Саламандра и дракон

— А если Марису тут не примут?

— Отведу вас в храм Элафрии, хотя, — он еще раз оглядел худенькие руки Марисы, — не уверен, что ее примут в обитель девы-воительницы. Впрочем, как богам будет угодно: может, она придется ко двору в святилище Тилеона, хранителя законов.

— Спасибо вам, Алькор, — что-то в голосе Ксадры заставило его обернуться на нее, и он увидел лучистые и добрые глаза, сиявшие на бледном лице. Неужели солнце осветило ее и она перестала казаться холодной и заносчивой? Или чудесно красивый город не смог оставить Ксадру равнодушной? – вы очень нам поможете. А вам, — она кивнула на его ладонь, сжимающую ручку Марисы, — не скажут ничего?.. вам же нельзя…

Алькор только отмахнулся:

— Я не давал священную клятву. Обет безбрачия приносят старшие жрецы, да и те не все. И к тому же, я ведь не целуюсь с вами посреди площади.

Ляпнул и прикусил до боли язык, испугавшись своей дерзости: ну что за злой дух мешает ему выражаться вежливо и без двусмысленностей? Он ведь не имел ничего такого в виду… Но Ксадра только по-доброму усмехнулась и кивнула головой: вопрос закрыт.

— Как называются эти кусты, Алькор? – Мариса возбужденно вертела головой, жадно разглядывая людей, цветы, высокие терема. – А это? Я такого никогда не видела!

И Алькор принялся рассказывать ей все, что знал: о растениях, украшающих сады, о камнях в мостовой, о прямых и изогнутых улицах, о реке Каллире, несущей воды за городской стеной, о храмах богов и о том, чему в них можно научиться. О том, что в обителях звездной матери Альтеир наставляют в «таинственных» науках – алхимии, медицине, астрономии, физике; в храмах Элафрии, носящей в венце солнце, обучают владеть оружием и собственным телом. Храмы бога-мастера Одигиса открыты для всех, кто хочет постичь искусство, а в лунном святилище Тилиона, супруга Альтеир, можно научиться разговаривать на разных языках и узнать, как живут в других странах. Если учиться достаточно усердно, можно стать жрецом или получить право работать и получать за работу деньги. Конечно, можно научиться этому всему и вне храма, но, конечно, не так хорошо, покупатели и наниматели всегда выберут прошедшего обучение в храме, чем самоучку, у которого нет специальной маленькой метки на руке, которая показывает: этот человек хорош в своем деле.

— А у тебя есть такой значок?

— Конечно, есть, и не один- доверительно сообщил Алькор Марисе и подмигнул, — я много чего могу делать. Могу лечить, заниматься алхимией, переводить книги на много языков, могу окрашивать ткани, готовить краски и обрабатывать минералы. Вот, смотри, — он закатал рукав белой мантии, обнажая предплечье, — смотри, сколько узоров.

— Белые… — прошептала Мариса, спрашивая взглядом: можно тронуть?

— Можно. Они не сотрутся. Они введены тонкой иголочкой под кожу – так не потеряешь никогда.

Он чувствовал неимоверную гордость, глядя на восхищенную Марису и ловя косые взгляды Ксадры. В храме среди таких же, как он, учеников, он никогда не ощущал себя особенным – а простые люди так высоко оценили его! В столичном храме он должен постараться произвести еще большее впечатление на местных жрецов. Ксанф, конечно, гораздо меньше, книг в библиотеке не так уж и много, однако своими успехами он должен представить наставников в самом прекрасном свете, ведь они этого заслуживают, как никто.

— У вас, Ксадра, есть место для ночлега? Чтобы обойти все храмы столицы, дня не хватит. Возможно, я мог бы попросить для вас местечко при храме богини-матери, обычно там имеется крыло для странников.

— Мне есть куда пойти, — ровно произнесла она, — я ехала в Халькию, чтобы навестить семью брата. Он погиб в битве при Межполье, оставил жену и новорожденных близнецов… Я хотела помочь Ириде, моей золовке. Буду жить у нее.

Храмы богини-матери во всем мире были построены по одному плану: различались только размеры в зависимости от населения города. Поэтому Алькор без труда отыскал в халькийском комнаты, куда приходили посетители, и устроил в них Ксадру и Марису. Послушник, немногим старше самой Марисы, ушел известить жреца, посвященного в тайны приема, под сень храма, а заодно проводить Алькора к тем, кто мог распорядиться его судьбой.

В ожидании он шептал молитвы, прося богиню-мать о помощи и заступничестве, как делал всегда. С самого детства у него не было родителей, чтобы рассказать им о радостях и горестях, но была богиня Альтеир. Ему даже не требовалось ее статуя или изображение на стекле, которыми украшали храмы, чтобы представить прекрасный и добрый лик и беседовать с ним. Он был уверен – это беседа, а не отчаянная речь в пустоту. Некоторые служители учили, что молитва – не прошение о милости, не капризный крик маленького ребенка, лишь бы исполнили его желание, но разговор, в ходе которого узнается многое и постигается необъятное. Алькор был согласен.

Жрец старшего статуса, назвавшийся Крайосом, записал имя Аргироса в особой книге прибывающих в храм, рассказал, что девочка Мариса, приведенная женщиной в синем плаще, успешно прошла испытание и может быть принята в число послушниц, а дальше – учиться, чему посчитает нужным. Алькор тихонько выдохнул, чувствуя, как расслабляются напряженные от волнения мышцы. Все получилось. Все хорошо.

Крайос провел Алькора по помещениям, показывая кельи жрецов, залы общей работы, библиотеку, молельни, святилища, маленькие комнатки, в которых размещали больных на попечении храма, внутренние дворики и огород, где выращивали лекарственные травы. Он объяснил, что пожить на это время Алькору придется не в храме, а где-нибудь в городе: на днях привезли много раненых, пострадавших в битве при Межполье, нет ни одной свободной комнаты, ни одной лишней койки. Пришлось уплотняться и переезжать друг в другу в кельи даже младшим жрецам и послушникам. Воины верят, что всем, кто смог добраться до Халькии, уже ничто не грозит: слава о целителях халькийской Альтеир гремит по всему Царству, и неспроста.

— Крайос, — с поклоном обратился Алькор к жрецу, — чем мне предстоит заниматься?

— Сначала будешь помогать лекарям с обходами раненых, это несложно. Наносить мази, менять повязки, где-то зашивать, где-то вскрывать нарывы. А потом, если легко справишься, добавим тебе право прохода во внутренние помещения – как знаешь, там всегда находятся лаборатории. Что тебе больше нравится: травничество, алхимия?

— Алхимия, — улыбнулся Алькор.

— Славно! Уверен, тебе понравится. Такого ты нигде не увидишь. В конце каждого дня будешь писать отчеты, я отправлю их позже твоим наставникам в Ксанф. Кстати, как там поживает старший жрец Вазилис? Когда-то он учился здесь…

Найти общий язык с Крайосом оказалось легко: многие из жрецов ксанфской Альтеир проходили обучение в Халькии, и Крайос знал многих лично. Разговор плавно свернул в перечисление имен, дат и фамилий, и длинный, извилистый путь по коридорам храма пролетел незаметно.

***

Работа закончилась поздним вечером, когда на небе уже стали загораться звезды. У Алькора слегка кружилась голова от обилия впечатлений, но он чувствовал себя невероятно легким и крылатым: он справлялся, он помогал, он обнадеживал. Крыло, где располагались комнатки больных, было огромным, а ведь ему пришлось обойти его не один десяток раз! Разнести еду, снадобья, перевязать, приготовить отвары для промывания ран и смачивания повязок, наложить мази, расчесать волосы, помочь переменить одежду, собрать вещи тем, кто покидает храм… а ведь еще прошел слух о распространении в городе «служанки войн» — болезни, которую, несомненно, принесли беженцы из Межполья, Аруты и других уже захваченных городов. Несколько заболевших уже обратились к жрецам, и это вызвало среди служителей храма тревожные шепотки: «служанка» никогда не удовольствуется одной-двумя жертвами, а значит, нужно готовиться к поветрию.

Он видел в тот день этих пораженных: кровавая рвота, обильный пот, головные боли заставляли несчастных очень страдать. Они теряли много воды, словно превратились в дырявые сосуды, и приходилось каждые полчаса заставлять их пить. Кормить их предписывалось особой едой: тертыми яблоками, маленькими кусочками хлеба с солью. Алькор знал, что чаще всего от «служанки войн» умирают, и не помогают ни выпаивание, ни тертые яблоки, но Крайос, с которому он весь день обращался за советами, удивил его, сказав, что целители халькийской Альтеир возьмутся вылечить их. Весь вечер Алькор размышлял, пытаясь придумать способ это сделать, но ни один из них не казался надежным, и лишь суровые меры могли бы, вероятно, остановить поветрие: всем входящим в город выдавать новую чистую одежду, окуривать их имущество дымом, горожанам запретить выливать отходы на улицу (хотя этого и так было не видно), а в домах кипятить воду для стирки и питья, или, на худой конец, разбавлять ее спиртом.

Задумавшись, Алькор вышел на улицу, вдохнул прохладный вечерний воздух. Белые ступени храма словно светились в сумерках. Пару этому белому пятну составлял цветущий куст возле входа: огромная белая шапка медленно осыпала ароматные цветы на головы прохожим. Теперь нужно решить, куда идти и как найти какой-нибудь постоялый дом. Его кто-то окликнул, и он вздрогнул от неожиданности.

— Я уже начала бояться, что вы ушли другой дорогой, какой-нибудь дверью для служителей, — на Алькора из-под тени куста смотрела Ксадра.

— Простите, я не заметил вас, — смущенно проговорил он, удивившись тому, что она стоит около храма одна, да еще и в такое время.

— Мне сказали, что в храме сейчас нет мест – все занято ранеными. Я подумала… Простите мою вольность: я подумала, что вам некуда будет пойти, ведь вы не упомянули ни о каких родственниках или друзьях здесь, — она опустила глаза и сжала в горсти край плаща, — а моя золовка будет рада принять у себя жреца. Это будет не в тягость, пожалуйста, прошу! – Алькору показалось, что ее глаза засверкали, как звезды, и у него совсем не нашлось слов возражений. К тому же, подумалось ему, он сможет отблагодарить хозяйку и Ксадру любой посильной помощью и молитвами. Очень-очень удачно все сложилось, слава богам. Алькор взглянул на темнеющее небо в вуали серых легких облаков, и ему показалось, что звезды – слезы матери-богини — на миг засияли ярче, чем обычно.

***

Дни потянулись сладостной, приятной чередой. Рано утром Алькор просыпался, помогал Ксадре накрывать на стол для всего семейства – вдове с двумя малютками-близнецами и ее младшему брату. На завтрак всегда была нехитрая, но обильная снедь: хлеб, масло, сыр, яйца. Ирида, как выяснилось, держала на первом, каменном этаже дома молочную лавку, куда крестьянки из близлежащих деревень привозили товар, а ее брат Дориос служил посыльным в детинце. Каждое утро на рассвете он возвращался со службы и рассказывал новости из сердца столицы, обычно нерадостные. Женщины вздыхали, качали головами. Алькор кивал, принимая к сведению, и со всех ног бежал в храм. Там его ждали раненые и пораженные «служанкой», а после утреннего обхода – алхимическая лаборатория.

Крайос уже на третий день вручил ему ключи от дверей во внутренние помещения и показал тайные комнаты, где целители готовили совершенно невиданные снадобья. Однажды Крайос перед входом в очередное помещение велел Алькору надеть на голову странный убор, похожий на полотняную шапку с тонкой вуалью, какие носят женщины, а под вуалью посоветовал прижать ко рту и носу ткань, смоченную в хвойном масле. Сам Крайос проделал то же самое, и, лишь убедившись, что все как положено, открыл загадочную дверь.

Алькор с любопытством заозирался: комната выглядела обычной – такой же, как и все храмовые комнаты. Беленые каменные стены, высокие окна с двойными открывающимися наружу стеклами – храм не жалел денег на красоту и удобство. У стены горел камин. Алькор вопросительно взглянул на Крайоса, и тот улыбнулся:

— Посмотри внимательно на эти стеклянные сосуды, но не открывай их без разрешения. В руки брать можно.

Он взял в руки один из круглых и плоских сосудов, похожих на чаши и показал Алькору. На дне был слой чего-то светлого, но со странными пятнами, похожими на капли расплавленного желтого воска.

— Что в них и почему нельзя открывать? – шепотом спросил Алькор. Он даже затаил дыхание, чувствуя, что будет посвящен в великую тайну.

— Эти желтые и беленькие капли – неизвестная нам субстанция, которую мы назвали «семя болезни», — важно ответил Крайос, явно настраиваясь на долгий рассказ, — ты, наверное, знаешь, что чахотку с кровавым кашлем выявляют, судя по тому, тонет ли мокрота больного в морской воде. Однажды наш служитель забыл вылить воду, служившую для определения, и оставил ее в кувшине на столе в теплой комнате. Через день или два он вспомнил об этом, и удивился, увидев воду мутной и дурно пахнущей. Такого ведь не было. Он сохранил эту воду и попробовал добавлять ее в разные субстанции: чистую воду, бычью кровь и человеческую, мед, разные травяные отвары. Что-то из этого он выносил на свет, что-то ставил в тень, что-то нагревал, что-то охлаждал. Так, пробуя и ошибаясь, он установил, что в крови и меде, если поставить сосуды с ними в тепло и тень, появляются такие пятна. Они показались ему похожими по своей сути на плесень, появляющуюся на сыре и хлебе. Но в основном после нескольких дней настаивания они напоминали крохотную горку желтых икринок, насколько маленьких, что рассматривать их пришлось через увеличительное стекло. Многие жрецы сочли эти пятна тем, что вызывает болезнь, ведь это произошло из тела больного человека, и назвали «семенем болезни».

— Пробовал ли кто-нибудь сделать так же не только с мокротой, а кровью больного, или, скажем, гноем? – с волнением спросил Алькор. История увлекла его с головой.

— Конечно. Пятна были в разных случаях разной формы, цвета, высоты. Мы заметили, что есть некая закономерность…, впрочем, пока об этом рано что-то говорить. Важно другое. Разумеется, мы знаем о законе: подобное может вылечить подобное. И один из служителей подумал: раз семена болезни похожи на плесень, почему бы не попробовать победить их плесенью? Она вредна, но, может, только при вдыхании ее паров во влажных помещениях? И что же ты думаешь? После долгих проб и подборов мы увидели, что капля раствора плесени уничтожает эти семена.

Алькор задохнулся от восторга: он с радостным недоверием смотрел то на Крайоса, то на стеклянную банку, которую осторожно держал в руках.

— Вот так, — проговорил Крайос, довольный произведенным впечатлением, — мы нашли средство, которым ты все эти дни смазывал края ран. Они не воспаляются, а спокойно заживают, если, конечно, их накрывать чистой тканью. Работу с семенами болезни наш храм начал более века назад, и все это время мы держали ее в строжайшем секрете. Нельзя, чтобы эти знания попали в злые руки. Каждые пять лет назначается новый Смотритель за Комнатой Семян, он выбирает себе помощников и приступает к новым изысканиям. Я стал Смотрителем в этом году, поэтому предлагаю тебе побыть пока моим помощником и учеником. Вижу, что ты согласен, — прищурился Крайос, а ведь Алькор еще и рта не успел раскрыть, и заулыбался, видя его ликование, — это очень хорошо. Я предвижу, что тебе это будет полезным. Смени-ка ткань у носа, и завяжи ее вокруг ушей – смотри, там есть тонкая веревочка, и приступим.

***

Однажды Алькор зачем-то пригляделся к горшку с помоями, который служанка (единственная у Ириды) выносила в отхожую яму. Красновато-бурые прожилки на поверхности – впрочем, наверное, ему показалось – напомнили кровь. Может, Ирида бросила в горшок отходы от разделки мяса? Он тут же живо вспомнил, что сегодня ему предстоит обойти больных, которых привезли вчера вечером. Город наводняли новые случаи болезни, желающих получить исцеление у Альтеир становилось все больше, и жрецам приходилось отпускать многих находящихся на грани выздоровления домой, хоть это и противоречило уставу. Иначе разместить всех не выходило. Младшие служители в конце дня валились с ног от усталости, а старшие, не зная отдыха, посещали хворых, окуривали по просьбе жильцов дома и советовали, как можно избежать болезни. Помимо ежедневного обхода и наблюдения за больными, Алькору сегодня как раз предстояло стать помощником служителя, который с особыми растворами, травами и смесями должен был очистить несколько домов от разлетающейся заразы.

— Это поветрие – кара божья, — возбужденно прокаркала старуха, которую они посетили первой.

— Конечно, матушка, вы правы, — смиренно пробормотал Авим, дежурный сегодня жрец, пряча в бороде улыбку.

— Еще бы я не была права! Уж я получше некоторых знаю, — подбоченилась, — соседка-то моя, Айя, все говорит, уж боги могли бы и пожалеть нас, без царя-батюшки остались, а я считаю, пущ-щай нам по заслугам! Молодежь-то ро-оскошь любит, дурно воспитанная, насмехается над стариками, не встают, когда в комнату пожилой и уважаемый человек входит! Знай повесничает, распутничает и деньги тратит. Я-то знаю, четверо внуков – все как на подбор. И у Айи, трое, стало быть, такие же. А она-то все: пожалеть, пожалеть.

Авим отвернулся и закашлялся. Хоть он и не мог считаться молодежью в понимании старухи, Алькор видел, что с серьезным и благочинным выражением лица, положенному жрецу средней руки, он больше слушать бабкину проповедь не мог. А она мгновенно обратила на него острый взор:

— Чегой-то ты кашляешь? Заразу какую мне принес?

— Матушка, простите, пыльца ему в нос попала, — невинно ответил Алькор и тоже кашлянул в кулак. – Пижма очень уж душистая, чувствуете?

— Знаю я, людей лечите, а сами!.. Проповедуете, а сами! Вы простите, но кто ж так поклон во славу Матери-то кладет? Да глубже кланяться-то надо, да лбом земли коснуться, да и руку что-то очень быстро убрали… Авим закатил глаза.

— Я богам честь воздаю в два раза дольше, чем ты живешь, — припечатала бабка, как ступку на стол бросила. – не спали мне горницу-то, ишь, огонь он разжигать вздумал. Лампадки мало?!

Авим выглядел таким несчастным, что Алькор даже как-то постеснялся приглашать его к себе домой – посмотреть на Ириду и ее детей. Человеку и так досталось на нелегкой службе!

— Что за дрянь в этой харчевне, не ходи сюда никогда, — Авим принюхался к ложке, поморщился.

— Хорошо, — покладисто ответил Алькор.

— Наверное, это какое-то особенное испытание моего характера, — послышался страдальческий стон с той стороны стола, погруженного в полумрак, — путь, помогающий обрести смирение, терпение и все такое… Ненавижу этих бабок… ох, прости Матерь, этих милых пожилых женщин, думающих, что, раз ей сто лет, она лучше знает, как проводить обряды…

— Ну, не расстраивайся, — обычно легко дающиеся слова поддержки прозвучали глухо и безжизненно, но у самого Алькора не хватало на большее сил после этого утомительного дня. – завтра пойдет кто-нибудь другой. Ты не мог бы…

— Боюсь, я уже ничего не могу, дружище, — Авим скорбно вздохнул, — та, набросилась на нас с воплями о колдовстве, — он потрогал щеку и поднес ладонь к свече, — опять кровь пошла! Вытри, вытри, пожалуйста, я не могу смотреть… что за когти были у этой сумасшедшей… принять жрецов Матери за каких-то раскольников, которые колдовскими зельями честный народ смущают, дома окуривают! Больше кровь не идет?..

И Алькор, подавляя один большой жалобный вздох, вытирал Авиму щеку, кивал, кивал, сочувствовал, ощущая себя старше тридцатилетнего Авима как минимум вдвое… Маленькие окна полутемной харчевни озаряли тихие молнии. На улице поднимался сильный ветер, свистел в стеклах, нагонял над городом темные, отяжелевшие от будущих ливней тучи.

Глава III. Розы и сталь

— Подай-ка мне лучше не розовую воду, а, скажем, лимонную. Все же знают, что я люблю исключительно розы. Даже забавно было видеть, насколько все придворные дамы обеспокоились подбором духов: лишь бы не как у меня, а то еще рассержусь и отравлю.

— Вам виднее, госпожа.

— Иди, да поскорее.

Одиноко. С прислугой не поговоришь, да и зачем с ней разговаривать? А Войцех все пропадает со стратегами. Пантора даже жаловалась ей недавно, что господарь редко к ней заходит. Может, у него другая любовница? Если бы этот неблагодарный знал, сколько трудов ей стоило найти такую красивую слепую девушку, он бы не был таким легкомысленным в вопросах любви. В его положении нельзя просто так ходить к кому угодно, и ведь так много раз ему об этом говорила! Слушает, кивает, а все делает по-своему.

— Спасибо. Принеси еще темный плащ без меха и мои старые башмаки. Нужно одеться попроще.

Аоланза вспомнила про письмо. Точно. Как можно было забыть? Она вернется с прогулки и расскажет ему и о засланце к Аргиросу, и о свежих сплетнях с рынка. Сплетни о правящих особах – это всегда так интересно и так смешно… Заодно надо упомянуть и о Панторе, и о том, что пора ему жениться. Хорошо собьет с него спесь и покажет, как матушка недовольна его отсутствием по целым дням.

Базарный день на рыночной площади в прохладный туманный день – что может быть лучше? Аоланза медленно прохаживалась по рядам, вдыхая влажный воздух: кожа, выпечка, железо, соль. Подошла к прилавку с овощами, прислушиваясь, о чем болтает торговка с покупательницей.

— Может, она и не ведьма, нам-то откуда знать и какое дело?

— Да ты что! Она ж черная, как смоль, все такие эти тор-саторские, только зубы белые. Она и князя приворожила. Иначе как он мог такую страшную в жены взять, она ж не знатного рода какого, мать вообще из публичного дома, говорят.

— А то наша Аоланза святая! И про нее говорят, что она не императорская дочь, а простолюдинка, ее взамен принцессы Диславу отдали, а то принцессу все же жалко.

— Всех остальных принцесс императору было не жалко отдать придворным старикам, — говорящая, хоть ее Аоланза и не видела из-под капюшона, явно сочилась ехидством.

— Кто там знает, кого кому жалко, все высокородные девки так замуж выходят, этой хоть повезло за нашего Дислава… а эта княгиня верейская, у нее ж золовка теперь в Мере по мужу воет, вдруг она нас проклянет? Говорят, в столице ихней поветрие, люди мрут, как мухи.

— Ну пусть, Аргиросу же легче. Может, это план у них такой.

— А что, он пока не женился?

— Вроде нет. Ну какой скандал был с предыдущей его! Как самому не надоело всякую дрянь иноземную к себе в дом тащить, столько ралидийских красавиц без внимания увядает.

— Ты про себя, что ли?

— Ну хоть бы!

Аоланза фыркнула и отошла подальше. Когда начинаются сплетни такого рода – пиши пропало, слушать – себя не уважать. Зеленщица с рынка размечталась об Аргиросе Сильфере! Смех, да и только. Действительно, вот сдались ему чужестранки, вышел бы в базарный день на площадь – его бы женщины на кусочки разорвали. Весь в отца, бездна его побери, такой же статный, немногословный красавец. Все таких любят, а кто не любит – дел еще с такими не имели.

У прилавка с россыпью минералов было интереснее: торговец признал в ней знатную даму, несмотря на слегка потертый плащ, и обращался соответствующе. Аоланза могла перебирать камешки сколько душе угодно – торговец понял, что она обязательно что-нибудь купит.

— А что, неужели из Меры ничего нет? Вижу местные агаты, кварцы. Вот, — изящно ткнула ноготком в хрусталь, — наверняка из Драконьих гор? Нет ли чего-нибудь ярче?

— Простите, госпожа, еще не довезли. Будут прекраснейшие трофейные камни, лазуриты, малахит, карбункулы! Не стыдно будет самому господарю показать.

— Откуда знаешь?

— У меня двое сыновей служат в войске, изредка пишут письма, — обмахнул вспотевший лоб. – В последнем письме писали, что уже набрали достаточно добычи. А ведь походу конца не видно… Ну, оно и понятно: хоть царь мертв, а Мера еще нет. Надо ж их додавить. И вся шкатулочка у нас! То-то будет красоты для таких прекрасных дам, как вы, госпожа. Сразу видно госпожу благородного происхождения, и нравом благородную, раз в камнях понимаете. Двор-то наверняка весь бросится эти редчайшие у нас минералы по дешевке покупать, что по моде будет. У одной такой звездный камень, той этот удачу приносит, поди их разбери, придворных финтифлюшек.

— Да-да… Все верно говоришь, господин, Двор – наверняка просто клубок змей! Счастье, что мой муж не участвует во всех этих делах, — елейно промурлыкала Аоланза, с сожалением выпуская из пальцев невероятно красивый кристалл хрусталя. – Отсыпь мне штук десять черных агатов, да вот этот медовый онихион. И, пожалуй, еще хрусталь… этот. Пойдет мне агатовое ожерелье с медовой искрой в центре, господин?