, будто к векам привязали камни. Радовало, что я лежала в своей кровати. Только встающее, еще совсем очень яркое солнце светило сквозь полузакрытую занавеску. Наверное, не было и пяти утра. Я не сразу вспомнила, почему я так отвратительно себя чувствовала. Что со мной сделали? Сбили белым лунным ветром?..

Но еще больше меня волновало, как я попала домой. Конечно, это хорошо, но что произошло после того, как я отключилась?

Мне начало казаться, что я ночью вовсе никуда ни с кем не ездила, а все это было лишь сном, но воспоминания об огне, Касе и том мужчине были слишком яркими. Все вопросы посыпались градом на мою голову, которая нестерпимо болела. Вот бы выпить таблетку или хотя бы воды, но если я встану, моя голова закружится еще сильнее и я точно упаду.

Словно вселенная услышала мое желание, как в комнату вошел Кассиопей со стаканом воды и пачкой обезболивающих таблеток.

– Ты очнулась, – сказал он тихим грубоватым голосом.

– Что произошло? – спросила сразу я. – Родители слышали, как мы пришли? Кто был тот мужчина?

От стольких вопросов моя голова затрещала сильнее, поэтому я поспешила выпить таблетку. Кас стоял около кровати, держась словно тенью в своей темной закрытой одежде.

– Твои родители не слышали и не видели нас, я принес тебя через окно, – ответил он. – И, кстати, это было довольно сложно. Сейчас тебе нужно отдохнуть, а не выслушивать долгие истории о перепалке двух Робмунов. Просто знай, что больше он к тебе не сунется.

Я не была удовлетворена его ответом, но сейчас меня сильнее беспокоило мое состояние. Все-таки подобное со мной было впервые.

– Скоро пройдет, – сказал Кас. – Аккарий сдул тебя лунным ветром с примесью своей ненависти. Коротко говоря, воздействовал на тебя с помощью магии. К вечеру ты будешь в порядке. Пока не будем экспериментировать с лунной магией, продолжим завтра или послезавтра.

Он направился к двери, и я спросила:

– Ты куда?

– Домой. Спать, – коротко ответил Кас.

– Я имею в виду, ты не через окно пойдешь?

– Выйду через дверь как человек.

– А если встретишься с родителями? – не унималась я

– Познакомлюсь с этими удивительными люди, которые произвели тебя на свет. До встречи, – улыбнулся он на прощание, и вышел за дверь.

Спустя несколько минут после его ухода добралась до ванной и посмотрела на себя в зеркало. Мой внешний вид полностью соответствовал моему самочувствию: опухшее лицо с синяками под глазами от размазанной туши, растрепанные волосы, пара царапин на лбу и висках (видимо, ударилась, когда падала). Ко всему прочему, лампа над зеркалом очень хорошо подсвечивала мои недостатки на лице в виде чёрных точек и пор. Обычный мой уход за лицом включал в себя умывание водой, но сейчас мне захотелось привести себя в порядок. Я залезла в душ, тщательно вымыв тело и волосы, после чего нанесла на лицо очищающую маску и спустилась на кухню заварить кофе в надежде не разбудить родителей.

Раннее утро отличалось своей тишиной, свежестью и предвкушением предстоящего дня, особенно летом. А если оно радовало красивым закатом, то ощущалось совершенно иначе. Единственные звуки на улице – пение птиц и стрекотание насекомых.

Обычно я сплю, когда небо окрашивается в розовые и оранжевые оттенки рассвета, озаряя только просыпающуюся землю желтым солнцем. Поэтому каждый рассвет для меня запоминающийся. Особенно один, который я встретила с Нави.

Та история началась еще вечером, и не совсем приятно.

Мама не всегда работала в антикварной лавке, какое-то время она занималась садом и домом, но в один момент ей это надоело, и она увлеклась разными старинными вещами. Она покупала книги и журналы, интересуясь всем древним, что только могла найти. И в один день она решила пойти работать в антикварную лавку. Мой отец, человек весьма суровый и властный по своей натуре, был недоволен маминым решением. Прежде она всегда во всем с ним соглашалась и подчинялась, но тут четко стояла на своем и на запрет выходить на работу ответила, что не намерена спрашивать его разрешения.

Раньше все решалось словом отца. Без его одобрения мама не делала ничего. Пусть он и не был тираном или плохим человеком, но последнее слово всегда оставалось за ним.

Услышав мамино заявление, он рассердился, и они сильно поругались. Дошло все до криков, громких обвинений и совсем неприятных слов, сказанных со злости. Я сидела в своей комнате, но все прекрасно слышала. И пусть мне уже было на тот момент семнадцать, мне было больно и страшно слышать их ссору, которая почти привела их к разводу и разбитому сердцу их дочери. Последние их реплики довели их до истерики мамы и уходом из дома отца.

– Лучше бы домом занялась или дочерью! – кричал отец. – Она и так дурью мается со своими рисунками, из нее человек нормальный не вырастет! А тут посмотрит, что ты занимаешься черт пойми чем, вообще передумает нормальным человеком становиться!

– А может ты поймешь, что у каждого своя жизнь, и не все зависит только от тебя? Мне надоел твой вечный контроль и мания величия! – срывалась в ответ мама.

– Может, и замуж за меня ты вышла по моему повелению? И Умбра родилась тоже только из-за того, что я захотел? Кажется, воспитывала ее только ты, потому она и выросла такой! Никуда ты работать не пойдешь! Тебе моих денег мало?

– Не в деньгах дело, а в моем интересе! А если что-то не нравится, катись к черту!

– И уйду, а ты оставайся при своем глупом мнении! – с этой фразой отец выскочил из дома, хлопнув дверью так, что стекла на окнах задрожали. Мама вся в слезах заперлась в ванной, а я, испуганная такой сильной ссорой, еле сдерживала слезы, стараясь делать вид, что все нормально и что меня не задели слова отца. Но на дворе был поздний вечер, что усугубляло ситуацию. Ночью все казалось иначе, чем днем. Мне было страшно, обидно и больно, и я сама не заметила, как оказалась у телефона и набрала номер Нави.

Он примчался за двадцать минут. Я ему сказала лишь, что родители сильно поссорились, и не зная всей ситуации, он не допрашивал меня, а молча обнял, давая мне выплакать все слезы.

Мама проскочила в свою спальню и до утра оттуда не выходила, а мы сидели на кухне. Я рассказала Нави о ссоре, вздрагивая от сильного рыдания.

– И что мне теперь делать? – спросила я. Отец был против того, чтобы я рисовала. Я и сама не была уверена в том, что смогу стать успешным художником, но слышать, что мое любое увлечение – глупость, было до боли неприятно.

– Я не стану нормальным человеком…– продолжала я. – Где обычно заканчивают художники? Умирают от бедности или алкоголизма?

– Ну что ты такое говоришь? – воскликнул Нави. – Во-первых, все это было сказано сгоряча. А во-вторых, если веришь в себя, ты добьешься многого.

– Художники не могут быть нормальными людьми, как сказал папа.

– Не воспринимай это всерьез. Ты просто умеешь видеть прекрасное и изображать это на бумаге. В этом нет ничего плохого.

– Ничего не хочу видеть, никакое прекрасное, и рисовать в жизни больше не захочу! – упрямо сказала я, вытирая слезы.

– Сколько сейчас времени? – посмотрел Нави на часы. – У нас есть еще пара часов.

– До чего?

– Увидишь. Бери свои материалы для рисования.

– Что ты задумал? Я никуда не пойду.

Нави не стал со мной спорить, он проследовал в мою комнату и сгреб в мой рюкзак все, что увидел на столе – разные виды красок, карандаши, ластики, блокнот и листы бумаги.

– Надеюсь, ты не потащишь холсты и мольберт, – фыркнула я, но Нави лишь безэмоционально глянул на меня, после чего взял в руки мольберт и два новых чистых холста, и понес все это вниз.

– Ты с ума сошел, – сказала я. Нави положил мои вещи при входе, после чего отправился на кухню. Открыв холодильник, он оглядел полки, достал оттуда виноград и яблоки из нашего сада, а потом немного подумал, и взял еще наполовину полную бутылку вина.

– Как раз нам хватит.

Я вздохнула, не понимая действий Нави. Он принес из шкафа мою куртку, протянул мне и сказал:

– Пошли. Помогу тебе переубедить саму себя.

– У меня совершенно не то настроение, чтобы идти куда-то. Мама останется одна, папа черт знает куда ушел, а мне нужно думать, что делать со своей жизнью и увлечениями, чтобы не закончить жизнь через пару лет где-нибудь в канаве, – снова начала расстраиваться я.

– Именно поэтому мы сейчас и пойдем.

Я лишь молча шла за Нави по еще спящим улицам под едва светлеющим небом и смотрела, как он тащит рюкзак, пакет с едой, мольберт и холсты.

– Давай возьму что-нибудь, – предложила я.

– Единственное, что тебе нужно сейчас взять – это себя в руки.

Мы шли по направлению к краю жилого района. Дальше лишь длинные дороги, ведущие в далекие деревни и другие города, леса и поля.

Нави свернул на маленькую тропинку между кустов, и вскоре мы вышли на луг. Был сентябрь, некоторые листья уже начинали желтеть, но луг все еще оставался зеленым. Нави остановился посреди него, достал из пакета с едой плед, который успел взять, пока я обувалась, и расстелил его.

– Я не буду больше ничего рисовать, – повторила я, глядя, как он раскладывает все мои материалы.

– Ты упрямишься, потому что в плохом настроении. Для тебя данный вид искусства не просто хобби и даже не будущая работа. Для тебя это то, в чем ты находишь свое успокоение, то, где ты можешь вылить свою душу и показать все, что ты чувствуешь. Это то, где ты можешь отразить то, как видишь окружающий мир.

– И зачем это? Это совершенно бесполезно, – сказала я, мысля как отец.

– Если так подумать, все в нашем мире бесполезно.

Мы сели на плед, Нави предложил перекусить виноградом и яблоками и налил в стеклянные стаканы, которые тоже успел захватить с кухни, красное полусухое вино.

– И все же, что мы тут делаем? – спросила я.

– Я не буду тебя заставлять, но я подумал, если ты увидишь что-то красивое, ты можешь изобразить это на бумаге или холсте. Скоро рассвет. Обычно краски неба, сопровождающие садящимся или встающим солнцем, вызывают у людей всплески восхищения. Я их часто фотографирую. Может, тебе захочется это нарисовать.

«Еще чего», – подумала я, но ничего не сказала. Из принципа я больше ни кисти, ни карандаша в руках держать не собиралась. Нужно найти нормальную работу и увлечение, а это…Это бессмысленно.

Я съела несколько сладких ягодок винограда, запив вином, которое теплом разлилось по моему желудку и вскоре слегка затуманило голову.

Хоть и наступила осень, ночь была достаточно теплой, чтобы не мерзнуть в обычной одежде. Небо потихоньку начало светлеть, солнце вставало на горизонте длинного, казалось, нескончаемого луга. Оно освещало нас своими лучами и окрашивало небо в оранжевые и розовые оттенки, такие яркие и сочные, что мне не хотелось упускать это прекрасное утро.

Я глянула на Нави, его прозрачный стакан с красным вином на дне, и лучами утреннего осеннего солнца на его лице, таком важном и серьезном, но вместе с тем добром, милом и беззаботным, каким он становился сейчас.

Он не торопил меня, не говорил ничего, лишь наслаждался природой.

Что я делала со своей жизнью? Почему я не могла делать, что хочу? Может, то был страх неодобрения общества и родителей или страх перед неизвестностью будущего, но вещь у меня были Нави, Лола и Бренн, которые поддержали бы меня в любом моем пути. А я была тем человеком, который, чувствуя поддержку близких, начинает и сам становится уверенным. В тот момент я в очередной раз я убедилась, что в тогда четырнадцать лет моя жизнь перевернулась благодаря им.

В этом возрасте ты еще совершенно несформированная личность. Тебе еще предстоит понять себя, выстроить из себя человека, которым ты потом будешь. И встретив их однажды, я начинала лучше узнавать себя саму. Неосознанно они помогали мне в этом. Я стала лучше понимать свои желания и интересы, появилось представление, какая я на самом деле. А может они сформировали меня как личность, мое поведение и мироощущение. Каждый из них троих по отдельности. И я оказала на них влияние. Может, судьбы и не существовало, но не встреться я тогда с Нави совершенно неожиданным образом, моя жизнь бы осталась такой же неопределенной и серой?

«Может, так и сейчас я встретилась с Касом неслучайно?» – внезапно пронеслась мысль о настоящем среди моих воспоминаний.

Смотря на красивого Нави, на закат и луг, я тогда поняла, что он был абсолютно прав. В своих работах я отображала окружающую действительность, какой ее видела я, и добавляла туда свои чувства. Это было моим способом проживать то, что я чувствовала внутри. Я сохраняла счастье и радость, я отображала там боль и справлялась с трудностями и страхами. Я не держала все в себе, мне было легко показать это в наглядном виде.

Я взяла лист толстой бумаги, акварель и начала полностью изображать пейзаж. Но моя картина не была бы полной, если бы сбоку я не изобразила Нави, лишь наполовину повернутого ко мне, держащего стакан с вином и смотрящего на солнце.

Я все водила кистью по бумаге, добавляя новые детали и оттенки, и когда солнце уже поднялось, а краски рассвета на небе рассеялись, я закончила свою работу.

– Я же говорил, – улыбнулся Нави. – Очень красиво, кстати.

– Мне нравится запечатлевать красоту и что-то важное в виде рисунков, полноценных картин и эскизов, и вряд ли я от этого откажусь насовсем.

– Мне тоже нравится сохранять красоту или что-то важное. Особенно когда это изображают под своим видением, это настоящее творение, важное и ценное, – сказал Нави.

– Мне будто легче даже стало, – выдохнула я.

– Ты должна делать то, что ты хочешь. Тем более, рисовать у тебя получается отлично, думаю, это даже твое призвание.

– Если бы не ты, этой работы не было. Как и многих других. Спасибо, что помогаешь мне.

– Настоящие близкие – те, кто видят в тебе красоту, талант и призвание. И помогают тебе полюбить себя.

Знал бы он, что потом я два года не буду брать в руки ни одного инструмента для рисования, а мои настоящие желания и какие-либо хорошие чувства к себе вовсе пропадут.

Но сейчас, сидя утром с очищающей маской на лице и кружкой горячего кофе в руке, я думала, может, жизнь все-таки способна наладиться?

Интересно, ведь до этого я пустила все на самотек. Вошла в опасные круги Робмунов. Но магия и самое ее ощущение не показались такими ужасными. Даже наоборот.

Я сама не заметила, как я взяла из своей комнаты блокнот и карандаш, спустилась обратно на кухню, и начала рисовать.

У меня вновь не было конкретной идеи, я просто изображала то, что чувствовала. Начали появляться тот старинный город и пламя огня, луна на небе и небольшие вихри в воздухе, которые в жизни не были видны глазу, однако вчера ночью я их чувствовала, такие приятно холодящие тело лучи лунного света. А потом, пока я задумалась о луне и ее магии, слева на рисунке рядом с источниками пламени моя рука изобразила Кассиопея…

Глава 20. Кириан

Сейф у отца был до невозможности прост – в виде книги. Глядя на книжную полку, ни за что не догадаешься об этом. Если не брать в руки сейф, действительно можно подумать, что это всего лишь книга, обложка и корешок были неотличимы от обычных, но внутри он был железным. Туда не помещалось много, например, пачка денег туда бы вряд ли влезла, зато там лежали другие ценности. Однажды отец рассказал мне о нем и показал, где лежит ключ, на всякий случай.

Впрочем, и ключ был необычный – фигурка в виде звезды, а замочная скважина – маленькое узкое отверстие с краю. Ключ у отца хранился на рабочем столе в рамке с нашей семейной фотографией между задней стенкой рамки и самой фотографией.

Открыв сейф, я действительно обнаружил в нем лупу, а еще пару драгоценностей в виде колец и просто камней, которые не особо привлекли мое внимание.

В руках эта лупа ощущалась как что-то невероятно ценное, но не успел я ее еще разглядеть, как вдруг раздался звонок в дверь. Мне стало не по себе. Может, я слишком себя накручивал.

С другой стороны, я обзаведён оружием, так чего мне бояться?

Но, на свое удивление, открыв дверь, я увидел девочку, ей было не больше десяти лет.

– Привет, я Берта Дэллет, – уверенно представилась она. – Здесь же тоже Дэллет живут?

– Да, я Кириан. Кто твои родители?

Она не ответила, немного смущенно мявшись у двери. Я сразу догадался, что она не хочет ничего обсуждать на пороге поэтому пригласил войти.

– Еды у меня нет, могу предложить чай или кофе, – провел я ее на кухню.

– Благодарю, но не нужно. Я пришла поговорить.

Мы сели на диван, она держалась на расстоянии от меня, но внимательно изучая меня серьезным взглядом.

Выглядела Берта как настоящая Дэллет – утонченные черты лица, интеллигентный взгляд. Густая темная челка аккуратно закрывала лоб, а остальная длина волос была заплетена в две длинные косы. Одета она была в черные тканевые шорты и белую футболку-поло.

– Мои родители – Элиза и Тору, – наконец сказала она.

Я начал припоминать, что Тору – двоюродный уточнить брат моей матери. Его родители работали в Правящей Общине, относя себя к тем Дэллет, которые решили отделиться и не иметь ничего общего с теми предками, имевшими отношение к искусству. Так выходило, что у нас с Бертой одни и те же прабабушка и прадедушка, у которых было две дочери – моя бабушка и бабушка Берты.

– Получается, ты – мой троюродный брат, – сделала вывод Берта.

– Где ты живешь?

– В Диврете, но на лето меня привозят к бабушке и дедушке по маминой линии, недалеко отсюда.

– Меня все-таки интересует, что ты тут делаешь.

– Я просто узнала, что моя бабушка, возможно, была как-то связано с Робмунами. Но она умерла от проблем с сердцем, и мне не у кого спросить, потому что родители не знают этого. Но мама говорила, что несколько раз слышала от бабушки про «Луна осветит реку».

– Картина, которую украли из этого дома два года назад, – сказал задумчиво я.

– Я слышала об этом, потому и заинтересовалась. Но ничего конкретного родители от бабушки не слышали. Только замечали, что перед смертью она стала более нервной. Однако родители решили не разбираться с ее тайнами.

– И ты захотела это расследовать сама? – догадался я.

– Да, – уверенно ответила Берта. Мне казалось, в ее глазах была печаль от потери бабушки, но вместе с ней было стремление действовать. То, чего мне не хватало два года после смерти родителей.

– Родители начали разбирать вещи бабушки, и мне в руки нечаянно попали старые письма, которые писали друг другу моя бабушка Ариана и твоя бабушка Лаура, – продолжала быстро рассказывать Берта. – Я оттуда ничего не поняла, но там явно есть над чем подумать, и еще… Брат моего папы, мой дядя Лисицкий играет в театре. И он исполняет главную роль в мюзикле, который знаешь как называется? «Луна осветит реку». Ты знал об этом?

– Нет. Честно говоря, я не думал, что эта часть Дэллет связана с этим всем.

– Я тоже. Мои родители отрицали причастность наших предков к магии и были равнодушны к картинам Цефея, да и бабушка тоже не показывала никогда в этом заинтересованности. Однако, как оказывается, с бабушкой не все так просто.

– Ты знаешь, что в этом мюзикле? – спросил я. – Я ни разу о нем не слышал.

– Оно и понятно, потому что это маленький театр, а афиш нигде нет. Мюзикл идет только там, и он очень непопулярный. И я не уверена, что он связан с картиной, хотя все это подозрительно. Я обдумывала это несколько дней, но так ничего и не поняла, потому решила найти тебя. Все-таки у тебя дома была картина, и ты можешь знать больше.

– Видишь ли, я сам занимаюсь сейчас подобного рода поисками.

– Расскажешь мне? Мне это важно знать.

– Смотрю, любопытство – твоя главная черта, – усмехнулся я.

– Семейные тайны – до жути интересное увлечение, – воскликнула Берта с азартом в глазах.

– Может, в силу своего чересчур юного возраста ты еще не понимаешь, но это весьма опасно.

– Но ведь смотреть в лицо опасности – показатель силы, не так ли?

– Не знаю, в каких книжках ты это вычитала и почему родители тебя не научили чувству самосохранения, но это напрямую связано с Робмунами, которые могут убить, и глазом не моргнув. То, что ты ребенок их не остановит.

– Но я хочу расследовать это! – сказала она с детской обидой в голосе. – Тогда позволь с тобой продолжать поиски тайн!

– Я не могу взять на себя такую ответственность за ребенка. На мою безопасность мне все равно, но подвергать смерти тебя я не собираюсь. Однако спасибо, что рассказала это все. Если я останусь жив, когда найду картину и ответы на все вопросы, я тебе обязательно обо всем расскажу.

– Я бы тебе помогла. Пожалуйста!

– Не помнишь название того театра, где играет твой дядя? – спросил я, игнорируя ее просьбы.

– Помню. Малый театр драмы.

– Спасибо. А теперь прости, мне надо собираться обратно в Диверт, – сказал я, встав с дивана, продумывая параллельно, что мне теперь нужно делать. Прочитать книгу через лупу и бумажку сестры Алисы, найти театр и постараться узнать о сестре бабушки.

– Кстати, ты говорила про письма… – напомнил я.

– Я могу передать тебе их в Диврете, с собой их у меня нет.

– Ладно, спасибо.

Берта ушла. Как мне показалось, она обиделась на меня за отказ помогать мне в расследованиях, но почему-то ее целеустремленность и упорность из взгляда не испарились, и, возможно, она продолжит свое расследование. Однако я был благодарен, что получил новые наводки.

Я стал продумывать, что наверно мне стоило бы ехать обратно на машине. Дорога до Диврета получится чуть дольше, чем на поезде, зато в моих расследованиях свой транспорт мне может пригодиться.