Как приручить трех мужей и не умереть

Илана Ветреная

Как приручить трех мужей и не умереть

Глава 1

Тишина.

Не та, что приходит с ночью, когда за окном затихает ветер, и не та, что остаётся после дождя. Эта была иной — неподвижной, бесконечной, лишённой самого течения времени. Казалось, здесь никогда не существовало ни света, ни тьмы. Лишь пустота, в которой медленно растворялось всё: мысли, воспоминания, ощущение собственного тела.

Девушка не чувствовала, дышит ли. Не могла вспомнить, кто она.

Только где-то на самой границе исчезающего сознания теплилось странное чувство — будто она забыла нечто очень важное. Стоило лишь протянуть руку, и память откликнулась бы... Но рук больше не существовало. Как и её самой. Сколько это продолжалось, трудно сказать. А потом тишина дрогнула.

Сначала едва заметно, словно по гладкой воде прошёл лёгкий ветер. Потом всё сильнее. Где-то далеко прозвучал голос. Он был ещё неразборчив, терялся в безбрежной пустоте, но с каждым мгновением становился всё ближе, всё отчётливее, пока наконец не разорвал безмолвие.

— Шиара, я люблю Эризу, а не такую злобную суку, как ты!

Слова ударили неожиданно резко. Шиара?.. Кто это?

В душе девушки проступило недоумение, а следом — беспокойство, словно волна от камня, брошенного в воду.

По пустоте побежала рябь, и вместе с ней вернулось ощущение собственного тела. Сначала — тяжесть, словно каждая мышца наливалась свинцом. Затем холод, медленно проникающий под кожу. И только потом пришла боль.

Она вспыхнула сразу везде.

Не острая, не режущая — глухая, глубокая, будто тело слишком долго молчало и теперь вспоминало, каково это — чувствовать.

Девушка судорожно вдохнула. Но прежде чем боль успела отступить, раздался второй голос.

— Шиара, ты сама виновата в своём изгнании. Я лучше лишусь половины своей силы, чем останусь рядом с тобой.

Он не кричал. Не обвинял. Спокойствие, с которым были произнесены эти слова, оказалось страшнее любой ярости. В нём не было вспышки гнева — только усталость человека, который однажды принял решение и больше не собирался его менять.

Тишина снова треснула. Теперь уже глубже. Последний голос прозвучал совсем рядом.

— Даже влияние твоего рода не заставило бы меня добровольно стать твоим супругом.

После этих слов мир вокруг рассыпался. Пустота потеряла форму, звёзды вспыхнули и исчезли, незнакомые созвездия пронеслись мимо, словно их сорвал неведомый поток. Всё вокруг закружилось, смешалось, а потом реальность оборвалась так резко, что девушка невольно распахнула глаза.

Первый вдох обжёг лёгкие.

Воздух показался неожиданно тяжёлым после той бездонной пустоты. Она закашлялась, жадно хватая его ртом, словно вместе с каждым вдохом возвращалась к жизни. Под ладонями ощущалась грубая ткань простыни, прохладная и шероховатая, а где-то совсем рядом тихо поскрипывало старое дерево.

Она медленно села. Несколько мгновений просто сидела, пытаясь успокоить дыхание и прислушиваясь к собственным ощущениям. Мир больше не кружился, но голова оставалась тяжёлой, будто внутри всё ещё эхом отзывались чужие голоса.

Комната была маленькой. Запах сырого дерева смешивался с ароматом сушёных трав, развешанных где-то под потолком. Сквозь мутное окно в комнату проникал тусклый дневной свет, ложась на потрескавшиеся стены и старую мебель. Здесь не было ничего лишнего — только самое необходимое, и даже это выглядело так, словно служило своим хозяевам уже долгие годы.

Это место было ей совершенно незнакомо.

Именно тогда она заметила, что находится в комнате не одна.

Возле кровати на коленях стоял мужчина. Он не двигался. Лишь когда их взгляды на короткое мгновение встретились, спокойно опустил голову, словно её пробуждение ничего не меняло.

— Жена пострадала, — произнёс он. — Это моя вина.

Его голос был низким и удивительно ровным. Не мягким — скорее холодным, лишённым каких-либо интонаций. Так говорят люди, которые давно привыкли держать свои чувства под замком. В этих словах не слышалось ни оправдания, ни надежды на прощение. Он просто произнёс их как неоспоримый факт.

Она невольно задержала на нём взгляд.

Даже стоя на коленях, мужчина не казался сломленным. Спина оставалась прямой, плечи — расправленными, а в неподвижной фигуре чувствовалось спокойное достоинство, которое не могла унизить даже эта поза. Несколько прядей тёмных волос падали ему на лицо, скрывая глаза, зато на открытой шее и руках отчётливо виднелись свежие синяки. Следы ударов уже начали темнеть, но были ещё слишком свежими, чтобы их не заметить.

Она ничего не понимала. Кто этот человек? Почему он стоит перед ней на коленях? И почему избит именно он? Вопросы роились в голове, не давая ухватиться ни за один ответ.

— Жена... — после короткой паузы снова заговорил мужчина. — Ты сердишься?

Девушка уже открыла рот, чтобы ответить, но резкая боль пронзила виски. Перед глазами потемнело, мир качнулся, и она невольно прижала ладонь ко лбу. Вместе с болью в сознание хлынули чужие воспоминания.

Она крепче прижала ладонь к виску. Боль не отпускала. Напротив, с каждым ударом сердца она становилась глубже, будто что-то настойчиво пробивалось сквозь чужое сознание. Перед глазами поплыли смазанные тени. Они вспыхивали и исчезали прежде чем взгляд успевал за них зацепиться: каменные стены, багряные знамёна, женский смех, запах весенних цветов...

А потом всё исчезло. На короткое мгновение наступила темнота. И снова пришёл свет — яркий, почти ослепительный. Она стояла посреди широкой площади. Под ногами белел гладкий камень, отполированный тысячами шагов, а впереди, высоко над толпой, возвышался помост. Люди что-то кричали, но слова тонули в оглушительном гуле, словно память нарочно скрывала их.

Она видела только одного человека — высокого мужчину в тяжёлых цепях. Седина серебрилась в тёмных волосах, одежда была разорвана, но держался он так прямо, словно перед ним собрался не народ, ожидающий кровавого зрелища, а почётный караул.

Он медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. В его глазах не было страха. Только тихая печаль. Он улыбнулся — совсем немного, будто хотел сказать что-то важное. Но не успел.

Лезвие опустилось стремительно.

Мир качнулся.

Девушка судорожно втянула воздух. Перед глазами снова возник потолок маленькой комнаты, но ощущение чужой боли никуда не исчезло. Оно тяжёлым камнем легло в груди, заставив сердце сжаться.

— Отец...

Слово сорвалось с губ раньше, чем она успела понять, кому оно принадлежит. Она испуганно замолчала. Это был не её отец. Она никогда не видела этого человека. И всё же внутри осталось чувство утраты, настолько настоящее, что на глаза невольно навернулись слёзы.

Она быстро сморгнула их.

«Нет...»

Мысль прозвучала почти отчаянно.

«Это не мои воспоминания.»

Но память уже не спрашивала разрешения. Она раскрывалась медленно, слой за слоем. Большой дом, залитый солнечным светом. Длинная галерея с распахнутыми окнами. Тонкий аромат цветущей сливы, который приносил весенний ветер. Маленькая девочка бежала по каменной дорожке, звонко смеясь, а мужчина, ещё молодой, подхватил её на руки так легко, словно она ничего не весила.

— Шиара, медленнее, — смеясь, произнесла женщина, догоняя их. — Ты опять заставишь отца нарушить все правила приличия.

Он только улыбнулся — тепло, спокойно.

И в этот миг воспоминание рассыпалось, будто его разорвал внезапный порыв ветра. На смену солнечному дню пришла ночь: запах дыма, тяжёлые шаги, чьи-то крики, закрывающиеся ворота, чёрные траурные одежды и белая лента на древке родового знамени.

Потом...

Пустота.

Шиара медленно открыла глаза.

Комната снова обрела очертания.

За окном всё так же покачивались ветви старого дерева, а где-то под крышей негромко стрекотало насекомое. Мир жил своей обычной жизнью, будто ничего не произошло. Только её собственная уже никогда не станет прежней. Она осторожно посмотрела на свои ладони.

Тонкие. Незнакомые. Память больше не оставляла сомнений: эти руки принадлежали другой женщине. И вместе с ними ей досталась чужая жизнь.

Она долго не решалась поднять голову. Казалось, стоит снова посмотреть вокруг — и воспоминания исчезнут, словно их никогда не было. Но вместе с ними исчезнет и единственное объяснение происходящему.

Шиара медленно выдохнула.

Воздух всё ещё пах сушёными травами и старым деревом. Где-то за стеной негромко скрипнула половица, потом всё стихло. Мир жил своей жизнью, равнодушный к тому, что внутри неё только что разрушилась чья-то судьба.

«Нет. Не чья-то. Её».

От этой мысли по спине пробежал холод.

Она больше не могла отделить собственные воспоминания от чужих. Одни казались настоящими, другие — такими же живыми. Они переплетались, сталкивались, спорили друг с другом, и всё труднее становилось понять, где заканчивается одна жизнь и начинается другая.

Перед глазами снова вспыхнуло лицо мужчины на площади. Потом — улыбка женщины. Смех маленькой девочки. Запах цветущей сливы. И всё оборвалось.

Осталась только пустота.

Шиара медленно подняла взгляд. Мужчина всё ещё стоял на коленях. За всё это время он почти не пошевелился. Только опущенные плечи едва заметно поднялись, когда он сделал спокойный вдох. Он ждал. Не торопил её. Не пытался заговорить снова. Именно это молчание вдруг показалось ей странным. Большинство людей не выдержали бы такой паузы: начали бы оправдываться, объяснять, просить.

Он — нет. Он просто ждал её слов. Шиара осторожно всмотрелась в его лицо. Теперь она заметила то, что раньше ускользнуло от взгляда.

Усталость.

Не ту, что приходит после бессонной ночи, а другую — глубоко затаившуюся, почти ставшую частью человека. Она скрывалась в резких тенях под глазами, в чуть заострившихся чертах лица, в неподвижности, которая казалась слишком привычной.

И всё же...

Несмотря на следы побоев, на кровь, запёкшуюся у виска, на простую одежду и коленопреклонённую позу, он не вызывал жалости. Перед ней стоял человек, которого можно было избить, можно было заставить преклонить колени, но невозможно было заставить потерять достоинство. Эта мысль пришла неожиданно. Шиара даже не сразу поняла почему: память, принадлежавшая прежней хозяйке этого тела, говорила совсем другое.

Она должна была видеть перед собой виноватого слугу. Человека, которого следовало наказать. Но вместо этого почему-то чувствовала лишь неловкость. Будто сама оказалась там, где быть не должна.

— Встаньте.

Слово сорвалось почти шёпотом. Она не успела подумать, прежде чем произнесла его. Мужчина не пошевелился. Лишь спустя несколько ударов сердца спокойно ответил:

— Пока жена не простит меня, я не имею права подняться.

Шиара замерла. Снова это слово.

Жена.

Оно звучало так естественно, словно между ними не существовало ни расстояния, ни долгих лет взаимной неприязни.

Память снова качнулась. На этот раз без боли. Словно кто-то осторожно приоткрыл дверь, позволяя заглянуть внутрь чужой жизни.

Во дворе было непривычно тихо. Даже слуги, обычно сновавшие между хозяйственными постройками, теперь держались в стороне, украдкой поглядывая в сторону главных ворот. Воздух пах прогретым камнем и молодой листвой, а лёгкий ветер лениво перебирал листья старых слив, растущих вдоль дорожки.

Шиара, которой тогда едва исполнилось шестнадцать, недовольно выглянула из беседки.

— Почему отец задерживается?

Она уже собиралась вернуться к книге, когда тяжёлые ворота медленно распахнулись. Во двор въехала всего одна повозка — не парадная, а самая обычная. Следом шагал её отец, и рядом с ним шёл незнакомый юноша.

На вид он был всего на несколько лет старше самой Шиары. Простая дорожная одежда потемнела от пыли, на рукаве виднелся свежий порез, а на скуле проступал почти сошедший синяк. Он двигался спокойно, не разглядывая дом и не оглядываясь по сторонам, словно всё происходящее не вызывало у него ни любопытства, ни тревоги.

Шиара невольно нахмурилась. Такого человека невозможно было принять за слугу, но и на гостя он не походил. Слишком молчаливый. Слишком собранный. Казалось, всё лишнее он оставил далеко за воротами этого дома.

Отец остановился посреди двора и коротко произнёс:

— Подойди.

Юноша без лишних слов сделал шаг вперёд.

— Как тебя зовут?

— Сахан.

Голос прозвучал спокойно — ровно настолько, чтобы его услышали все, кто стоял во дворе. Ни тише. Ни громче.

— Подними голову.

Он подчинился. Лишь тогда Шиара впервые увидела его глаза — светлые, холодные, но удивительно спокойные. Они вовсе не казались злыми. Скорее напоминали зимнее небо перед снегопадом: ясное, неподвижное и бесконечно далёкое.

Отец долго смотрел на него, настолько долго, что даже слуги начали переглядываться.

— Почему ты не попытался оправдаться? — неожиданно спросил он.

Во дворе стало совсем тихо. Шиара непонимающе перевела взгляд с отца на незнакомца. Она не знала, о чём идёт речь, но чувствовала, что ответ почему-то очень важен.

Сахан молчал несколько мгновений.

— Потому что тот, кто уже решил не верить, не услышит никаких оправданий.

Он произнёс это без обиды и без горечи, словно говорил о давно свершившемся событии, которое уже невозможно изменить.

Отец едва заметно кивнул. В его глазах мелькнуло уважение.

— А если бы тебе дали возможность вернуться?

Несколько мгновений Сахан молчал. Лёгкий ветер шевельнул тёмные волосы, упавшие ему на лоб.

— Нет. Если люди однажды отвернулись от меня, значит, моё место больше не рядом с ними.

Шиара помнила, как тогда удивилась. Странный человек. Любой другой стал бы умолять, оправдываться, искать виноватых. Этот же говорил так спокойно, будто потерял не дом, а вещь, без которой давно научился жить.

Отец неожиданно улыбнулся — едва заметно, уголками губ.

— Хороший ответ.

Он медленно обернулся к управляющему.

— Подготовьте для него комнату.

По двору словно прошёл невидимый шёпот. Даже слуги не сумели скрыть удивления. Отец редко приглашал в дом посторонних, а человека без имени рода — никогда. Но и этим он не ограничился.

Сделав ещё несколько шагов, глава рода негромко произнёс, словно решение созрело задолго до сегодняшнего дня:

— С этого дня ты останешься здесь.

Сахан молча склонил голову.

— Благодарю.

И только одно это слово. Без облегчения, без радости, без громких обещаний. Лишь спокойная благодарность человека, привыкшего платить за добро не речами, а поступками. Почему-то именно этот момент память сохранила особенно отчётливо.

Воспоминание исчезло так же незаметно, как и появилось.

Не оборвалось, не рассыпалось на осколки — просто растворилось, оставив после себя лёгкую пустоту и странную тяжесть в груди. Шиара медленно открыла глаза и несколько мгновений неподвижно смотрела перед собой, словно пыталась убедиться, что снова находится в той самой маленькой комнате.

Запах старого дерева никуда не исчез. Сквозь мутное окно по-прежнему лился мягкий дневной свет, а где-то за стеной негромко поскрипывали половицы. Мир вокруг оставался удивительно обычным, и именно эта обыденность казалась сейчас почти невероятной после столь яркого воспоминания.

Сахан всё ещё стоял на коленях. За всё это время он почти не изменил позы. Только дыхание едва заметно приподнимало плечи, да лёгкий ветерок, пробравшийся в комнату через приоткрытое окно, шевелил тёмные пряди, упавшие ему на лоб.

Шиара долго смотрела на него. Теперь она видела уже не просто незнакомца с синяками на руках. Перед ней стоял тот самый юноша, которого когда-то отец привёл в их дом. Прошли годы, черты лица стали взрослее и жёстче, но в нём почти ничего не изменилось. Всё та же спокойная осанка. Всё та же привычка молчать дольше, чем большинство людей способны выдержать. Всё то же чувство внутреннего достоинства, которое невозможно было отнять ни ударами, ни унижением.

И всё же...

Это был чужой человек. Она помнила его, но не знала. Это ощущение оказалось самым странным. Память настойчиво подсказывала, что этот человек уже давно стал частью её жизни, что когда-то она ежедневно слышала его голос и не задумывалась о его присутствии. Но сердце молчало, не узнавая ни лица, ни взгляда. Казалось, внутри неё встретились две совершенно разные Шиары, и каждая смотрела на Сахана по-своему.

Одна хранила воспоминания. Другая видела перед собой незнакомца. От этой двойственности становилось не по себе.

Шиара медленно отвела взгляд. На грубом деревянном полу возле кровати тянулась неглубокая царапина, будто когда-то здесь неосторожно передвинули тяжёлый стол. Почему-то именно эта случайная деталь помогла ей окончательно вернуться в настоящее. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и лишь потом снова посмотрела на мужчину.

— Встаньте.

Собственный голос прозвучал тише, чем ей хотелось, но в комнате, где каждый звук словно становился отчётливее, этого оказалось достаточно. Сахан не пошевелился. Он не колебался и не ждал, что она повторит просьбу. Просто остался стоять на коленях, будто другого ответа для него не существовало.

— Я не могу.

Эти слова прозвучали спокойно, без тени упрямства или вызова. Он не спорил с ней и не пытался настоять на своём — лишь произнёс то, что считал очевидным.

Шиара невольно нахмурилась.

— Почему?

Только теперь Сахан поднял голову. Их взгляды встретились всего на несколько мгновений, но ей этого оказалось достаточно, чтобы заметить странную деталь. В его глазах не было ни страха перед наказанием, ни надежды вызвать жалость. Он не искал оправданий и не пытался угадать её настроение. Перед ней сидел человек, который давно принял последствия собственного выбора и теперь просто следовал ему, не ожидая ни снисхождения, ни награды.

— Пока жена не простит меня, я не имею права подняться.

После этих слов в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она уже не давила. Она будто заполнила собой всё пространство между ними, оставляя слишком много невысказанного.

Шиара медленно, неловко опустила взгляд. Она не знала, за что должна его простить. Не помнила, в чём он виноват. И всё же чем дольше смотрела на этого человека, тем труднее ей становилось поверить, что тот самый юноша, которого отец однажды привёл в дом, мог совершить нечто настолько ужасное, чтобы безропотно принять подобное наказание.

Эта мысль возникла неожиданно и так же неожиданно заставила её насторожиться. Она не имела права делать выводы. Чужая память уже однажды обманула её, показав лишь крошечный осколок прошлого. За ним могли скрываться события, о которых она пока не знала. И всё же где-то глубоко внутри крепло странное чувство, что правда окажется совсем не такой, какой её привыкла видеть прежняя Шиара.

Она ещё некоторое время сидела молча. Комната снова стала удивительно обычной. Скрип старого дерева, тонкий запах сушёных трав, доносившийся откуда-то из-под потолка, тихий шелест листвы за окном — всё это существовало и прежде, но только сейчас она по-настоящему начала замечать окружающий мир. После чужих воспоминаний реальность казалась почти хрупкой, словно стоило отвлечься, и она вновь растворилась бы, уступив место прошлому.

Но ничего не происходило. Мир не менялся. За окном всё так же качались ветви старого дерева, где-то под крышей негромко стрекотало насекомое, а сидевший перед ней мужчина продолжал терпеливо ждать, не нарушая тишины.

Именно это удивляло сильнее всего. Любой другой давно начал бы говорить. Попытался бы объясниться, оправдаться или хотя бы напомнить о своём присутствии. Сахан не сделал ничего. Он будто чувствовал, что сейчас слова только разрушат то хрупкое равновесие, которое постепенно возвращало её к реальности.

Шиара неожиданно поймала себя на мысли, что рядом с ним ей спокойно. Не потому, что она ему доверяла. Для доверия не было причин. Просто рядом с этим человеком не возникало ощущения опасности. Он ничего не требовал, не пытался воспользоваться её слабостью, не искал возможности направить разговор в нужную ему сторону. Лишь ждал, оставляя право сделать следующий шаг ей самой.

Она медленно провела ладонью по покрывалу, ощущая шероховатую ткань под пальцами.

Воспоминания чужой жизни постепенно занимали своё место, складываясь в отдельные образы, но между ними по-прежнему оставались пустоты. Слишком много пустот. Настолько много, что любое неосторожное слово могло выдать её прежде чем она сама успеет разобраться в происходящем.

Лучше слушать. Смотреть. Запоминать.

Она подняла голову.

— Как долго я была без сознания?

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, словно её интересовало лишь собственное состояние.

— Три дня, — ответил Сахан.

И снова наступила тишина. Она не казалась неловкой. Наоборот. Каждый из них будто спокойно ждал, пока другой заговорит первым.

Шиара медленно кивнула.

Три дня...

Значит, всё это время вокруг неё жили люди, знавшие настоящую Шиару. Они разговаривали с ней, исполняли её распоряжения, видели её каждый день. Для них она не была чужой.

Эта мысль заставила её невольно напрячься. Любая ошибка могла оказаться слишком заметной. Словно угадав ход её мыслей, Сахан негромко произнёс:

— Лекарь сказал, что после таких ударов память иногда возвращается не сразу.

Он говорил всё тем же спокойным голосом, не пытаясь её утешить. Просто сообщал то, что считал важным.

— Некоторые забывают отдельные события. Иногда лица. Иногда целые дни. Но со временем воспоминания обычно возвращаются.

Шиара медленно опустила взгляд. Пальцы всё ещё лежали на покрывале. Она осторожно провела ими по плотной ткани ещё раз, словно проверяя, действительно ли находится здесь, а не внутри очередного воспоминания. Если судьба подарила ей такое объяснение...

Значит, пока не нужно искать ответы. Достаточно научиться задавать правильные вопросы. За окном тихо качнулись ветви дерева. Ветер принёс в комнату едва уловимый аромат цветущего сада, и впервые с момента пробуждения Шиара позволила себе сделать глубокий, спокойный вдох.

Шиара ещё некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине. Мысли понемногу переставали метаться, складываясь в осторожный, ещё хрупкий порядок. Прошлое оставило после себя слишком много белых пятен, но одно она понимала совершенно ясно: сейчас нельзя позволить себе растерянность. Этот мир жил по своим правилам, которых она ещё не знала, а значит, единственным союзником оставалась внимательность.

Она вновь посмотрела на Сахана.

Он по-прежнему не двигался. Казалось, ожидание вовсе не тяготило его. Оно было таким же естественным, как дыхание или смена дня и ночи. В этом человеке вообще не чувствовалось внутренней суеты, словно всё лишнее он давно научился оставлять за пределами собственного сердца.

Шиара невольно подумала, что именно так, должно быть, выглядит зимний лес. Внешне неподвижный, почти безжизненный, но стоит задержаться в нём чуть дольше — и начинаешь замечать тихий скрип ветвей, след зверя на снегу, дыхание ветра между елями. За внешним спокойствием скрывалась жизнь, просто она не спешила открываться каждому.

Она тут же мысленно одёрнула себя. Странно сравнивать незнакомого человека с лесом. Хотя... он действительно вызывал именно такое ощущение.

— Вы всё это время были здесь? — спросила она наконец.

Сахан едва заметно кивнул.

— Да.

— Не уходили?

— Нет.

Ответ снова оказался коротким, но на этот раз Шиара не почувствовала раздражения. Наоборот, ей вдруг стало любопытно.

— Почему?

Он ответил не сразу.

Не потому, что подбирал слова. Скорее, словно сначала пытался понять, что именно она хочет узнать.

— Жена могла проснуться.

Будто этим объяснялось всё. Шиара опустила взгляд. Всего три слова — и в них не было ни упрёка, ни желания заслужить благодарность. Он даже не пытался представить себя в лучшем свете. Просто сказал правду, такой, какой видел её сам. И почему-то именно эта простота смущала сильнее любых красивых речей.

Она вспомнила людей из своей прошлой жизни. Каждый из них обязательно добавил бы что-нибудь ещё: пожаловался бы на усталость, намекнул на бессонные ночи, напомнил, сколько сил потратил ради другого человека. Иногда даже искреннее добро сопровождалось ожиданием хотя бы нескольких слов благодарности.

Сахан ничего не ждал. Он вообще не производил впечатления человека, который привык ждать что-то для себя.

За окном негромко зашелестела листва. Комнату снова наполнил ветер — прохладный, пахнущий молодой травой и влажной землёй после недавнего дождя. Он коснулся занавески, осторожно качнул её край и так же незаметно исчез. Шиара перевела взгляд к окну. Весна.