Саламандра и дракон

***

— Здравствуй, матушка, — и склонился к руке, как ни в чем не бывало, с обыкновенной непроницаемой улыбкой. Ничего, сейчас она с него сползет.

— Дорогой мой сын! – ее улыбка должна быть полна царственной гордости и радости. – Как я рада тебя видеть. За время твоего отсутствия… появились некоторые новости.

— Вот как? Мне сказали, матушка, что сегодня вы ходили в город. Без охраны, с одной только служанкой, — расположился в ее кресле так, будто оно его собственное!

— О, прости мне мой маленький каприз. Сердце старой сплетницы скучает по свежим слухам.

— Мы же говорили о том, как это может быть опасно, — как и брать без спросу из гостевой вазы фрукты в покоях матери. Войцех ведь уже откусил дважды, а если бы взял не красное яблоко, а вон то желтое?

— Ах, я забывчива затем, что я забыта, — сказала она огорченно, скромно опустив голову. И даже не убедил ее в том, что она не старая.

— Прошу, оставьте это кокетство для Двора, — и даже поморщился! Ну каков нахал… и это его она с детства воспитывала в послушании и почтительности, это с ним возилась в два раза чаще положенного! Ведь хороший тон в благородной семье – видеть сына не чаще пары раз в неделю. А она! Каждый день хоть на минуту, да заходила в детскую. Правда, есть мнение, что сыновья, если обращать на них много внимания, вырастают плаксами. Но ничего подобного: ни Войцех никогда чувствительностью не отличался, ни Аргирос, чья мать была такой же странной матерью в глазах Двора. Даже чуть-чуть жаль ее: редкостная умница была, хоть и слишком красивая. Ей просто не повезло быть женой Зигфрида.

— Сын мой, — только и смогла она произнести укоризненно.

— Какие у вас были новости? – уже мягче, доброжелательнее. Участливее. Так-то лучше. Все равно придется закрыть глаза на непочтительное поведение: донести информацию важнее.

— На моем столе лежит письмо от человека, находящегося в непосредственном окружении воеводы Аргироса. Там изложены многие события, о которых твой лучший друг забыл упомянуть в отчетах.

— Например? – кажется, удалось его действительно заинтересовать! Он искренне удивлен, бедняжка.

— Ты ведь запретил ему грабить поселения вокруг Аруты? Однако великий воевода решил по-иному и позволил некоторым людям в качестве награды за боевые заслуги растащить едва ли не по кусочкам сколько-то городков в округе. Из деревень уведен скот, хотя, кажется, у войска не должно быть проблем с провизией. Была захвачена повозка с какой-то явно знатной дамой, которая сейчас находится в лагере в качестве «гостьи» Аргироса. Сомневаюсь, — передернула плечами, чтобы выразить все негодование, — что ты отдавал такие приказы.

— Да, матушка, это действительно крайне интересно, — он потер висок рукой. – Что за дама?

— Ее описывают как высокую, прекрасного сложения и невероятной красоты, в богатой одежде, с тремя слугами, в повозку были впряжены двое хороших коней. Она молчала– по крайней мере, неделю назад, письмо шло долго. Не называла ни имени, ни звания, говорила достаточно дерзко. Я уверена, что девушка из очень благородной семьи. Было бы ошибкой удерживать ее… с другой стороны, если она принадлежит к царскому роду, она – ценное приобретение.

— Согласен, — серьезно ответил он, вращая в пальцах перо. – Но мы сделаем вид, что ничего не знаем. Я бы хотел, чтобы Аргирос ошибся сам и эта ошибка была действительно роковой.

— Не боишься потерять то, что уже завоевано, пока будешь ждать его падения?

— Нет.

— Как скажешь, — она легко понялась и прошла к камину, шурша платьем. Упря-ямец. Хотя, может, тут и следует выжидать. – Даже не хочешь узнать имя этого полезного человека?

— Зачем? – Войцех пожал плечами, — я уверен, что я его не знаю. А о его награде ты и так позаботишься, я в этом более чем уверен. Подай идею этому человеку… Я скажу тебе завтра. Ее нужно будет как следует отшлифовать. Но она может привести его к пропасти. Женщина – суть каждой проблемы и причина каждого падения. Правда, матушка?

— Правда, мой дорогой, — расцвела она в ответ, — хочешь сыграть на таинственной незнакомке? Изволь. Раз уж мы заговорили о женщинах… Пантора жалуется на тебя, — Аоланза игриво шлепнула его по плечу сложенным веером.

— Да? – ни капли участия, ни крохи интереса.

— Да, — передразнила она. – Ты совсем не уделяешь ей внимания.

— Она мне неинтересна.

— Бедная девочка и так обделена природой, ей дана хотя бы красота взамен на слепоту!

— Мне жаль, но умом она обделена так же, как и зрением. Ее дочери все равно умерли, она послужила цели – теперь может с отступными возвращаться в свой дом. Я давно говорил ей об этом.

— Чудовище, — звонко рассмеялась Аоланза, — ты был единственным мужчиной в ее жизни. Ладно, — она подняла руки, сдаваясь, — я дам ей… скажем, поместье недалеко от Арани и три тысячи золотых годового дохода.

— Как вам будет угодно, матушка.

— Бр-р, от тебя веет холодом, как от ледника, — она снова улыбнулась, — бедняжка Пантора. Она ведь потеряла троих детей, а теперь и тебя… Но ее горе послужило нам, и теперь мы знаем, что ты здоров и вполне состоятелен. Ты засиделся в девках, Войцех, — торжествующе и задорно заявила она, внимательно следя за его выражением лица. А ну как сейчас скажет ей в лицо, что надоела со своими идеями?

— Я обдумал этот вопрос, — невозмутимо ответил он, встречая ее взгляд. – Но пока не готов делиться с вами соображениями, матушка. Я слишком сосредоточен на меерском походе, — он устало потер глаза и на мгновение стал таким человечным, даже оторопь взяла, — дней через десять Аргирос должен взять Халькию. Мне станет сразу спокойнее, и я смогу поговорить с вами об этой, несомненно, волнующей вас теме, – он что, умеет говорить иронично?! О, светила небесные. Пережить бы это открытие.

***

— Сережки!

— Да брось ты эти серьги, — уже почти жалобно говорит Эдис, отчаянно отталкивая ее от сундучка с украшениями.

— Жалко же! – такие красивые камешки, малахитовые сережки дарила мама на день рождения, а эти золотые капельки – Еввия… а это колечко – папа. Ох, папа…

— А нас не жалко? Мама говорит, что в детинце кто-то все вынюхивает, выведывает, доносит! Надо бежать, пока не поздно, думаешь, почему нас среди ночи подняли? Чтобы никто точно ничего не узнал.

Ильге зажмурилась и часто закивала. Конечно, все понятно. Но почему-то детинец перестал быть родным домом! Мама и ей говорила, что многое кажется подозрительным, где-то прячется доносчик, который не упустит шанса их погубить. А Эдис теперь очень важен для всей Меры. Так уезжать не хочется… Жалко сережки, и книжки, и колечки, и венцы!

— Я только возьму сундучок, ну пожалуйста, пожалуйста! – попросила она и Эд, конечно, согласился.

— Пойду скажу Еввии, что мы уезжаем сию минуту, — только и сказал он.

— Я с тобой! Мы всегда вместе! – и так радостно видеть его улыбку, словно смотреться в зеркало.

— Который час? – сонно пробормотала она, всплывая из какого-то сладкого и светлого сна.

— Спи, до рассвета далеко, и мы уже далеко, — прошептал голос Эда, и его рыжие длинные волосы защекотали нос, а его руки накрыли ее с головой меховым одеялом. Ильге вцепилась в него и снова заснула. Как же хорошо. Все будет хорошо.

***

Свист стали и легкие, почти неслышные шаги и перескоки – признак мастерства, как сказал бы отец. Частое рваное дыхание застилало взгляд паром, позвякивание колец кольчуги о нагрудник и чеканных пряжек на поясе оглушало обостренный слух. Лезвие разрезало воздух, удары в воздух сменялись легко и естественно, наносились точными, скупыми движениями. Посмотреть бы на себя в зеркало, как в тренировочном зале в замке… Наверняка, наверняка это выглядит очень красиво. Круговой справа и сразу же за ним отножной слева, а через мгновение – он ясно увидел это — клинок, остро сверкнув, описал дугу над головой, чтобы, набрав скорость, обрушиться на приоткрывшийся правый бок воображаемого противника. Враг повержен и умоляет о пощаде. Превосходно.

Аргирос устало выдохнул, прокрутил в руке меч, глядя, как блестящая светлая сталь разбрасывает блики. Лицо залил холодный пот и – одновременно – жар от бросившейся в голову крови. Ножны в высокой траве нашлись не сразу. Не надо было, впрочем, их так небрежно бросать куда попало. Руки кололи сухие стебли, отрезвляя, возвращая в реальность, болью напоминая о земле, а не о небе, на которое хотелось смотреть до рези в глазах, лишь бы отвлечься.

Еще очень ранним утром ветер был свежим и даже прохладным, он нес вуаль облаков, подсвеченную блеклым рассветом. Солнце только-только показалось в сплетениях лесных ветвей: белый свет сквозь черную бахрому. Символично. Lux ex tenebris2[2], так говорили в древности на каком-то забытом языке, от которого осталась лишь горстка почему-то значимых выражений.

Только в такой час и можно было заняться любимым делом – дни и вечера даже сейчас, в отсутствие военных действий, были насыщены советами и собраниями, встречами с тысячниками и множеством проблем, ежечасно возникающих в лагере и требующих внимания воеводы. Необходимая, утомительная скука. Еще и высокородная гостья доставила проблем. Она тревожила: уже два дня девушка почти ничего не ела, избегала всех, кроме служанки, говорившей по-меерски (но и с ней она была не очень-то ласкова и дружелюбна), была очень печальна, а всякий раз, когда Аргирос пытался поговорить с ней, тускло отвечала, что ей нездоровится, и она бы не желала никого видеть. Он был благодарен, что красавица не отвечала, как пыталась в их первый разговор: «кто вы, воевода, чтобы я опустилась до этого презренного разговора». Наводило на определенные мысли… Он начал подозревать, что гостья принадлежит к царскому роду и однажды попытался вспомнить все, что ему известно о правящей семье.

Царь Георгий XI. Фамилия – Хальканта. Хотя непонятно, фамилия или прозвище… Кажется, его отца звали Ксант Хальканта. Значит, фамилия. Царица Алексия, сестра верейского князя. Этот князь не очень богат и не очень влиятелен, известна эта династия только тем, что периодически соединялась с меерской. Детей у царя пятеро. Трое сыновей, двое дочерей. Двое старших, Ксант и Седрос – Аргирос знал точно – погибли в Межполье. Младший царевич, его сестра-близнец и их старшая сестра – Эдонис, Ильге и Еввия – находились в Халькии вместе с матерью. У Георгия, кажется, были сестры, которые стали супругами морионских, каменьских и хевитских князьков, но чтобы они сами или их дети находились в Мере – маловероятно.

Он кликнул слугу с кувшином воды и широким серебряным тазом, чтобы ополоснуть торс и лицо. Первая порция ледяной воды выбила из легких воздух. Захотелось сжаться в комочек, но Аргирос с нервной улыбкой, которая свела застывшие губы, расправил плечи, подставляя грудь под новую холодную струю, назло себе, назло всем. Смахивая ладонями капли согретой телом воды, Аргирос отвлеченно думал о том, что нужно бы как-то разговорить девушку, ну хоть как-нибудь, подарками, угрозами, лестью, Лукасом… Но сознание стало точно стеклянным, думать ни о чем не хотелось, словно это приносило боль, и на тело навалилась ноющая, тупая боль – как всегда бывало, когда он вновь брался за меч после долгого отдыха.

Отослав слугу с кувшином и мечом, растерев пучком травы ноющие руки, воевода отправился в большой шатер, где дважды в день собирались все младшие воеводы – тысячники, избранные сотники. Нужно было рассказать о планах взятия Регне, и, выслушав все предложения, составить для тысячников руководство. Возглавить поход на Вторую столицу Меры должен был Казимир.

— На Регне я отправлю четыре тысячи. Матеуш, Ежи, Леслав, Стефан, — он дождался кивков, — штурм города не должен продлиться долго, не дольше двух-трех дней, все же Регне – торговый город; там живут ювелиры, а не воины, и они умеют вить скань3[3] из проволоки, а вовсе не оружие в руках держать. Поэтому Регне так важен для нас – он что наливное яблоко на низкой ветке – и сладко, и сорвать легко. Огромные богатства, неисчислимое количество украшений и драгоценностей…

Собрание слушало, как один человек, не прерывая ни единым словом, ни слишком громким вздохом, ни стуком пальцев по столу, ни шуршанием подошв о ковер. В паузах Аргирос слышал, как снаружи лаяли собаки в звенящей тишине. Он умел говорить, это признавали все. Умел заставить слушать и слышать, подчиняться красивым речам, увлекая слушателей за собой, на этот раз – в поистине сказочный медный город, словно свитый из тонких проволочных кружев, усыпанный цитринами и янтарем. Где, говорили, даже небо не голубое и не синее, а словно бы из светло-оранжевого стекла, будто сделанное из спессартина4[4]. Уже только взглянуть на Регне было бы пределом мечтаний многих. Он сам никогда его не видел. Но умел сказать так, как никто из наблюдавших чудесных город каждый день.

— Но есть одна деталь, — он внимательно оглядел собрание, глядя на каждого и каждому даря теплый и доверительный взгляд, — мне не нужны бессмысленные грабежи и убийства. Регне – шкатулка с баснословными богатствами, и часть их (поверьте, немалая!) будет справедливо распределена между всеми. Поэтому не берите ничего для себя. Если кого-то уличат в мародерстве, то наказание будет суровым. Вы и сами это знаете. Ралидийское войско состоит не из разбойников, ведь правда? Мастерам и умельцам я предложу работать на Ралидию, поэтому не убивайте всех подряд. Живые ювелиры и неразграбленный город принесут больше денег и славы господарю, чем пепелище на месте Второй столицы и горы трупов. Помните об этом. Прошу.

Услышав нестройный хора слов согласия и одобрения, продолжил:

— Я напишу Казимиру и каждому из участвующих в этом походе тысячников грамоту, в которой будут мои советы к взятию, извольте придерживаться их. Там будет описано, что желательно сделать, а что – нет. В дороге сможете изучить эти бумаги. Что ж, я задержал вас, вам пора к своим воинам; готовьтесь выступать завтра на рассвете. Благодарю, — Аргирос коротко поклонился, прикоснувшись кончиками пальцев левой руки к груди, как это было принято у ралидийцев. — Утром я провожу войско на несколько лиг, как того требует обычай. Казимир, останься, — легко шепнул он другу. — Нужно поговорить наедине.

Дождавшись, пока выйдут все младшие воеводы, пока в легком сиреневом полумраке шатра стихнет разноголосый оживленный шум, Аргирос быстро начал:

— Во-первых, о Регне. Не нападай ночью, очень тебя прошу. Дождись рассвета. Хочу, чтобы ратная слава моего оружия досталась мне не в ночном мраке. Еще, повторю, я хотел бы сохранить город от разрушений. Пусть его возьмут малой кровью.

— Слишком заботишься о чести, — Казимир нахмурился, но, вопреки опасениям Аргироса, возражать не стал. Глядел внимательно и серьезно.

— Спасибо. Но так мне и господарь советовал. В одном из писем напомнил. Во-вторых, что мне делать с этой девушкой? Я голову сломал, пытаясь найти лучшее решение. Мне не хочется причинить ей вред в попытках заставить говорить. Но и отпустить не могу!

— Подожди пока, подожди. Будь с ней обходителен, постарайся, чтобы она тебя хотя бы не ненавидела. Моя сотня, конечно, день и ночь несет караул вокруг твоего шатра – ни птица не пролетит, ни мышь не проскочит, но все же я не хотел бы однажды проснуться в ночи от криков, что тебя пытаются зарезать. Молчит – ну, молчит. Но не вечно ж будет сидеть как немая, девки-то подолгу вообще молчать не умеют, знать, у них язык так устроен. Заговорит. Скучно станет, загрустит – а погориться некому. И начнет болтать, помяни мое слово, ты еще от нее не отвяжешься. Да, и не стоит никому говорить о нашей… гостье такой красивой. Даже господарю Войцеху. Умолчи, — Казимир посмотрел со значением, и Аргиросу от этого взгляда стало почему-то не по себе. – Пока в том нет нужды: кампания идет неплохо, мы справляемся, — Казимир ободряюще улыбнулся и похлопал Аргироса по плечу. — Не беспокойся. Всего лишь девка, — усмехнулся в усы, — у тебя, честно говоря, в этих шести походах таких много было.

— Твоя правда, — Аргирос немного оживился и уже не чувствовал себя таким усталым и опечаленным. — Спасибо. Все так просто, но я очень устал в последнее время, меня все тяготит и тревожит, и я с трудом сосредотачиваюсь на деле. Вот поговорил с тобой, и стало немного легче. Что я буду делать, когда тебя не будет рядом?

— Что-что? Будете болтать с Лукасом, как две торговки на рынке.

— О нет! — он шутливо закатил глаза, — больше часа его болтовни я не выдержу! Ему двадцать три, но иногда мне кажется, будто всего тринадцать. Признаюсь, я иногда задумывался о том, не отправить ли его в отставку.

— Не вздумай, — рассмеялся Казимир. — Где еще найдешь такого преданного друга и умелого воина? Молод, конечно, беспечен и бесшабашен, но уже годам к тридцати из него выйдет отличный воевода. При всех его недостатках, когда действительно нужно, он стоит насмерть. Поэтому смотри у меня! Не обижай мальчишку, — его глаза смеялись, и Аргирос незаметно развеселился тоже. — Иди, возьми этого непутевого, поезжайте верхом в лес. Развеешься, отдохнешь, и ему, может, свежим ветром дурь всякую из головы вытянет.

***

В предлесье, где деревья растут не так густо, гулял теплый ветер. Сентябрь выдался звонкий и сухой, обласканный южными ветрами, овеянный легкими дымками по утрам. Среди деревьев – вечерние сумерки, коричневые и пыльно-голубые. Аргирос на любимом Вранко и Лукас на своем буланом жеребце ехали медленно, словно коням было тяжело идти в вязком вечернем воздухе, и Аргирос вскоре даже бросил повод.

Остывающее небо в пелене. В синеющих сумерках величественная громада леса нависала над головами. С тяжелеющими кронами стояли березы и ольхи, клены и липы. Лес еще не оделся в осенние драгоценные одежды, но лиственные деревья уже укутаны золотистой газовой тканью – прозрачной и блестящей, и под ней все так же видна зеленая еще листва. Аргирос очень любил это время, когда ранняя осень отчего-то похожа на позднюю весну – все так же светит солнце и трепещут на ветру блестки листьев, и погода стоит сухая и теплая, но иногда налетает неожиданно прохладный ветер; тогда радость наполняет сердце — беспричинная и неправильная – радость о будущих надеждах.

— Ты хотел о чем-то поговорить, Арс? —Лукас нарушил сладкую сумрачную тишину.

— О девушке, — спокойный и умиротворенный еще мгновение назад, Аргирос нахмурился. — Казимир советует никому не говорить, что она в наших руках. Говорит, это очень важный козырь, его нельзя пока показывать. Даже, бездна ее побери, если мы не знаем кто она. Может, потому и не говорит, что не дура и осознает важность этих сведений?

— Верно говоришь, — задумчиво откликается Лукас. — Должно быть, ее семья в Халькии. И она должна быть близка к царской. Я в этом уверен. Арс, — вдруг захохотал он, — почему бы тебе не жениться на ней? Аргирос недоуменно покачнулся в седле.

— Зачем? Что ты выдумал?

— В прошлых походах ты уже в первые дни вторжения находил себе жену, а в Мере мы уже месяц меряем ногами эти бесконечные дороги, а ты даже не заикнулся о том, что пора бы и вспомнить про наши старинные традиции.

— Ах, вот оно что, — воевода досадливо поморщился, — войску так полюбились эти балаганы, в которых – о небо! – принимает участие их предводитель? Добровольно приносит себя в жертву на посмешище своим же воеводам и простым воинам?

— Арс, прекрати, ну какое посмешище! — Лукас, ехавший впереди, ловко развернул коня, преградив дорогу. — Тебе и самому это, — хмыкнул, — отчасти нравилось. А жена не может мужа ослушаться. Вот спросишь, как звать, какого рода-племени. Все расскажет… ну или в какой другой момент спросишь.

— Какой другой? – Аргирос уже слушал не очень внимательно.

— Ну такой другой.

— Тьфу ты, не сбивай меня с мысли! – буркнул он и недовольно отмахнулся.

Понадеялся, что об этой традиции забудут на этот раз. Вот кто дернул Войцеха тогда в Парвисе вспомнить эту историю? В письме он чуть ли не кокетливо спрашивал, кому пришла в голову такая замечательная идея, но Аргирос помнил, что у походного костра господарь вспоминал разные старинные легенды, а Казимир (тогда еще в звании пятисотенного) добавлял что-то интересное, известное в его роду – одном из старейших в Ралидии. Аргирос ничего такого не знал – мать воспитывала его на имперских книгах – и слушал все с огромным интересом.

Давным-давно Ралидия была не огромным мощным государством, оплотом науки и философии, а маленьким клочком земли посреди материка Силь, и правил там не господарь, а князь – история запомнила его имя – Собислав. Князя тяготили его бесплодные земли, малочисленные подданные, и однажды он с малой дружиной обманом и силой захватил престол соседнего княжества – Торгосы. У убитого им торгосского князя была красавица-сестра – толстые косы цвета вороньего крыла, глаза, как утреннее небо. Собислав, едва надев княжеский венец, женился на ней, загадав на свадьбе: если девушка окажется доброй и ласковой женой, то править ему в новом государстве легко и беззаботно, а если будет показывать гордый характер, то будет торгосский народ всяческие препятствия чинить, мстить за убитого князя.

Как Собислав загадал, так и случилось: и Боглара, робкая, боязливая, ни в чем не смела перечить мужу, и Торгоса покорно склонилась перед новым князем.

Некоторые ралидийские правители часто отправлялись в завоевательные походы – так и увеличивали размеры крохотного княжества, которое на картах частенько принимали за озеро. Сам Собислав много земель соседних княжеств и герцогств присоединил к своим владениям, и в каждом походе, едва ступив на чужую землю, для него искали девушку – красивую и кроткую, которая должна была стать символом покорения страны. Ему не приходилось опасаться ревности княгини: Боглара умерла в родах, а несколько дней спустя не стало и ее новорожденной дочери.

Так и укрепился этот обычай, и долгое время хорошим знаком для начала царствования нового господаря считалась женитьба на чужестранке, в приданом у которой была целая страна. Сменился пяток-другой князей на тронах, Ралидия постепенно выросла – когда за счет захвата чужих земель, а когда и по соглашению с другими маленькими княжествами. В те стародавние времена карта материка была похожа на пестрое лоскутное одеяло – все испещрено маленькими княжествами. Таким нехитрым образом раньше делили среди наследников земли и наделы: старшему – побольше, младшим – поменьше. Вот и получались государства размером с город: зато никому не обидно.

Аргирос очнулся от размышлений, когда в щеку впился комар. Досадливо смахнув насекомое, улыбнулся: пока возвращаться из прошлого в настоящее. А в настоящем, кажется, стало на одну проблему меньше.

Глава IV. Потерять и найти

— Здравствуй, хозяин! – молочница во весь рот улыбнулась Алькору.

— Ох, какой я вам хозяин, — улыбнулся он в ответ. Яркое солнце на рассвете ослепило его, едва стоило перешагнуть порог темной клети.

— Кто живет, тот и хозяин. Передашь хозяйке Ириде Фотисе5[5], что Мелейна из Белого Камня приехала? Вон, — она обвела рукой небольшую повозку, всю уставленную кувшинами, — сколько молока.

— Так много? – Алькор потер лоб. – Ирида! – крикнул в дом.

— Беженцы неделю назад приехали, пришлось взять. Две сестры и их детушек на двоих семь человек, да две коровы с ними, да коза – ну куда ж им идти, если добрые люди не приютят? А так и мне не слишком накладно – молоко с их коров в уплату жилья. Да и им остается. Ох, тяжело-то как сейчас, из-под Межполья пришли, деревню их разорили, едва успели ноги унести… вы, хозяин, верно, не видели, но я уж неделю вожу такую страсть – от шести коров-то!

Едва держа глаза открытыми, Алькор с нетерпением слушал молочницу. Спать хотелось так, что хоть стоя уснуть – к косяку дверному прислониться, и то ладно. Но нет, все говорит и говорит.

— Какая вы добрая, что их приютили, — только и смог вымолвить он женщине.

— И то верно, ну, своих-то не бросаем, — еще пуще принялась она тараторить. – Позвольте перед обратной дорогой молока хлебнуть?

— Конечно, можно, попейте, Мелейна Кироса, попейте, — на крыльце уже стояла Ирида, вытирая руки полотенцем. Она не успела убрать волосы под плат и, увидев Алькора, немного смутилась и постаралась спрятать их под ворот рубахи. Она стояла против восходящего слепящего солнца, и все же Алькор заметил, что она была очень бледной и еле держалась на ногах, хоть и улыбалась. – Алькор, ступайте, вы же в храм торопились, а я молоко приму. Дайте-ка, и я отопью: и у ваших коров, Мелейна Кироса, молоко отменное, и от новых я уже оценила, но я всегда пробую товар, сами знаете.