Зеркало колодца

Женщина кивнула в ответ на эти слова, показывая своё согласие.

– Поль, ну, ты, баб Лиз, знаешь мальца того. Сама нам его подбросила на воспитание…

– Отчего не знаю? Знаю, – вновь прервала она собеседницу.

– Так вот, он сказал – Александрой ту девочку зовут.

– Ну а ты не поверила… – то ли спросила, то ли утвердила старуха.

– Нет, не поверила. Посчитала баловством, но… уж очень уверенно он говорил. Встревожилась я за него. Показалось – им овладела навязчивая идея. Но… баба Лиза! – Мария Васильевна развела руками. – То, что говоришь ты, пугает меня ещё больше!

Лизавета обвела взглядом сидящих за столом, резко поднялась со скамьи и посмотрела на всех снова.

– А где ж они, троица эта неразлучная?

– О ком ты, баба Лиза? – растерянно спросила женщина.

– Так о детишках. О дочери твоей да подкидышах.

– Так дома они остались. Не было нужды брать их с собой.

– Ну, то ладно, что дома, – спокойно проговорила старуха и тут же погрозила Марии Васильевне пальцем. – Ты, Маруся, девчушку эту схорони. Негоже, чтоб кто вне острова прознал о её появлении. Людишки не готовы к странностям. Пущай всё чередом своим идёт. Пущай сиротою будет. Неминуемо день настанет, когда она сама решит, что да как. Мы с вами всяко лишь смотреть можем. Таково предназначение наше. И детям своим в их привязанностях препятствий не чините. Они лучше знают, что быть им всем вместе. У них впереди дорога общая да дальняя, конца и края дороги той не видать.

Лизавета замолчала и, глядя в никуда, жевала нижнюю губу. Трое её гостей сидели тихо, все как один глядели в свои чашки, лишь изредка поднимая глаза на старуху. Мария Васильевна тихонько отстукивала пальцем по чашке. Шмыгнул Егор и в ответ на какие-то свои размышления качнул головой. Леонид Фёдорович, в очередной раз глянув на Лизавету, с досадой подумал о зря взятом в дорогу тяжёлом саквояже.

– И вот ещё, – наконец заговорила старуха, одновременно грозя пальцем в сторону гостей, – всем вам знать надо: нет у неё опасностей, окромя её самой, потому берегите её пуще всякого. Вот и всё. Больше мне сказать нечего. Спать вам застелено. Завтра с восходом вставать, – бабка умолкла, пренебрежительно махнула рукой вслед сказанному, кряхтя, встала со скамейки и, шаркая ногами, направилась в комнату спать.

Направились спать и гости.

А утром более нелюдимая, может, от плохого сна, Лизавета накормила гостей и вместо слов прощания бросила:

– Лодку мою на том бережку чтоб по-людски привязали, а то знаю я вас.

Мария Васильевна лишь молча кивнула, а Егор, уже в сенях, без старухи, которая не вышла их провожать, тихонько всхохотнул, не преминув шмыгнуть:

– Ох ты ж! Цельный век к ней не навещал её, и дай мне терпению ещё век не навещать. Ну, что за баба? А?

– Ладно тебе, Егор, – укорила маячника Мария Васильевна, – без лодки этой Лизе никуда.

А Лизавета, наблюдая в окно, как её гости спустились к реке, вышла из дома и села на скамейку.

– Эвона как, – проговорила она сама себе и задумалась, – значить, получилось у меня. Впервой раз и получилось, и имя красивое, по всем статьям-сюжетам ладное, – бабка причмокнула, махнула рукой чему-то виденному только ей одной, встала со скамьи и пошла в дом.

***

Дорога до острова сложилась быстро.

Подгоняя карбас к дому, море снова взыгрывалось штормом. Осень, рано наступающая в этих краях, всё настойчивее давала о себе знать: шквальными ветрами, ледяными дождями, и, подобно тяжёлым вдохам и выдохам огромного небесного существа – затяжными штормами, следующими один за другим.

Начинался новый день.

Глава 1. Начало рюина. Знакомство с дневником

Эпоха Хранителей Памяти

Можно было смело и без всякого преувеличения сказать – весь остров праздновал девятый день рождения сразу двоих детей: девочки и её лучшего друга.

Почему без преувеличения? Да потому, что на маленьком – несколько миль в длину и в половину от этих миль в ширину – островке проживало хорошо если полторы дюжины людей. Ещё с издревле прозвали они себя островитянами. Так называли их и поморы тайги.

Остров свой жители любили, уважали себя и с глубочайшим почтением относились друг к другу. С тем же почтением они относились как к ледяному, часто злому, штормовому морю, так и к бескрайней тайге, тёмно-зелёную кайму которой можно было видеть за салмой в погожую погоду.

Большой праздник для маленького острова проходил в атмосфере радости, восторгов от подарков – как самих именинников и их дарителей, так и остальных, а также в разноголосом шуме не богатого изысками, но вкусного застолья.

По такому случаю Сергей Леонидович, мужчина в расцвете сил, и два парня – Степан и Сеня – даже запустили необыкновенно красивую огненную шутиху, кем-то из парней названную фейерверком. Запущенная из небольшой, толстого картона трубы, яростно шипя, и разбрасывая снопы искр, шутиха устремилась вверх, где расцвела чудным цветком, а затем несколькими огнями летела по небу, и падала, угасая в море. Карпуха же, впечатлившись диковинкой, по присущей ему привычке называть то или иное на свой лад обозвал шутиху «огнищею нябесною», затем восторженно выругался, долго качал головой и с чувством причмокивал. Сам же Сергей Леонидович, отвечающий на острове за маяк, назвал шутиху ракетницей. Запустили эту диковину уже вечером, в сгущающейся темноте, после чего все разошлись по своим домам отдыхать.

А чуть позже, всё тем же вечером, любой, кто встал бы на горе, мог наблюдать, как в свете неспешных лучей маяка один за другим гаснут окна немногих домов этого островка

Но дольше других светилось окошко на втором этаже небольшого дома, окружённого кустами боярышника. В какой-то момент в том окошке появилась фигурка. Будь глаз наблюдателя острым, он увидел бы девочку в пижаме её любимого ярко-жёлтого цвета. И, конечно, любой из островитян знал ту девочку, знал комнатку, знал, что возле окна стоит письменный стол с одной тумбой из трёх вместительных ящиков. За этот стол девочка и села. Она посмотрела в тёмное окно, открыла толстую тетрадку, взяла перо, макнула его в чернильницу и начала писать.

«Одна тысяча пятьсот пятьдесят девятый год третьего Большого круга2[1].Третий день месяца рюина3[2].

Сегодня мне и моему лучшему другу Полю исполнилось по девять лет. Как странно, не правда ли? Почему странно? Разве у других не так? И всё равно какая-то странность мне чудится во всём таком.»

Девочка придирчиво посмотрела на первые строки, лёгшие от волнения кривой бороздой. Вздохнула, размышляя над тем, что следует написать дальше, макнула еще раз перо в чернильницу и продолжила – ещё не зная, как далеко они с дневником зайдут, какими дорогами им предстоит пройти, и к чему эти дороги приведут.

Итак, всё по порядку.

«Тебя, дневничок, мне подарила Галина Александровна. Она сказала, что теперь у меня есть ты, и что я могу тебе доверять и записывать на твоих страничках о разных происшествиях, и даже о самых тайных. Так прям и сказала.

Я, конечно, сделала большие глаза. Пойди ж пойми этих взрослых.

Ну и, конечно, Галина Александровна долгим, прям-таки пристальным взглядом смотрела на меня, ждала. Неужели она наперёд знала, что я не до конца пойму её? Нередко со мной такое случается, а затем я иду и переспрашиваю, и мне снова говорят то, что уже говорили. Но переспрашивать Галину Александровну – то ещё «удовольствие». Она глазами может съесть и не поморщиться.

А день рождения мне понравился. Все такие славные, так радовались за меня и за Поля тоже – будто за себя радуются. Я жутко счастливая. И подарков много надарили. А девчонки и даже Поль, хоть он и именинник, сюрпризы устраивали. Догадываюсь – некоторые сюрпризы Наташечкина сама придумывала. Она в таких делах большая мастерица. Но обо всём я завтра расскажу. Сейчас уже поздно, и хочется спать. А ещё чернила заканчиваются».

Девочка закрыла дневник, несколько минут думала, куда его положить. Затем принялась один за другим выдвигать и задвигать ящики стола и, наконец, остановилась на нижнем, посчитав его самым надёжным. Положив дневник в ящик, она проговорила:

– Надеюсь, здесь тебе понравится, и тогда этот ящичек станет тебе домом.

Задвинув ящик, девочка встала из-за стола и забралась в постель.

***

«Четвёртый день месяца рюина.

Сегодня я хочу рассказать тебе о вчерашнем дне. Но сначала о том, как сегодня утром сходила к Галине Александровне.

Ты ещё не знаешь: Галина Александровна – наша директриса. Она славная и очень добрая, но строгая-престрогая. Иногда у меня насморк начинается, стоит попасться ей на глаза. Особенно если я провинилась, а ведь иногда я и не ведаю о своей провинности.

Но о об этом как-нибудь позже. Особенно тебе понравятся некоторые мои самые эпичные (это Галины Александровны словцо) провинности.

Вот, но сначала немного о тебе.

Ты самая-самая, до безумства красивая тетрадка и ты, по разумению Гасандровны (так мы между собой зовём Галину Александровну), для того и есть, чтобы служить мне дневником, и ты всю ночь не давал мне покоя!

Ты видел себя со стороны? Знаешь, как выглядишь? Нет? Так вот: у тебя сочно-жёлтого цвета кожаная обложка, прошитая синей ниткой, сам ты пухленький. Я даже хотела было посчитать твои листы, но довольно быстро поняла, что листов в тебе шибко много. Больше ста, даже совсем больше, может, даже двести, а то и триста. Прям мечта обжоры. Это я о себе так сказала. Если мне что-то нравится, я прям хочу этого много-много. От того я и обжора.

А сейчас – о сегодняшнем утре.

Утром, чуть открыв глаза, я первым делом достала тебя из ящика и прижала к груди. Ты, наверное, почувствовал это. А после того, как умылась, я то и дело подходила к столу и трогала тебя, будто мне каждую минуту требовалось убеждаться, что ты на месте, что из толстенького и вполне себе увесистого ты не превратился в худоню и вообще не исчез.

А ещё мне очень хочется верить тебе так, как я могу верить самой себе и рассказывать всё, вообще всё. Я очень хочу, чтобы ты мне стал по-особенному дорог.

Я долго (впрочем, как и всегда) приводила себя в порядок. Наташка с Марусей терпеливо ждали меня на улице, бросая печально-жалобливые взгляды на окно моей комнаты. Им приспичило идти на завтрак непременно со мной. И они дождались (бедолаги мои), и я даже пошла с ними. Как вдруг, какого-то лешего, на полпути к обеденному домику я заявила, что мне срочно надо к Гасандровне, и свернула на тропинку, ведущую к двухэтажному домику, где на втором этаже целыми днями обитала директриса. Представляю их лица после такой моей выходки.

Невероятно, но мне показалось, будто это ты сам тянул меня туда, куда надо было именно тебе, а моё желание, так совпадающее с твоим желанием, – это лишь внушение. Наверняка твои проделки. Я почти уверена.

А дальше, в этом моём повествовании (такое слово на уроке чтения Мария Васильевна заставила нас заучить) будет много разговора, и он почти весь о тебе. Так что слушай внимательно всё, что я о тебе здесь пишу!

В окне кабинета Гасандровны горел свет.

Я забежала по скрипучей лестнице, спевшей тремя верхними ступенями весёлые «До», «Ре», «Ми», на второй этаж, остановилась перед дверью директорского кабинета и собиралась постучаться. И тут слышу: Гасандровна громко так говорит, чтобы я входила. Как она всегда знает о моём приходе? А вдруг это не я пришла? Но она точно знает, что это я!

А я и не медлила, и уж тем более не трусила. Только перевела дух от бега по лестнице. И всё равно перед тем, как войти, я постучалась, хоть директриса уже знала, что за дверью я, и даже сказала входить. И зачем я стучусь? Я же никогда не жду разрешения, а вхожу сразу. За что потом выслушиваю от Гасандровны внушения о никчемности стучания.

Ну вот. Я поздоровалась и закрыла за собой дверь, которая, как назло, громко сама собой хлопнула. Со стороны двери это было некультурно. В общем, пока я злилась на дверь, даже чего-то там раздумывая (сейчас и не вспомнить, о чём таком я думала), Гасандровна, сидя за столом, смотрела на меня и хитренько так улыбалась. Долго она так молчала. Я даже подумала о мёде, которым дядя Медведь угощает меня, когда я гощу в селении. Мёд этот всегда медленно-медленно стекает с ложки – ждешь, ждёшь, и всё никак дождаться не можешь, когда же, наконец, эта струйка мёда достигнет чашки, а потом ещё ждёшь, когда медовый хвостик отлипнет от ложки. А если не дождаться – обязательно перепачкаешься, вся липкая будешь, особенно подбородку достаётся. Неудобная штука – мёд. И такой взгляд Гасандровны – тоже неудобный. От него я заикаться начинаю.

Вот и тут я заикнулась. С первого раза не смогла поздороваться. Но всё же сказала, что я к ней пришла, к Гасандровне.

А она снова улыбается. Оказывается – я уже второй раз с ней здороваюсь и, вообще, повторяюсь. А как не повторяться, если позабыла, что хотела сказать? Сплошное смущение получилось. Наверное, от спешки и несобранности. В несобранности я непревзойдённая дока. Так дедушка Карпуха говорит.

Хорошо хоть я вспомнила, что принесла с собой дневник. Тебя, значит. Вспомнила и протягиваю Гасандровне. А она смотрит на тебя и хмурится.

Тёмный ангел, ну почему с ней иногда такие катавасии?!

Пока я об этом думала, Гасандровна указала рукой на диван позади меня и сказала, чтобы я садилась. А ещё укорила за то, что я не пошла на завтрак, а вместо этого пришла сюда, и пригрозила: мол, таскание кусков с кухни оборачивается ношением дров на эту самую кухню.

У неё, знаешь, какой укор? Она, бывает, так укорит, что коленки трясутся. Может одним взглядом всё своё недовольство сказать.

Я-то знаю про непозволительность таскать с кухни куски и даже кивнула, что знаю об этом. И тут вспомнила про тебя. Ведь из-за тебя я и пришла.

А Гасандровна не удивилась. Она вообще знала об этом. А вот я не подумала, что она знает.

Ты, дневничок, не подумай. У нас с Гасандровной не всегда так выходит. Она очень хорошая. Даже совсем хорошая. Вот только строгая до жути, а ещё любит порядок во всём. А у меня порядок не всегда получается. Иногда и в мыслях путаница. Вот прям как в этот раз приключилось.

Про строгость эту мне дедушка Карпуха давеча разъяснял. Мол, у Гасандровны со Старушкой (мы так по секрету Марию Васильевну называем) особливая «пендагогическая» закваска – это значит воспитание. Так вот, из-за этой самой закваски у нас на острове «атмосферность наиприятнейшая во всех смыслах, и нам, детишкам, предоставлена всяческая благость в росту и правильная умеренность в наказаниях». Я даже согласна с дедушкой, хоть он многие слова и выговаривает неправильно. Я их даже хорошо знаю и так и написала, чтобы ты их тоже узнал.

А вот в селении не так. Я в селении знаю некоторых взрослых, так они детей своих ремнём, а то и дрыном бьют за проказы. Но у нас так вообще не случается. Значит, там закваски этой самой нет.

Так вот, Гасандровна укорила меня, будто я думаю, что она не догадалась, по какому случаю я пришла к ней. И даже усмехнулась. Ну, хоть по-доброму усмехнулась. И спросила – за кого я её принимаю. Она иногда задаёт каверзные вопросы.

Я поначалу даже оправдываться стала. А это тоже плохо. А ведь оправдываться как-то и не за что. А затем сказала, что, мол, ни за кого её не принимаю. И получилось очень даже глупо. А Гасандровна нахмурилась, но я видела – хмурится она показно́, не взаправду. И вот она нахмурилась, прям что тот бурундук, которого я на речке в тайге заприметила, и спрашивает: как это я её ни за кого не принимаю.

Я даже поначалу не поняла. А после поняла. И, конечно, разъяснила, что она наш директор и никем быть ну никак не может.

А Гасандровна глядит на меня рассеянно. А может, мне так показалось. И вот глядит и спрашивает: мол, как это я не знаю, для чего ты мне нужен?

Я, конечно, кивнула. И ответила, что уже написала тебе разного про вчерашний день, но только немножко, ведь уже поздно было.

Гасандровна улыбнулась и сказала, чтобы я так и продолжала писать. А ещё, что важно доверять тебе, потому как ты мой друг. И даже что я могу делиться с тобой тайнами своими. А потом…! Ой, дневничок, я так испугалась… Галина Александровна спросила меня: доверила ли я тебе о том, как мы, девочки, промеж себя её называем? И даже сказала, как называем – Гасандровной. Она ещё и улыбалась и потолок рассматривала. Такая вот она у нас.

А у меня самой аж щёки жаром запылали. Откуда она узнала, как мы её называем?! И я от испуга даже спросила её об этом. А потом рот захлопнула, чуть язык не прикусила. Да уже поздно было. Лучше бы я его раньше прикусила! Чтоб меня все ветра разом унесли!

Но Гасандровна не сердилась, и это шибко удивительно. Она даже рассмеялась. Такая вот она разная и замечательная. А потом сказала, что мы у неё далеко не в первый раз. А потому она много чего такого знает о детях.

Странность за странностью!

Я даже переспросила, мол, как это, мы у неё не первые? В общем, я её не очень поняла. Она немножко про другое говорила, но объяснять не стала. Заместо этого Гасандровна показала мне глазами на тебя и спросила, как я тебе представилась.

А я и не представлялась, и даже воскликнула, испугавшись такой своей оплошности. Да и можно ли это назвать оплошностью? Я же и не знала, что надо представляться своему же дневнику. И хоть ты мне сразу понравился, особенно своей ярко-жёлтой кожаной обложкой, но ведь ты всего лишь тетрадка.

А ещё Гасандровна сказала, что, назвав себя, я как бы налаживаю с тобой некую особенную связь, глубоко доверительную. Доверие. Твоё ко мне и моё к тебе.

И я поняла и тут же задумалась: я же уже начала писать тебе, а представиться надо было в самом начале.

Но Гасандровна меня успокоила. Она рассказала, как иной раз люди знакомятся. Вряд ли два незнакомых человека сразу, например, встретившись в тайге или на острове, называют друг другу свои имена. Один может задать вопрос другому, а другой ответить.

А я и не знала. Я же ещё не встречала незнакомцев. А может, и встречала да запамятовала. Ах нет! Вспомнила. Я встречала старушку с необычным именем, очень похожую на бабушку Лизу. А никого другого у нас и не видела за всю жизнь. Про неё я и сказала Гасандровне. Оказывается, она ту старушку тоже знает и даже имя мне напомнила – Кулика. Красивое, прям очень имя, но непривычное. И вот с бабушкой Куликой я познакомилась и теперь рассказала Гасандровне, как это было.

Мы с Полем в то лето гостили у бабушки Лизы. Нас каждое лето туда отправляют, в селение. Там живут бабушка Лиза и дядя Медведь. И мы больше гостим у дяди Медведя, но и у бабушки тоже гостим.

И вот как-то раз пришла к бабушке другая, тоже старенькая старушка, а мы сидели на кухне и пили чай. Та старушка интересная. У неё и говор непривычный. Очень на говор дедушки Карпухи похож. Сначала обе бабушки меж собой разговаривали. Оказывается, гостья сначала на остров наш заявилась, а перед этим к дедушке Фёдору зашла. Это другой дедушка. О нём я тебе позже расскажу.

Так вот, затем эта старушка со мной заговорила. Она расспрашивала меня о всяком, а потом я осмелела и тоже стала её спрашивать. И старушка отвечала. Она хоть и строгая, как бабушка Лиза, но умеет улыбаться и «шуточку пропустить» (так дедушка Карпуха говорит). И так мне эта старушка понравилась, что я прям захотела ей имя своё назвать. И назвала. А она в ответ своё назвала, а ещё поклонилась. Очень мне это понравилось. Прям царственно получилось.

Про эту встречу и знакомство я Гасандровне и рассказала. А директрисса мне ответила, что, оказывается, эта бабушка Кулика по мою душу заявилась. Она меня увидать хотела. А потом ещё говорила всем, как я ей понравилась. А ещё, оказывается, они – бабушка Лиза и бабушка Кулика – чуть ли не сёстры. Но бабушка Кулика живёт за большим морем, в далях дальних и шибко студёных.

А ещё Гасандровна сказала, что это хороший пример, показывающий, как люди, если они друг другу понравились, начинают хотеть рассказать о своих именах. Прям как у нас с бабушкой Куликой получилось.

И я всё поняла и пообещала, что тут же представлюсь дневничку, тебе, значит. А затем решила – лучше будет, если сделаю это завтра, прям с утра. Со мной такое случается. Не обижайся только. Как говорит дедушка Карпуха: я люблю оттягивать момент. Это он про меня, если ты не понял.

На это Гасандровна махнула рукой и сказала, что спешить с представлением никогда не стоит. Что представление – это глубоко личное действо. А потому хорошо, когда оно получается по наитию.

Вот как всё просто оказалось! Как же здорово Гасандровна объяснила.

Ну и вот. А в животе у меня бурчать принялось, да так, что слышно было отовсюду. Даже Гасандровна услышала и велела идти на кухню. Всё же завтрак ещё не закончился. И я ушла.

Маша с Наташкой ещё завтракали, и когда я, счастливая и запыхавшаяся, хлопнув одной, а затем второй дверью, влетела на кухню (именно что влетела, как птица в гнездо), обе круглыми от удивления глазами уставились на меня, бессловесно требуя разъяснений. Как это всегда со мной бывает, я с некоторой утайкой и изворотливостью рассказала о том, зачем ходила к директрисе.

Ну вот. Уже поздно, а я так и не рассказала тебе о дне рождения. А ведь хотела.

На самом деле и сегодня много всякого произошло. Но кроме разговора с Гасандровной, о другом я не успеваю сказать. А если бы и успела, то наверняка исписала бы кучу твоих страничек. А мне немного жалко тебя. Не хочу, чтобы ты быстро закончился.

Всё. Спокойной тебе ночи».

Девочка закрыла дневник и, бережно взяв со стола, положила в нижний ящик. Ей хотелось заскочить к Маше, пока та не заснула, и поболтать. Тем более, Маша намекала ей о каких-то секретах «на двоих».

«Пятый день месяца рюина, где речь пойдёт о третьем дне.

Прости, дневничок, вчера я снова не рассказала тебе о своём дне рождения. А всё потому, что писать о нём сил уже не было. Ты и сам видел, сколько я тебе написала. Зато вчера Галина Александровна объяснила мне, что ты тоже как человек. А ещё я точно знаю, что ты мне нравишься, и я хочу стать тебе другом, а друзья друг от друга имён не скрывают.

Здравствуй, дневник! Меня зовут Саша».

Отложив перо, девочка подняла руки, сцепила пальцы замком и потянулась. И хорошо, что эти две кулёмы, Маша с Наташкой, побежали на причал встречать рыбаков. Те якобы выловили зубатку, которая так и осталась с куском черенка от граблей в зубах. Саша на все сто процентов была уверена, что они, каждая, раз по пять расскажут ей об этой рыбине. И наверняка ещё и притащат её с собой. А сейчас Саше не стоило тянуть и, воспользовавшись свободным временем, рассказать дневнику много всего интересного.

«Вчера я долго не засыпала. Я ждала, когда ты назовёшь мне своё имя. И я дождалась. Теперь я знаю – тебя зовут Поль. Если хочешь знать, я сильно удивилась, услышав это имя. Так зовут моего друга. Ему, Полю, как и мне, девять лет. И, как и у меня, его день рождения – третьего рюина. Не правда ли, удивительное совпадение? Это именно совпадение. Мы с Полем ни в коем разе не близнецы. Дело в том, что его, Поля, нам на остров «сплавила» (именно так, если послушать Гасандровну, которая частенько костерит бедную старушку) баба Лиза, что живёт на берегу большой тайги, в стороне от поселения поморов. Она – этакая отшельница. И, кстати, в этом поселении её тоже не шибко-то любят, но это пока спину не прихватит или какая иная хворь не проймёт. А уж тогда всякая нелюбовь вмиг забывается, и несчастный спешит к бабе Лизавете и чуть ли на колени не встаёт, только бы она смилостивилась и вылечила. И ведь всегда вылечивает. По секрету тебе скажу – она ведьма.

Вот с её-то руки Поль и оказался здесь. Давно это было, в моём младенчестве. Нас вдвоём ещё долго в зыбках укачивали. Бок о бок, так сказать.

Ну а я как здесь оказалась? Мне не известно доподлинно. Если верить Гасандровне и Марии Васильевне, меня передали из того самого поселения поморов. Якобы родители мои погибли, утонули в море. А если прислушаться к «шороху ветра» (я это так называю), меня якобы выбросило на берег этого островка, и даже якобы в корзинке. Не могу представить себе младенца в корзинке, плывущей по морю. Мне думается, мы бы враз утонули. Но, повторюсь: это смутные слухи, так мне напоминающие, как я люблю говорить, «шорох ветра».