Как приручить трех мужей и не умереть

— Раны... не самое страшное.

Он произнёс это негромко, но в наступившей тишине каждое слово прозвучало особенно отчётливо.

— Тело ещё можно исцелить.

Он ненадолго замолчал, обдумывая ситуацию, будто сам не хотел верить в то, что собирался сказать.

— Но духовное море полностью потеряло равновесие.

Сахан, всё это время поддерживавший тяжёлую голову Эсхиана, медленно поднял на лекаря взгляд. Его лицо оставалось таким же спокойным, однако в серых глазах впервые мелькнуло напряжение.

— Что это значит?

Лекарь устало провёл ладонью по лбу.

— Сейчас любая духовная сила, которую я пытаюсь в него направить, только усиливает смятение. Его духовное море больше не принимает мужскую духовную энергию.

Во дворе стало тихо. Сахан медленно моргнул, будто переваривая слова, которые прозвучали словно приговор.

— Значит...

Лекарь коротко кивнул.

— Его духовное море должна успокоить жена.

Он произнёс это так спокойно, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. Так оно и было. Каждый ребёнок в Империи знал: когда духовное море мужчины приходит в смятение, только духовная сила его жены способна вернуть ему равновесие. Ни один лекарь, каким бы искусным он ни был, не мог заменить ту связь, которую между супругами создавала сама природа.

Тяжёлое молчание затянулось. Лекарь перевёл взгляд на Шиару, затем на Сахана, потом на Рииса. В его глазах не было упрёка, лишь сомнение. Он слишком хорошо помнил прошедший год. Помнил, что за всё это время Шиара ни разу не пожелала разделить духовную связь ни с одним из своих мужей. Даже когда они возвращались ранеными, она неизменно оставалась в стороне, предоставляя заботу лекарю.

Сейчас всё изменилось. Но изменилась ли настолько сама Шиара?

Этого не знал никто. Риис медленно отвёл взгляд. На мгновение его лицо стало совершенно непроницаемым.

— Она ничего не помнит, — негромко произнёс он. — Не стоит...

Он не договорил. Потому что сам не знал, что хотел сказать дальше.

Не стоит заставлять?

Не стоит надеяться?

Или не стоит снова ждать того, чего однажды уже не случилось?

Сахан молчал. Он даже не посмотрел в сторону Шиары. Только продолжал поддерживать тяжёлую голову Эсхиана, словно всё остальное сейчас перестало существовать.

Во дворе повисла тишина, густая и почти физически ощутимая, будто даже воздух стал тяжелее от того, что сейчас было произнесено. Слова лекаря не требовали объяснений. Каждый здесь знал это правило с детства — не как редкое знание, а как часть самого устройства мира: духовное море мужчины может быть успокоено только женщиной, связанной с ним. Это не искусство и не техника, а естественный порядок вещей, в котором не было исключений... или почти не было.

И всё же сейчас этот порядок не работал. Потому что Эсхиан не мог принять человеческий облик. Потому что его духовное море было не просто встревожено — оно было разорвано и затоплено хаосом, в котором любая чужая духовная сила лишь терялась, не находя опоры. Лекарь медленно отступил от огромного тела змея-дракона, и на мгновение стало видно, что даже ему, привыкшему к чужой боли, не хватает уверенности.

— Если сейчас вмешаться напрямую... — он не договорил.

Смысл повис в воздухе сам по себе. Риис сжал пальцы, словно пытаясь удержать раздражение, которое обычно прятал за лёгкой усмешкой, но сейчас оно не находило выхода. Сахан продолжал сидеть неподвижно. Только взгляд его стал чуть темнее, сосредоточеннее, как перед боем, в котором уже поздно выбирать, с кем сражаться.

И тогда Шиара сделала шаг вперёд. Не резко, не решительно, как делают люди, уверенные в себе. Скорее так, как будто что-то внутри неё просто перестало позволять оставаться на месте. Её присутствие в этот момент не привлекло внимания сразу — и это было странно, потому что именно в таких мгновениях обычно замечают всё. Но сейчас всё внимание было приковано к телу Эсхиана, к его тяжёлому, прерывистому дыханию, к едва заметным судорогам силы, которые проходили по огромным кольцам его тела.

И всё же, когда она приблизилась ещё на шаг, воздух вокруг неё изменился. Сначала едва заметно. Как лёгкое смещение давления. Как дрожь в тишине, которую невозможно услышать, но можно почувствовать кожей.

Шиара остановилась. Она не понимала, что происходит. Не знала ни правил, ни способов, ни даже того, что именно она должна сделать. Но где-то глубоко внутри — там, где до этого была только пустота и обрывки чужих ощущений — что-то откликнулось на присутствие Эсхиана.

Тихо.

Сначала почти незаметно. Как корень, коснувшийся воды под землёй. И в следующий миг это ощущение стало ростком. Затем — движением. И прежде чем она успела испугаться или осознать, что именно происходит, из глубины её духовного моря поднялось нечто древнее, давно спящее и не знавшее формы.

Мир вокруг неё словно на мгновение потерял чёткость. Линии пространства стали мягче. Воздух — плотнее. А затем через эту границу, которую никто из присутствующих не видел, но все почувствовали, впервые проросла сила.

Живая. Тихая. Не похожая ни на одну из известных духовных энергий. И именно в этот момент Шиара перестала быть просто женщиной, стоящей во дворе рядом с умирающим духовным зверем. В этот миг она забыла обо всём.

Не осталось ни страха, ни сомнений, ни даже мысли о том, насколько чудовищным мог выглядеть он в зверином обличье. Всё, что ещё мгновение назад удерживало её на расстоянии, рассыпалось, словно не имело никакого веса перед внезапно возникшим внутренним порывом.

Шиара стремительно приблизилась и, не позволяя себе остановиться даже на долю секунды, протянула руку к огромному змеиному телу.

Ладонь легла на чешую.

И вместо ожидаемого холода отторжения она почувствовала другое — гладкую, почти живую прохладу, словно поверхность под её пальцами была не бронёй, а чем-то, что помнило прикосновение времени. Чешуя оказалась удивительно ровной, отполированной до мягкого блеска, и в этом ощущении было нечто странно успокаивающее, будто сама природа позволила ей коснуться того, что обычно скрыто от чужих рук.

Под этой твёрдой оболочкой она сразу ощутила движение. Слабое и рваное. Каждый вдох огромного существа проходил тяжело, будто тело вспоминало, как нужно жить, и с трудом удерживало этот ритм.

И в этот момент всё внешнее перестало для неё существовать. Остался только он и тонкая, почти невидимая нить, к которой она тянулась внутри себя всё это время. Двор исчез не постепенно, а так, словно его никогда и не существовало — без звука, без перехода, без границы. Вместо него возникло иное пространство, тихое и прозрачное, словно мираж. И в этой тишине не было пустоты — наоборот, она была наполнена дыханием жизни, настолько тонким, что его можно было почувствовать только изнутри.

Пока она осматривалась, перед её внутренним взором медленно проявилась тонкая зелёная нить. Она тянулась из самой глубины её существа, из того места, которое она не могла назвать словами, но которое безошибочно узнавала как своё.

Нить слабо светилась, пульсируя живым, упрямым светом. Она дрожала, подчиняясь тяжести мира, словно каждое мгновение боролась за право не исчезнуть, но не рвалась. И это ощущение вдруг дало Шиаре странную уверенность. Не мысль. Не решение. Скорее внутренний отклик.

Она потянулась к ней. И в тот же миг по её телу прокатилась прохладная волна, словно кровь на мгновение сменила природу, превратившись в движение самой земли, самой лесной жизни — глубокой, древней, терпеливой.

И тогда граница исчезла окончательно. Её сознание больше не оставалось снаружи. Оно вошло внутрь, в духовное море существа, лежавшего раненым во дворе их дома.

Перед ней раскрылась бамбуковая роща — высокая, стройная, уходящая в бесконечность. Стволы поднимались вверх, теряясь в мягком свете, у которого не было источника, и казалось, что сам воздух здесь соткан из свежести и влажного дыхания земли после дождя.

И среди этих живых колонн, на огромном камне, покрытом мягким мхом, лежал змей-дракон. Эсхиан. Но не тот, что лежал во дворе, разрываемый болью и кровью. Здесь, в этом неземном пространстве, он был иным.

Его тело всё так же было огромным, кольца змеиного туловища спокойно обвивали камень, а чешуя переливалась глубокими оттенками чёрного и тёмно-зелёного, будто в ней соединились ночная тень и свет лесной листвы. Узоры на ней казались не просто природными линиями — они напоминали следы времени, вырезанные самой вечностью.

Но глаза его были потускневшими. И по духовной форме тела, сквозь мерцающую целостность, проходили тонкие алые нити — не кровь в привычном смысле, а следы разрушения, растворяющиеся в воздухе, словно само его существование постепенно теряло опору. Он медленно открыл глаза и поднял взгляд. И в этом взгляде не было страха. Не было гнева. Только усталость — глубокая, почти спокойная. И тихое узнавание.

— Жена? — прошелестел его голос.

Тихо. Так, будто он не удивлялся её появлению, а просто подтверждал то, что уже знал. И даже сейчас, на грани распада, в нём не было ни резкости, ни отчаяния. Лишь мягкость. Та самая, которая всегда сопровождала его — не как слабость, а как способ существования. Он смотрел на неё так, словно её присутствие было единственным, что всё ещё удерживало его здесь. И это ощущение было сильнее боли.

Шиара медленно подошла ближе.

Каждый шаг по мягкой траве отдавался внутри странным, едва слышным откликом, словно пространство вокруг Эсхиана уже не сопротивлялось её приближению, а осторожно расступалось перед ней. Не приглашало — нет. Скорее признавало её право быть здесь.

Она протянула руку.

На короткое мгновение пальцы замерли над тёмной чешуёй. Перед ней было огромное, чуждое человеческому пониманию тело змея-дракона, тяжёлое от боли и неподвижности, но Шиара вдруг перестала видеть в нём только зверя. За этой бронёй, за слабыми судорогами силы, за прерывистым дыханием было нечто живое. Израненное. Уставшее.

Она коснулась его.

И в тот же миг мир между ними дрогнул.

Не вспышкой.

Дыханием.

Тонкая зелёная искра прошла по границе соприкосновения — не как удар силы, а как согласие самой природы на этот невозможный контакт. Следом за ней потекла энергия. Мягкая, прохладная, глубокая. Она не вторгалась и не ломала сопротивление, а проникала осторожно, как дождь проникает в иссохшую землю, не спрашивая разрешения, но и не причиняя боли.

Сила пахла лесом после грозы, влажной корой и землёй, в которой под слоем тьмы уже начинает просыпаться корень.

Шиара не понимала, что делает.

Она не направляла духовную силу так, как, должно быть, направляли её те, кого этому учили. Не выстраивала потоки, не искала путь сознательно, не пыталась подчинить себе чужое духовное море. Всё происходило иначе. Будто что-то древнее внутри неё само узнало боль Эсхиана и потянулось к ней, минуя разум.

Сначала она почувствовала только тьму.

Не пустоту, а именно тьму — густую, беспокойную, живую. В ней не было покоя. Она двигалась рваными потоками, сталкивалась сама с собой, сжималась и снова распадалась, словно духовное море Эсхиана давно перестало быть морем и превратилось в бурю, запертую в слишком тесных берегах.

Раны внутри этой бури не исчезали.

Они не могли исчезнуть от одного прикосновения.

Но что-то изменилось.

Там, где сила Шиары касалась хаоса, тот переставал метаться вслепую. Не успокаивался полностью, не исцелялся сразу, но словно начинал прислушиваться. В бесконечной темноте проступали едва заметные линии — ещё не формы, ещё не порядок, а только обещание того, что порядок возможен.

И тогда она почувствовала его сильнее.

Эсхиана.

Не как тело, лежащее перед ней на траве.

Не как огромного змея-дракона, чья чешуя холодила ладонь.

А как сознание, разорванное изнутри собственной болью.

В этой боли не было ярости. Не было желания разрушать. Только усталость — глубокая, древняя, почти неподъёмная. Так могло устать существо, которое слишком долго удерживало в себе то, что не должно было быть удержано одним.

Шиара невольно задержала дыхание.

Где-то на самой границе её сознания появился отклик.

Не слова.

Не голос.

И даже не мысль.

Ощущение.

Слабое, едва различимое, похожее на первый вдох после долгой борьбы. В этом дыхании ещё оставалась боль, но уже не было прежнего отчаянного сопротивления. Хаос не оттолкнул её силу. Не принял полностью — пока нет. Но узнал.

И это узнавание оказалось глубже благодарности.

В нём было что-то древнее, почти инстинктивное, словно духовное море Эсхиана помнило то, чего не могла помнить сама Шиара. Не её лицо. Не её имя. А саму природу силы, пришедшей к нему сейчас.

Живую.

Тихую.

Свою.

В глубине тьмы что-то дрогнуло снова — уже иначе. Не судорогой боли, не всплеском разрушения, а осторожным движением навстречу. Словно сквозь трещину в этом измученном пространстве впервые за долгое время пробилась тонкая зелёная нить света.

Она была слабой.

Почти незаметной.

Но не чужой.

И эта нить тянулась к ней.

Глава 2

Глава 2. Дух Древа

Со стороны это выглядело почти безмолвно.

Шиара стояла на коленях у огромного тела змея-дракона, приложив ладонь к его тёмной чешуе. Ветер больше не метался по двору рваными порывами. Он будто остановился вокруг них, задержав дыхание вместе со всеми, кто находился рядом.

Сначала никто не понял, что именно изменилось. Только трава у коленей Шиары дрогнула — едва заметно. Несколько тонких стеблей выпрямились, словно почва под ними вдруг напиталась влагой, и по ним прошёл слабый зелёный отсвет. В другой миг его можно было бы принять за игру вечернего света, но следом воздух наполнился запахом леса.

Не сада и не травы во дворе — леса: глубокого, влажного, древнего, где под тёмной корой медленно движется сок, а корни помнят больше, чем люди способны произнести словами.

Лекарь первым сделал шаг назад. Не из страха — скорее так отступает человек, внезапно увидевший перед собой не больного и не болезнь, а силу, к которой нельзя прикасаться привычными мерками. Свет, до этого мягко мерцавший вокруг его ладоней, дрогнул и погас. Ещё мгновение назад он осторожно направлял духовную энергию к израненному телу Эсхиана, но теперь эта сила казалась не слабой — слишком грубой.

Несколько секунд лекарь не моргал, глядя на зелёное сияние вокруг ладони Шиары, и в серых глазах впервые появилось нечто, похожее на потрясение.

— Этого не может быть, — произнёс он почти беззвучно.

Риис резко перевёл на него взгляд, но ничего не спросил. Впервые за всё это время с его лица исчезла привычная лёгкость. Ни улыбки, ни насмешки, ни той безупречной небрежности, за которой он обычно прятал всё лишнее. В янтарных глазах вспыхнуло напряжённое, почти хищное внимание.

Он смотрел на Шиару так, словно видел её впервые: не жену, с которой их связали чужие решения, не женщину, чьё имя слишком долго отзывалось в доме горечью, а нечто совершенно иное — живое, невозможное и в то же время странно тихое.

Риис сжал пальцы в кулак. На костяшках проступила белизна, но сам он не двинулся с места. Только вокруг него воздух стал теплее, суше, будто невидимое пламя поднялось где-то глубоко внутри и теперь едва сдерживалось под кожей.

— Сахан, — негромко сказал он.

Одного имени оказалось достаточно.

Сахан уже смотрел.

Он стоял неподвижно, почти так же, как всегда, но теперь эта неподвижность больше не казалась спокойствием. В ней было напряжение льда, который выдерживает слишком большой вес и всё же не трескается. Его взгляд не отрывался от руки Шиары, от зелёного света, от того места, где её сила соприкасалась с хаосом Эсхиана.

На мгновение показалось, что он шагнёт вперёд. Сахан не шагнул — лишь едва заметно изменил положение тела, чтобы оказаться между Шиарой и всеми остальными, если кто-то вдруг попытается приблизиться.

Риис заметил это движение. Заметил и лекарь. Никто ничего не сказал.

Во дворе снова стало тихо.

Только дыхание Эсхиана изменилось.

До этого оно было тяжёлым, рваным, почти нечеловеческим. Каждое движение огромной грудной клетки отзывалось глухой судорогой в земле, будто зверь боролся не за вдох, а за право остаться в этом мире. Теперь же между мучительными вдохами появилась пауза.

Не слабость и не остановка — покой. Короткий, невозможный, но настоящий.

— Она не подавляет его духовное море, — произнёс лекарь тихо, словно боялся спугнуть происходящее. — И не входит в него силой.

Риис, не глядя на него, спросил:

— Тогда что она делает?

Лекарь долго молчал. Ответа у него, кажется, не было. Или был, но слишком невероятный, чтобы произнести его сразу.

— Его хаос... принимает её.

Эти слова прозвучали тише шелеста листьев, но во дворе они показались громче крика.

Риис резко выдохнул. Сахан не изменился в лице, однако тень у его ног на мгновение стала темнее, а тонкий холод прошёл по траве вокруг него, оставив на кончиках стеблей серебристую росу. Это длилось всего миг и исчезло почти сразу, но лекарь всё же заметил.

Он заметил всё: как огонь Рииса дрогнул, готовый вспыхнуть; как лёд Сахана собрался в безмолвную защиту; как ветер вокруг Эсхиана, ещё недавно рвавшийся в стороны, начал кружить тише, будто прислушиваясь к дыханию женщины, стоящей рядом с ним на коленях. И главное — как сама Шиара оставалась совершенно неподвижной.

Она не выглядела властной или сильной в привычном смысле этого слова. Свет вокруг неё был слишком мягким для силы, которую привыкли бояться. В нём не было давления, приказа, желания подчинить. Он расходился от её ладони тонкими зелёными нитями, уходил в чешую Эсхиана, в траву под ними, в сам воздух двора — и всюду, куда прикасался, напряжение не исчезало сразу, но меняло форму.

Оно переставало быть только болью.

Лекарь вдохнул, и этот вдох дался ему заметно труднее прежних. В памяти, должно быть, поднимались древние тексты, забытые записи, осторожные намёки старых мастеров, которые он когда-то считал красивыми легендами. Но ни одна легенда не должна была оживать посреди скромного двора, рядом с облупленной стеной дома, под вечерним небом, где всё ещё плыли обычные светлые облака.

— Дух Древа, — наконец выдохнул он.

Риис резко обернулся к нему.

— Что?

Лекарь не ответил сразу. Его взгляд оставался прикован к Шиаре.

— Я не утверждаю, — произнёс он после паузы, но голос его звучал так, будто он сам не верил в собственную осторожность. — Пока не утверждаю.

— Но думаете именно это.

Риис сказал это без улыбки.

Лекарь кивнул.

Сахан всё ещё молчал. И почему-то именно его молчание оказалось тяжелее всего.

Он смотрел на Шиару не с недоверием и не с потрясением. С чем-то гораздо более сложным. Как на человека, которого, возможно, слишком долго считал потерянным, не понимая, что тот всё это время был скрыт глубже, чем позволяла увидеть память.

В этот момент Эсхиан едва заметно шевельнулся. Огромное тело змея-дракона дрогнуло, и по двору прошла волна напряжения. Риис шагнул вперёд первым, резким, почти инстинктивным движением, но Сахан поднял руку — не глядя на него, просто поднял. И Риис остановился.

Шиара не отняла ладони.

Зелёное свечение на мгновение стало ярче, но не ослепило. Оно разлилось по тёмной чешуе тонкими прожилками, похожими на молодые побеги, пробивающиеся сквозь камень. Эсхиан тяжело вдохнул.

На этот раз глубже и ровнее.

Ветер над двором наконец сдвинулся с места. Он прошёл между мужчинами, коснулся рукавов лекаря, поднял несколько сухих листьев у стены и мягко закружил их вокруг Шиары и Эсхиана. Не бурей. Не вихрем. Скорее осторожным кругом, похожим на защиту.

Риис смотрел на этот круг, и в его взгляде впервые появилась растерянность, которую он не успел спрятать. Сахан опустил руку.

Лекарь закрыл глаза всего на одно мгновение, будто хотел убедиться, что чувствует происходящее не зрением, а духовным восприятием. Когда он снова открыл их, прежнего спокойствия в нём стало меньше. Некоторые вещи нельзя увидеть — и остаться совсем прежним.

— Не мешайте ей, — тихо сказал он.

— Она сама понимает, что делает? — спросил Риис.

Лекарь посмотрел на Шиару. Та по-прежнему не двигалась. Лицо её было бледным, дыхание — слишком тихим, но в этом молчании чувствовалась не слабость, а странная сосредоточенность человека, который ушёл так глубоко внутрь чужой боли, что двор, дом, вечер и все стоящие рядом на время перестали для него существовать.

— Нет, — ответил лекарь. — Но её дух понимает.

После этих слов никто больше не попытался приблизиться. Даже Риис. Он только медленно разжал пальцы, словно заставляя себя выпустить то напряжение, которое не могло ни помочь, ни защитить. Огонь внутри него всё ещё жил, быстрый и тревожный, готовый сорваться при первом неверном движении. Но сейчас ему оставалось только смотреть.

Сахан стоял рядом, неподвижный и холодный, как граница, за которую никому не позволено переступить.

Лекарь молчал, впервые за долгие годы не находя ни объяснений, ни советов.

А в центре двора, среди примятой травы и затихшего ветра, Шиара держала ладонь на чешуе Эсхиана, и тонкая зелёная нить света тянулась от неё всё глубже — туда, где чужое духовное море, измученное болью и хаосом, впервые за долгое время не сопротивлялось прикосновению.

Оно слушало — и отвечало.

Сначала это заметил лекарь.

Не по свету — зелёное сияние вокруг ладони Шиары всё ещё оставалось мягким, почти сдержанным, — а по тому, как изменилась сама рана на боку Эсхиана. Ещё мгновение назад разорванная чешуя расходилась неровными тёмными краями, между которыми проступала измученная плоть. Теперь же эти края едва заметно дрогнули.

Лекарь задержал дыхание.

Риис тоже увидел. Он сделал полшага вперёд, но остановился прежде, чем Сахан успел поднять руку. На этот раз его не нужно было удерживать.

Рана затягивалась.

Не мгновенно. Не так, как в красивых легендах, где плоть срастается под сиянием силы за один вдох. Всё происходило медленнее и оттого казалось ещё более невозможным. Тёмные рваные края понемногу сглаживались, будто невидимые пальцы осторожно расправляли разорванную ткань. Там, где ещё недавно зияла боль, проступала свежая, тонкая кожа, а поверх неё одна за другой начали появляться новые чешуйки.

Маленькие, бледнее прежних, но целые.

Лекарь опустил руки. Свет его собственной духовной силы давно погас, и теперь он не пытался вмешаться снова. Он только наблюдал, как сила Шиары делает то, чего не сумели сделать ни опыт, ни знания, ни осторожное лечение. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: она не лечила раны отдельно от Эсхиана.

Она возвращала его к целостности.

Шиара не отнимала ладони. Её пальцы всё ещё лежали на тёмной чешуе, и связь между ней и Эсхианом становилась глубже. Зелёное сияние не ослепляло и не давило; оно будто подстраивалось под дыхание змея-дракона: тише на вдохе, мягче на выдохе, спокойной волной вдоль израненного тела.

Будто само Древо склонялось над ним и шептало без слов: терпи, сейчас станет легче.

Эсхиан услышал этот шёпот не ушами.

Где-то глубоко внутри, там, где до этого бушевало разорванное духовное море, боль начала отступать. Не исчезать сразу — она была слишком древней, слишком глубоко въевшейся в плоть и дух, — но её острые края сглаживались. То, что ещё недавно рвало его изнутри, теперь медленно расплеталось, слой за слоем, словно чьи-то терпеливые руки развязывали узлы, затянутые отчаянием.

Он снова почувствовал своё тело — не как тяжесть, не как клетку, а как часть себя.

Грудная клетка поднялась на вдохе — глубже, ровнее. Длинное тело, до этого напряжённое до болезненной неподвижности, медленно осело на траву. Кольца, сжатые в тугом изгибе, чуть расслабились, и по двору прокатилось едва слышное шуршание чешуи. Кончик хвоста, ещё недавно судорожно вздрагивавший у самой стены, неподвижно лёг на землю.

Ветер тоже начал меняться. Ещё недавно он кружил вокруг Эсхиана рваными потоками, взметал пыль у стен, гнул траву и заставлял ветви старого дерева тревожно биться друг о друга. Теперь порывы слабели, теряли ярость, будто кто-то постепенно снимал с них чужую боль.

Риис выдохнул. Только теперь стало ясно, что всё это время он почти не дышал.

— Она действительно... удерживает его, — произнёс он негромко.

В его голосе не было прежней насмешки. Даже удивление звучало осторожно, словно слишком громкое слово могло нарушить происходящее.

Лекарь не сразу ответил.

— Нет, — сказал он наконец. — Не удерживает.

Риис резко посмотрел на него.

— Удерживают силой. Подавляют. Стабилизируют извне. А она...