Саламандра и дракон

В шатер влетел Лукас, с присущей ему нетерпеливостью заявляя, что настало время отбывать. Аргирос уже собрал кусочки бумаги и теперь крепко сжимал их в кулаке, растерявшись от глупости случая: как захваченный врасплох с любовным письмом. Но Лукас, столь же внимательный, сколь и тактичный, слава светилам небесным, ничего не заметил.

В пути снова пришлось ехать с Казимиром. Он долго рассуждал о путях, которые теперь остались у Меры: возвести на престол нового царя, покориться, выжидать и дальше. Аргирос возражал: двое сыновей царя Георгия погибли в битве, а младший уцелел, однако он, кажется, слишком юн, чтобы управлять страной в такое смутное время. Царевны же не имеют мужей и, по законам Меры, не могут претендовать на престол. Царица, пожалуй, смогла бы… Однако маловероятно, что обезглавленная столица скоро оправится от такого удара. Это даст ралидийским войскам время, чтобы успешно разместить основное войско близ Аруты и в установленный господарем срок подойти сразу к трем «столицам» с небольшим разрывом по времени. Казимир кивал, соглашаясь и признавая свои ошибки. Обычно наставник не так скоро давал понять, что ученик превзошел его. Аргиросу слегка это польстило, но вскоре он отвлекся от непривычных мыслей, следя за отправлением войска дальше по тракту на восток.

Новый стан оказался ровно таким удобным, как его описывали соглядатаи: широкое поле, примыкающее одним концом к лесу, по которому проходит малоизвестная скрытная дорога из столицы, с юга – небольшой город Арута, в котором точно найдется, чем восполнить припасы, хоть их истощения и не предвиделось. Вскоре равнина заполнилась белыми лоскутками походных шатров, задымила кострами, на которых споро стали варить вечерние похлебки, запестрела колетами разных крыльев1[1] войска. Аргирос довольно оглядел располагающееся на ночлег войско: этот четырехкрылый золотой орел еще покажет всем свой исполинский размах.

Отдав последние распоряжения, он уселся перед входом в свой шатер и принялся глядеть на стену леса. Когда-то его расстроенные чувства могло успокоить созерцание природы, но в этот раз он остался до обидного равнодушным к краскам раскинувшейся перед ним картины. Его нутро все еще сжимала тревога, которую он надеялся прогнать горячей ванной и кубком вина перед сном, а покрытый голубоватой сумеречной дымкой лес не умиротворял, а давил темной, глубинной мощью. Зеленый бархат елей на фоне догорающего заката казался черным, острые верхушки деревьев взрезывали небо, сочащееся кровью. Чьей?..

Над лесом взлетели птицы. Аргирос равнодушно вспомнил, как пару часов назад Лукас попросился у него съездить на охоту в лес, дать волю его дружине: видите ли, его молодцы слишком долго плелись, как старая кобыла, вместе с неповоротливым войском, и теперь им хочется порезвиться. Аргирос искренне понадеялся, что никто из охотников не сломает себе шею в буреломе и не напорется на сук: он не слишком жаловал лесную охоту и считал ее опасной. То ли дело гнать степных волков или диких коней в равнинах! В Ралидии мало степей, и все же Войцех устраивал многодневные поездки в его личные охотничьи угодья близ Малого Озера – не много ни мало три дня пути вглубь страны. Пусть чернь охотится ради пропитания, более благородным сословиям надлежит охота ради удовольствия.

Воспоминания об охоте заставили Аргироса вспомнить поединок с царем. Георгий и был похож на степного волка, и даже глаза показались ему такими же золотыми, горящими. Они потухли, напомнил он себе, и от них в лучшем случае остались угли. В честном поединке молодая кровь взяла верх над старой. Огонь поглотил искру…

Он очнулся от воспоминаний боя, услышав топот копыт и какой-то неожиданный звук: скрип колес. Аргирос вскочил с кресла, прошел с десяток шагов по направлению к потемневшей громаде леса и смог уже ясно разглядеть странную вереницу: впереди ехал Лукас – светлые волосы, буланый конь – и держал в поводу первую из запряженных цугом лошадей повозки. По бокам от нее и сзади шагом ехали Лукасовы дружинники – некоторых из них Аргирос знал в лицо. Лукас, заметив Аргироса, немедленно устремился к нему, бросив повозку. Спешившись на полном ходу, – он обожал такие трюки – Лукас картинно припал на одно колено. Аргирос поморщился.

— О величайший воевода всех времен и народов!

— Короче, пожалуйста. Это что за охота? – тон вышел совсем не таким ледяным и строгим, каким должен был быть.

— Аргис, не серчай, — когда Лукас так обаятельно улыбался, любой готов был заключить его в объятия и женить на своей красавице-дочери. – Навстречу нам по лесной дороге неслась повозка: ну как ее было не остановить? Там оказалась, судя по всему, знатная дама. Я плохо изъясняюсь по-меерски, ты знаешь, поэтому учтивой беседы не вышло. Ты-то сумеешь с ней поговорить! Ну, не сердись же на своего младшего названого брата!

— Если бы ты был моим братом, я бы ка-ак дал тебе подзатыльник! – рявкнул Аргирос, впрочем, почти без злобы. Сердиться на эту глупую выходку не получалось. За богатую даму родственники могут дать хороший выкуп – это будет не лишним. – она точно одна?

— С ней две служанки, ну и возница на козлах. Я велел ему сесть внутрь, чтобы не сбежал.

— Хорошо. Показывай свою добычу.

Лукас открыл дверцу повозки и учтиво протянул руку, чтобы женщина оперлась на нее. Спустя мгновение из полумрака появилась изящная белая ручка, раздвинувшая занавески, а за ней – необычайно привлекательное женское лицо. Аргирос, забыв о приличиях, рассматривал девушку, когда она, не обращая внимания на ладонь Лукаса, сама спустилась на землю и лаконичным жестом велела подойти к ней служанкам. Кто-то за спиной Аргироса присвистнул от удивления, а удивиться было чему: высокая и статная незнакомка была одета в дорожное платье (Аргирос, хоть и не разбирался в меерской моде, достаточно видел и крестьянок, и купчих, чтобы сложить кое-какое понятие о местном костюме), но из необыкновенно богатой материи. При каждом ее шаге изумрудное платье сверкало золотыми и зелеными нитями, сложенными в роскошный растительный орнамент, подол шелестел металлическими чешуйками, а длинные рукава были украшены золотыми же узорами. На голове девушки сверкал тонкий венец, удерживающий белоснежный платок – он почти полностью скрывал ее волосы, и лишь у висков и надо лбом выбивались золотистые пряди. На тонких пальцах блеснули кольца, прежде чем она спрятала руки в широкие рукава. Служанки, конечно, были одеты проще, и все же – не чета простым крестьянкам. Волосы так же убраны под платки, на запястьях – серебряные браслеты. Возница – мужчина неопределенных лет – встал позади, по-волчьи глядя на окруживших карету воинов; в его руке блеснул нож, однако он не нападал. Усилием воли Аргирос сумел вернуть себе самообладание.

— Высокородная госпожа, я, ралидийский воевода Аргирос Сильфер, рад приветствовать тебя, — ровным и спокойным голосом начал он на меерском, — здесь тебе ничто не угрожает, ведь я ручаюсь за твою безопасность. Кто ты и откуда держишь путь? Назови себя, госпожа, чтобы я мог отдать должные почести твоему, несомненно, благородному положению.

Он успел хорошо рассмотреть ее в тусклом сумеречном свете: по Ралидийским меркам уже не юна – лет двадцать. Должно быть, уже несколько лет как замужем. Невероятно правильное, геометрически совершенное лицо с четкими высокими бровями и скулами. Если бы он верил в богов, сказал бы: божественно красива. При дворе она пользовалась бы оглушительным успехом, возможно, затмив собой его покойную мать Ядвигу, освещавшую юной прелестью своды Эрелики с четырнадцати лет. Но это чудесное создание природы так медлило, прежде чем ответить, что Аргирос успел посокрушаться о ее, видимо, единственном недостатке – глухоте.

— Благодарю тебя, господин, — ответствовала она на ралидийском, чем изумила его, — ты любезен, хоть и враг моей державы, и мой враг. Позволь мне продолжить мой путь. Я и мои слуги не причинили тебе зла, но твои люди испугали нас. Как это объяснить?

— Назови свое имя, госпожа, — все так же миролюбиво ответил Аргирос, впрочем, чувствуя, что начинает раздражаться. Она говорит с ним дерзко, как равная: задает вопросы, хотя должна отвечать.

— Я путешествую, не раскрывая своего имени, — прямой и ясный взгляд, да еще и вздернутый подбородок.

— Мне жаль, однако тебе и твоим спутникам дорога дальше заказана, — раз она не отвечает на вопросы, он и подавно не потрудится ей разъяснять.

— Как ты смеешь, воевода? – прекрасное лицо теперь явило гнев, не став от этого ни на каплю хуже. Захотелось еще подразнить ее.

— Разместите благородную гостью в одном из моих шатров, Казимир. Проследите, чтобы она ни в чем не испытывала недостатка, а вот ее слуг отправьте подальше – женщин к прачкам, а мужчину к слугам. Объясните им, что к чему, да держите на виду, однако ж не смейте и пальцем их тронуть. Полагаю, в отсутствие близких ей людей наша прекрасная госпожа станет немного разговорчивее, — усмехнулся Аргирос, давая Казимиру знак выполнять приказ. – Позовите ко мне астролога, я желаю с ним поговорить перед сном. Нет, госпожа, — он твердо посмотрел прямо в ее дерзкие глаза, ни на миг не отведя взгляда, и она осеклась, не сумев договорить своих возражений, — я не услышу тебя, пока ты не назовешь свое имя. Доброй ночи, госпожа. Доброй ночи, Лукас.

Стоило ее окоротить, чтобы увидать на чудесном лице первозданный гнев: как раскат грома, как молния, как высокие и невероятно прекрасные зарницы. Гроза так же быстро смолкла, как и началась. Лукас вежливо, но твердо оттащил ее к пустующему шатру, а его дружинник ловко выбил нож из руки возницы.

Астролог пришел так поспешно, будто Казимир пригрозил ему чем-то страшным, и выглядел соответствующе. Аргирос сделал приглашающий жест рукой, подавляя зевоту. Он не так уж часто прибегал к услугам этого смешного невысокого человечка – даже забыл, как его имя. Но это не столь важно, ведь достаточно обращаться ко всякому сброду «господин», и самый презренных из них в одно мгновение растает и от благодарности упадет в ноги. До смешного предсказуемо.

— Добрый вечер, господин. Я хотел бы узнать, что скажут мне звезды… ну, о моей ближайшей судьбе. И, если это возможно, о судьбе той таинственной дамы, которая сегодня стала нашей гостьей.

— Разумеетця, разумеетця, господин военацальник, — с забавным литенским говором зацокал астролог. Аргирос попытался вспомнить, как же все-таки его зовут и каким образом он попал в войско. Конечно, астролог должен сопровождать его в походах, но ведь в Арани остался великий Густав, научивший его науке беседы со звездами… Странно, очень странно.

— Постой, Ольф: разложи карты, но не говори о них. Я хотел бы сам трактовать голос светил.

— Как пожелает господин! Я наслышан о вашей мудрости, слыхал, и что вы толкуете карты не хуже любого астролога. Буду стцаслив это увидеть, ведь в прошлый раз вы слушали мои скромные рассуждения…

Зря слушал, подумал Аргирос. Единственный раз с начала похода он прибегнул к помощи этого Ольфа – когда решил немного изменить первоначальный план Войцеха. Звезды сообщили, что любое начинание воеводы будет благоприятным, но тогда он потерпел поражение, сойдя с намеченного пути.

Он внимательно всмотрелся в разложенные Ольфом карты. Черные рубашки были непроницаемо матовыми в свете неярких свечей. Протянул над ними руку, слушая внутренние ощущения. Эта, эта и эта. Еще две дополнительные, три из особой колоды, разложенные особым способом. Медленно перевернул их и озадаченно моргнул: никогда ему еще не встречались такие сочетания. Астролог поймал его взгляд и едва заметно вздрогнул.

— Звезда Орла восходит, чтобы упасть, — облизнув пересохшие губы, начал Аргирос, искоса посматривая на Ольфа: вдруг поправит?

— Я согласен с вами, господин, — шепнул он.

— Но она пробудет на горизонте достаточно, чтобы случилось много ужасных событий. Звезда Дракона, — палец прочертил на карте ломаную линию, повторяющую контуры созвездия, — скрыта черным облаком, а звезда Лебедя сияет ярко, как никогда. Кто же это?

— Мне кажется, — робко начал Ольф, теребя в руках перо и подрагивающим пальцем водя по знакам, — особое расположение указывает на то, что звезда Лебедя обозначает женцину. К сожалению, даже я не вижу ее других примет.

— Она рассеет облако, скрывающее Дракона.

— И здесь я согласен.

— Орел – это, конечно, господарь Войцех. Дракон?..

— Вы, господин военацальник.

— Не понимаю, — протянул Аргирос. Драконы были древним символом господарского рода, пока не стали сказками несколько веков назад. Тогда их сменил золотой орел – более настоящий и более опасный.

— Ах, господин! Неужели вы никогда не слышали о себе сплетни при Дворе? Вас зовут Серебряным Драконом – ни больше, не меньше, — благоговейно округлив глаза, зашептал в волнении астролог. – Некоторые, правда, серебряной змеей… но, между нами говоря, это все завистники. Змей полно, а дракон-то – один.

***

Он проснулся резко, как из воды вынырнул на воздух – так иногда бывает после страшного сна. Пытаясь успокоить колотящееся сердце, задышал реже и глубже. Что же снилось? Уже почти не вспомнить… Аргирос снова начал засыпать, проваливаться в темные воды, и они уже смыкались над его головой. Отблески битвы еще мелькали под полуприкрытыми веками, застилающая глаза гарь – его чувствительным глазам всегда был невыносим дым костров – и сквозь нее – блеск кольчуги противника. Точный удар в приоткрывшуюся подмышку, где нет кольчуги – и он падает в грязь, крича от боли. Аргирос оборачивается, ища глазами среди свалки боя пурпурный плащ Войцеха, но что-то на краю его зрения отвлекает. Блик на коротком клинке! Многолетняя привычка в рукопашном бою делает свое дело: он молниеносно изворачивается, руки сами перехватывают запястья нападавшего, и вдруг все взрывается болью где-то в горле. Он распахивает глаза и задыхается, и хватает ртом воздух: в его ладони – тонкое запястье Ветты, а вовсе не противника, напавшего из-за спины. Он не успевает остановить свое тело, начавшее сильное движение – от удара Ветта с тонким воскликом падает с кровати навзничь, и из ее руки со звоном падает кинжал с красной каймой на лезвии – она все же успела его задеть. Он проводит по мокрой шее рукой, чувствуя резь и запах железа, и зовет стражу, но его голос тонет в ее истеричном надрывном крике:

— Ненавижу, ненавижу! Да когда же ты сдохнешь!

На пол закапала кровь с ее разбитых губ. Через несколько мгновений там забурлил дымящийся алый поток.

***

Аргирос проснулся в холодном поту, жадно ловя спекшимися губами прохладный ночной воздух. Кошмар в кошмаре – а еще говорят, что такое снится только сумасшедшим. Пожалуй, еще немного, и он поверит, что действительно сходит с ума. Бывало, он просыпался от снов о битвах и многочисленных опасностях, которые пришлось пережить, но, чтобы во сне ему являлись бывшие жены – нет, такого не было никогда. Ни одна из них не тревожила его после смерти. Очень вовремя в памяти всплыли строки какой-то старинной книги, толкователя снов: «Мертвые никогда не приходят в сны просто так». Никогда не приходят просто так. Не приходят просто так. Все не просто так. Все не так. С колотящимся сердцем Аргирос улегся снова, свернулся клубком, как в детстве, когда, уткнувшись в колени, оплакивал мать. Тогда слезы помогали. Теперь унизили и растоптали – злые, испуганные и холодные слезы тридцатилетнего мужчины, которому приснилась убитая им жена.

Наутро он первым делом поинтересовался, как разместили гостью. Голова раскалывалась от боли, а в глаза словно насыпали песку, но Аргирос, конечно, не мог показать болезненность и слабость всем, кто у него под началом. Пока слуга узнавал подробности, Аргирос умылся ледяной водой и растер пучком жесткой травы руки и ноги. Хмыкнул, подумав о том, какое кудахтанье среди придворных вызвал бы этот суровый военный быт. Когда в походах присутствовал Войцех, его окружала господарская роскошь, которая тяготила Аргироса, если была устроена в чистом поле, а не в родных старинных стенах замка.

Слуга сообщил, что высокородная гостья не проявила ни в чем нужды: ей была приставлена служанка из прачек, которая могла говорить с ней по-меерски, в шатер доставили несколько видов вин и пищу со стола тысячников – то есть лучшую во всем лагере. Они не притронулась ни к вину, ни к еде, ни даже к воде. Ей дали сменное платье – одно из самых богатых среди трофейных, и господин Казимир был очень недоволен – ведь неизвестно перед кем ему приходится так стелиться. Она по-прежнему отказывается говорить свое имя и сурово требует своих слуг обратно. Аргирос тяжело вздохнул. Придется опять решать все самому, бездна бы побрала этих красоток, один вред от них. Он неторопливо прошелся по шатру, кусая губы. Выглянул на улицу, где загорался рассвет, и подставил лицо первым солнечным лучам. Вздохнул еще раз.

— Скажи ее служанке, что я хочу поговорить с гостьей.

Глава II. Город золотой

Здесь не город — сандал и медь,Что ни площадь — то Божий храм.О таком невозможно петь,Потому не ищи слова.Мария Килден

Есть такая примета: кто впервые въезжает в Халькию через главные ворота, должен зажать в руке медную монетку. Еще около пяти веков назад, когда князь Праксий велел основать в этом месте город, считалось, что красноватая земля порождает враждебных духов. Но злые духи боятся металла, вот и обратятся в бегство при виде монетки, цветом напоминающей их пристанище, но опасной для них. Сейчас жрецы богини-матери и ее семейства установили, что духи человеку не навредят, пока сердце его остается чистым, но традиция так и осталась.

А монетки в кармане дорожного плаща не нашлось. Алькор очень не хотел доставать ради этого кошель с деньгами, хоть и окружающие его люди не выглядели опасными – он давно разглядывал своих случайных попутчиков. Купцы с товарами – один из них, кажется, имперец, и везут наверняка ткани и дорогую древесину. Молодая женщина с маленькой девочкой, причем женщина в плаще, окрашенном яркой, недешевой вайдой, а девочка в поношенном и выцветшем платьице. Прокаженный в черном одеянии, с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, сидел на земле поодаль от всех. Несколько крестьянок из предместий везут тележки с молоком и яйцами на продажу в город, а с ними их маленькие дети – играют вместе с бедно одетой девочкой, пока ее мать равнодушно смотрит на восток, ожидая, как и все, появления солнца. Мягкий утренний свет некрасиво подчеркивал на ее лице многие-многие шрамики от оспы. Возможно, будь солнце выше, они не так бросались бы в глаза, но сейчас Алькор ясно видел изрытые отметинами щеки и лоб.

Значит, он войдет в город без монетки. Ничего страшного, лучше все-таки не рисковать и деньги не показывать. Конечно, по его скромной одежде и не скажешь, что под плащом спрятан кошель с серебром, но береженых берегут боги.

Подкатившийся к нему тряпичный мячик он ловко отбил ногой, и мяч тут же подхватили крестьянские ребята. Худенькая девочка, которая бежала за ним, остановилась, рассматривая Алькора во все глаза. Он улыбнулся.

— Мариса, не глазей! – одернула ее мать, поправив полу синего плаща. – не тревожь его: он жрец.

— Ох, нет, что вы, все в порядке, — смущенно ответил Алькор, чувствуя, как загораются щеки. Прошла уже неделя с его возведения в новый статус, а он так и не привык. – Я люблю детей. Мариса, — слегка неуверенно начал он и тут же мысленно себя за это выбранил, — подойди, я благословлю тебя.

Девочка сделала шаг вперед, но в растерянности замерла, сунув большой палец в рот, и оглянулась на мать. Алькор тем временем достал наугад бусину из замшевого мешочка. Что на этот раз? На ладони заалел гранат.

— Жрец скажет свое благословение, призовет богиню и даст тебе бусинку, — женщина взглянула на Алькора, и он кивнул: все правильно, — всем дают бусинки. Они из драгоценных камней. Хочешь, повяжу ниточку с ней тебе на руку?

— Тебе досталась альфраксовая, — весело сказал Алькор после произнесения благословения, — но это по-научному, а по-простому – гранат или бечет, как в народе часто говорят.

— Спасибо, — прошептала Мариса.

— Пусть будет во благо этот камень, — Алькор ответил, как положено, но почувствовал, что этого недостаточно. – я точно знаю, есть такая поговорка: «бечет сердце увеселит, дурные мысли в пыль превратит». Пусть мама вденет в него ниточку, будет подвеска или браслетик.

— Я не мама, — надменно уронила женщина, пронзив его суровым взглядом.

— Простите… — Алькор снова почувствовал себя неловко. Уже ведь не первый раз он ошибается в поспешных выводах! – не хотел обидеть, простите, пожалуйста, простите!

Холодное и почти безразличное, хоть и не лишенное некоторой привлекательности, лицо смягчилось. Она даже слегка улыбнулась его горячим извинениям.

— Ничего, ничего. Я… — женщина развернулась к нему, пристально всматриваясь в лицо, — ее на тракте из Ксанфа подобрала, рядом с Гайрой, ну, где Межполье, знаете? Не совсем поняла, что произошло, но родители, кажется, погибли на войне. И веду ее в столицу, может, в какой храм пристроить.

— Вы правы, в Халькии много храмов, кое в какие обязательно принимают сирот, если у них есть способности.

Женщина прищурилась:

— Вы жрец богини-матери Альтеир?

— Снова правы, — улыбка расцвела против воли, — меня зовут Алькор, совсем недавно я стал младшим жрецом. По синей кайме на рубахе догадались?

— Вы светленький, — рассмеялась женщина и стала вдруг очень и очень красивой. – все вы беленькие. Она, — кивнула на Марису, — тоже светленькая, хоть и с рыжиной. Возьмут ее к вам?

— Не могу сказать, — с сожалением помотал головой Алькор, — я не посвящен в тонкости отбора послушников. Не все старшие жрецы обладают таким правом, что уж говорить. Да, есть мнение, что богиня-мать питает особенную любовь к светловолосым, но она же любит всех своих детей одинаково. Просто – я так думаю – внешне ей светловолосые приятнее, как некоторым девушкам больше по нраву рыжеволосые и зеленоглазые юноши, — со смехом закончил он. Эти теологические рассуждения всегда приносили ему искреннее удовольствие: ведь боги почти как люди, и люди были бы как боги, если бы жили честно, по совести.

— А еще, говорят, есть в Халькии храмы Элафрии и Тилеона? – продолжала женщина уже с меньшей теплотой, и то ли не хотела, то ли забыла назвать себя.

— Да, точно. Это из крупных. И храм Конста, конечно – храм царской семьи, но туда так просто не попасть: это их покровитель, в послушниках нет случайных людей. И теперь, когда царь Георгий погиб, — Алькор совершил жест, отвращающий зло, — и два старших царевича, туда нет дороги. Храм закрыт, чтобы туда по подземному ходу в любой момент могла прийти царица, чтобы помолиться о муже и сыновьях.

— Откуда вы знаете?

— Теория, — улыбнулся Алькор, — так было раньше. Например, при царице Эвгении. Так может быть и сейчас.

Он задумался, стоит ли спрашивать ее имя. Обычно так не принято: женщина сама решает, называться ей новому знакомому или нет.

— Меня зовут Ксадра, и я буду рада, если вы проводите меня и Марису в какой-нибудь храм, — услышал он ее нерешительный голос, потонувший в звуке труб: с появлением первого луча солнца стража отперла ворота.

Алькор, крепко держа Марису за руку, неторопливо шел по главной улице Халькии. Конечно, он видел рисунки в книгах, видел карты города, читал описания улиц, но все это оказалось бледной тенью по сравнению с тем, что он видел своими глазами. Мариса восторженно рассматривала все, да и на непроницаемом лице Ксадры нет-нет, да и проскальзывало изумление. Удивляться было чему, и многих трудов самому Алькору стоило не разевать рот, как деревенский дурачок, на каждый невероятно богато разукрашенный терем или на фонарные столбы, покрытые причудливой резьбой, или на камни мостовой, все разноцветные, или на – вот диво – настоящий фонтан, о которых в Ксанфе только слышали. На излете лета ограды домов пенились белыми и розовыми цветущими кустами, просыпающиеся рынки гудели, как ульи, и сверкали товарами, а харчевни и странноприимные дома оживали, встречая первых гостей.

— Я и так собирался зайти в храм богини-матери – мне нужно пожить там месяц, а может, чуть больше. Это обязательно для тех, кто после получения статуса отправился в странствие по Мере. За два года нужно всю страну обойти, и в каждом храме Альтеир побывать, помочь там, в чем нужно, новые знания получить. Местный храм – самый большой в Мере. Сколько тут книг, мне и представить сложно!