Ты меня выдумал

Мин Чжао стоял в стороне, опершись на перила галереи, и с брезгливым удивлением наблюдал за театром скорби. Он видел насквозь фальшь на лицах министров и испуг братьев, просчитывающих новые расклады сил в Империи. Это был крах системы. Момент, когда у бешено вращающегося механизма извлекли последнюю изолирующую проладку, и его шестерёнки начали скрежетать напрямую друг о друга, высекая искры

В какой-то момент он перевел взгляд на противоположный конец зала. Навстречу его взору обратилось лицо Жоу Ган.

Императрица стояла неподвижно. Траурное платье из особого светопоглощающего материала не отражало бликов, превращая её фигуру в плотный черный провал посреди зала. Но когда Мин Чжао встретился с ней взглядом, иллюзия дала трещину. Пальцы женщины, одним словом выжигавшей целые сектора, судорожно впились в тяжелую ткань подола, сминая её до белизны в суставах. Она не смотрела на гроб матери. Её расширенные, лихорадочно блестящие зрачки метались по лицу брата, словно пытаясь прочесть на его коже собственный приговор. Этот безмолвный взгляд сказал Мин Чжао больше любых донесений СИБ: Жоу Ган услышала оду Плесени, и ее споры упали в благодатную почву. Императрица уже чувствовала, как на её шее затягивается невидимая петля.

Паника Жоу Ган была почти осязаемой, и от этого зрелища у Мин Чжао пересохло во рту. Сладкий, удушливый запах лилий внезапно показался невыносимым — он забивал лёгкие, мешая дышать. Не желая больше оставаться частью этого скорбного фарса, принц сделал шаг назад и отступил в глубокую тень за ближайшую нефритовую колонну, выставив её между собой и лицемерной толпой.

Оказавшись в одиночестве, он запустил руку в глубокий рукав траурного ханьфу. Пальцы нащупали холодный пластиковый блистер. Мин Чжао выдернул пачку «Кофеина-merus» — армейского стимулятора, который инквизиторы ВДП использовали в крайних случаях. Ногти пробили фольгу. Он швырнул в рот сразу две тяжелые, горькие таблетки и с трудом проглотил их, не запивая.

Секунда. Другая.

Химический удар последовал незамедлительно, словно в основание черепа вкрутили оголенный провод. Мин Чжао выдохнул, его пальцы впились в шероховатый нефрит. Черные зрачки расширились, затопив радужку. Время замедлило ход, став вязким, как мазут. Внутреннее ухо взорвалось каскадом звуков. Теперь Мин Чжао отчетливо видел на другом конце зала прерывистое, сбивчивое дыхание Жоу Ган. Кофеин выжег остатки усталости, обнажив звенящий разум.

***

К середине ночи официальный ритуал окончательно истощил скорбящих, и дворец охотно перетек в банкетный зал — подальше от гроба и поближе к жизни. Траур уступил место голоду. На длинных столах, сменяя друг друга, дымились блюда: запеченная дичь, редкая глубоководная рыба и пряные соусы. Густой, тяжелый аромат горячей еды бесцеремонно вытеснял из легких застоявшийся запах лилий, и гости с видимым облегчением потянулись к кубкам, торопливо смывая алкоголем липкий похоронный страх.

Когда гости заняли места и прозвучали первые тосты за упокой души Чжу Ли, Мин Чжао уже сидел во главе одного из малых столов.

Крепкое темное вино, едва коснувшись желудка, вступило в бурную реакцию со стимулятором. Ледяная ясность, которую так бережно удерживал «Кофеин-merus», вдруг треснула и осыпалась острыми осколками. Мин Чжао ощутил, как по вискам ударил горячий пульс. Мир вокруг качнулся, ломая прямые линии дворцовой архитектуры. Годы выучки, глухие ментальные блоки и холодная броня инквизитора растворились в один миг, обнажив скопившуюся внутри ярость.

Он даже не заметил, как сполз набок, навалившись тяжелым плечом на соседа — седовласого Имперского Советника. Траурный шелк ханьфу распахнулся на груди, обнажая ключицы, а пальцы, сжимавшие кубок, едва заметно подрагивали. Покачивая темную влагу в стекле, Мин Чжао уставился на старика шальными, неестественно блестящими глазами и лениво протянул:

— Люди вы все слишком заняты поисками смысла. Ищете его в формулах, в указах Синклита. А ведь вся ваша хваленая жизнь — это просто затянувшийся прыжок из пзды в могилу. И всё, что вы можете сделать в этом полете — это либо красиво сгруппироваться, либо смешно дрыгать ножками.

За столом мгновенно выключили все звуки. Офицеры застыли с поднесенными к губам кубками, а пожилые дамы из Палаты представителей вдруг уставились в свои тарелки, словно надеялись разглядеть там государственные тайны. Слышно было лишь, как жирная капля соуса с тихим шлепком сорвалась с чьей-то вилки на накрахмаленную скатерть. На лице старого советника проступили багровые пятна. Он с сухим грохотом отодвинул стул, шурша тяжелыми шелковыми полами.

Мин Чжао даже не повернул головы, лишь лениво приподнял веки:

— Ну куда ты, советник?..

Старик зашагал к выходу, чеканя шаг от ярости. Принц проводил его мутным взглядом и пренебрежительно отмахнулся свободной рукой:

— А, к черту тебя, ветошь министерская

Отбросив пустой бокал, который со звоном покатился по столешнице, Мин Чжао перехватил за горлышко бутылку коллекционного вина. Клейкая сладость обожгла горло, но взвинченный мозг требовал новой пищи.

Чернилка вырос из полумрака за спиной так тихо, будто всегда был частью его тени. А его движения были выверены до миллиметра — так двигаются те, чья работа заключается в том, чтобы убирать за хозяевами грязь до того, как её заметят. Его пальцы стальными тисками легли на плечи Мин Чжао, мягко, но непреклонно лишая его возможности дотянуться до следующей бутылки.

Принц хмыкнул, послушно навалившись на верного помощника всей своей потяжелевшей массой. Они двинулись к выходу, глубоко увязая в пушистом ворсе ковров. Мин Чжао шел, волоча ноги, но его язык, подстегнутый остатками армейской химии, отказывался молчать. Он заговорил — громко, сочно, совершенно не заботясь о том, что его голос разносится над притихшим залом:

— Чернилка дорогой мой, ты только посмотри на них. Мои братья это ведь чистейшие идиоты. Живая Летопись должна зафиксировать этот паноптикум. Интриги плетут, потому что им власти не хватает! Жалкие Да какая вам власть? Вы все — обыкновенные евнухи в коронах. Не будь вы членами семьи, клянусь Кодексом, я бы вас поганой метлой разогнал по дальним провинциям, чтобы вы там кочегарам портянки стирали!

Посреди зала Мин Чжао резко затормозил, едва не утянув Чернилку за собой. Лицо принца на мгновение разгладилось, глаза округлились, а затем зал содрогнулся от его хохота. Этот дикий, кощунственный смех взлетел под высокие своды, заставляя министров втягивать головы в плечи от неловкости.

— Знаешь, что я скажу про моих старших братьев, Чернилка? Они как лысые черти, которые насмерть дерутся за расчёску! Это же уникальное эстетическое наслаждение — следить за тем, как эти кастрированные боровы раздувают щеки и строят из себя альфа-самцов большой политики

Смех оборвался на полувздохе, превратившись в сиплый хрип.

Сквозь мутную пелену Мин Чжао наткнулся на неподвижную фигуру в проеме дверей. Жоу Ган стояла там, словно вырезанный из ночи силуэт. Два немигающих, мертвых глаза буравили его насквозь ледяной яростью правителя, чей цепной пес сорвался с поводка во время чумы.

Этот взгляд сработал лучше любого антидота. Адреналиновый взрыв мгновенно пережег алкоголь, заставив «Кофеин-merus» выдать жесткую обратную реакцию. Химический туман в черепной коробке рассеялся с сухим щелчком. Зрачки Мин Чжао судорожно сжались, возвращая взгляду остроту. Хмель испарился, оставив во рту привкус золы и звон в ушах.

Вцепившись мертвой хваткой в плечо Чернилки, Мин Чжао заставил себя плавно развернуться и сделать шаг прочь из зала, чувствуя, как взгляд сестры буквально прожигает ему затылок.

Едва они миновали тяжелые двери и оказались в прохладном полумраке галереи, расслабленная поза принца исчезла. Он шел ровно, а голос мгновенно вернул себе металлическое звучание инквизитора:

— Как обстоят дела с последним поручением?

Чернилка продолжал поддерживать его под локоть — они всё еще разыгрывали сцену возвращения пьяного барина с кутежа. Лицо помощника оставалось непроницаемым:

— Всё исполнено, Ваше Высочество. Все сорок архивных дел, заведенных Службой Имперской Безопасности против Чернильной Плесени за четыре века, изъяты из их Канцелярии.

Мин Чжао хищно прищурился, его пальцы непроизвольно сжались в кулак:

— Прекрасно. Если СИБ четыреста лет искала призрака, значит, они просто не умели читать между строк. Мы перевернем эти папки

Договорить он не успел. Из глубокой тени впереди медленно соткался массивный силуэт. Навстречу им тяжелым, чеканным шагом шел принц Тянь Шу.

Старший брат выглядел под стать самой Императрице: широкоплечий, с безупречной военной выправкой, подчеркнутой дорогим черным нарядом из матового имперского шелка, расшитого по вороту темной вольфрамовой нитью. В чертах Тянь Шу застыло опасное спокойствие, а в глазах читалась обида человека, которого обошли в большой игре.

При виде брата Мин Чжао внутренне подобрался, восстанавливая ментальные барьеры, пока Чернилка вежливо склонял голову, уводя принца чуть в сторону и уступая дорогу. Но коридор всё равно казался слишком узким — расстояние между ними стремительно сокращалось, пока не сузилось до длины вытянутой руки. Тянь Шу шел напролом, чеканя шаг и не поворачивая головы, словно младшего брата для него попросту не существовало.

В секунду, когда его тяжелое плечо практически задело шелк брата, Мин Чжао не успел ни среагировать, ни даже понять, что произошло. Внезапный короткий укол прошил нижнюю часть спины, ударив точно в район поясничного нервного узла. Острый, высоковольтный разряд мгновенно прошил всё тело, заставив мышцы судорожно сжаться в стальной спазм. В глазах ослепительно вспыхнула белая дуга, а сердце на долю секунды замерло, пойманное в безжалостные тиски электрического импульса.

Интермедия 4

401 год Эры Исхода

Корсарин вошел без привычной вальяжности. В его руках был тонкий планшет из матового пластика, на экране которого тускло светились синие маркеры проверенных работ. Профессор молча прошел к кафедре, положил голопланшет на полированный композит и окинул класс тяжелым, оценивающим взглядом.

— Я прочитал ваши эссе, господа, — Корсарин заговорил тихо, но этот низкий голос мгновенно заставил притихнуть даже задние ряды. — Тема была предельно конкретной: способны ли вы разглядеть под маской народного трибуна обычную человеческую алчность? Может ли Мо Мэй, пользуясь слепой любовью миллиардов, однажды начать торговать своим авторитетом? Приукрашивать пасквили, очернять одних и возвышать других ради шкурного интереса, звонкой монеты или кастовых привилегий?

Профессор отошел от кафедры и заложил руки за спину.

— Почти все вы ответили утвердительно. Господин Куй Син, ваша работа — это гимн абсолютному цинизму. Вы убедительно, с цифрами в руках доказали, что любой человек, получив даже каплю власти, неизбежно захочет большего. Что человеческая природа порочна по определению, и Мо Мэй — если это человек или группа людей — рано или поздно продаст свое перо тому, кто больше заплатит. Это хорошая, взрослая позиция прагматика. Скучная, но логичная.

Корсарин сделал паузу, его взгляд скользнул по рядам и замер на третьей парте.

— Но один текст выбился из этого строя. Лиам. К трибуне. Зачитайте ваш вывод. Тот самый, где вы спорите с самой постановкой моего вопроса.

Лиам вздрогнул. Стилус с тихим стуком упал на стол. На парня тут же обернулись десятки глаз — кто-то с сочувствием, кто-то с глумливым ожиданием. Линейный бунтарь Лиам, чьи оценки балансировали на грани отчисления, и вдруг — трибуна.

Парень поднялся, взял свой потертый планшет и неторопливо пошел вниз, к жесткому свету проектора. У самой кафедры он остановился, кашлянул и, не глядя на профессора, включил экран.

— Читайте со второго абзаца, — негромко подсказал Корсарин, отступая в тень.

Лиам сглотнул и начал читать. Голос его поначалу дрожал, но быстро набрал угловатую, резкую уверенность:

— «Попытка профессора Корсарина поймать Мо Мэя на крючок человеческой алчности ошибочна в своей основе. Да, любой человек, дорвавшийся до власти, превращается в раба своей жадности. Люди мелочны. Но именно поэтому ни одна из трех официальных сказок о происхождении Чернильной Плесени не выдерживает критики. Будь он тайным орденом поэтов — этот орден давно бы раскололся из-за внутренних интриг и подкупа. Будь он ИИ Верхних Палуб — Синклит нашел бы способ переписать его код или заблокировать серверы. Будь он опальным патриархом — его бы давно сгубила жажда вернуть утерянные привилегии древности».

Лиам поднял глаза на аудиторию, встретил холодный, изучающий взгляд Куй Сина и продолжил тверже:

— «Мо Мэй не интересуется выгодой, потому что он — существо принципиально иного, высшего порядка. Его невозможно измерить мерками человеческой психологии. Он не просто поэт, чье существование можно объяснить логически. Мо Мэй — это сама реальность Ковчега. Это совесть народа, застывшая в текстовом коде. Он не пассивный летописец, фиксирующий чужие триумфы или падения. Мо Мэй сам определяет эту реальность. Ткет её, как паук ткет паутину, направляя шествие веков туда, куда считает нужным. Пытаться подкупить Мо Мэя деньгами или властью — это всё равно что пытаться купить закон всемирного тяготения или подкупить вакуум за обшивкой корабля. Он не подвластен человеческому тлену, потому что он и есть судьба Синьюй».

Лиам замолчал и опустил планшет. В аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как тихо гудят кулеры проектора.

Корсарин медленно вышел из тени. Его грузная фигура снова возникла под жестким лучом света.

— Сильное заявление, Лиам. Чистый идеализм, граничащий с религиозным экстазом Нижних Палуб. Вы отказали Мо Мэю в праве быть человеком и превратили его в метафизический закон.

Профессор повернулся к классу, оперся ладонями о кафедру и слегка наклонился вперед.

— Что ж, господа. Позиция Лиама ясна: Мо Мэй — это святыня, архитектор реальности, неподкупный и бессмертный. Позиция остальных противоположна: все имеет свою цену, и Плесень — лишь вопрос правильной цифры в чеке.

Корсарин хитро прищурился, переводя взгляд с Лиама на Куй Сина, а затем обратно на класс.

— А теперь давайте проверим обе эти теории на прочность. Садись, Лиам, разговор только начинается. Куй Син, я вижу, как вы дергаете стилусом. Вам претит метафизика? Срежьте нашего философа фактами.

Куй Син поднялся, серьезно глядя на профессора.

— Заявление Лиама красиво, но оно уводит нас в область чистой теологии. Называть Мо Мэя «совестью народа Синьюй» — значит изначально принимать на веру его безупречность. В этом и кроется ловушка этого спора. Мы обречены ходить по кругу.

Он наконец повернулся к Лиаму, и его голос прозвучал леденяще спокойно:

— Посмотри, что происходит. Если мы предполагаем, что Мо Мэй — человек, группа людей или даже ИИ Верхних Палуб, мы неизбежно приходим к моей правоте: он уязвим, его можно просчитать, подкупить или использовать втемную. Но как только этот аргумент прижимает тебя к стене, ты совершаешь изящный прыжок в сторону и заявляешь: «Нет, его нельзя купить, потому что он — закон природы и сама судьба». И мы снова возвращаемся в исходную точку. Мы не можем спорить о мотивах Мо Мэя, потому что мы до сих пор не знаем, что он из себя представляет. Каждая из трех сказок профессора Корсарина выворачивает этот спор наизнанку. И пока у нас нет уравнения с известными, все наши эссе — это не анализ, а просто вопрос личной веры. Лиам верит в бога из трюмов, я — в системную коррозию. Смысл спорить?

— Блестяще, господин Куй Син. Вы только что наглядно продемонстрировали главную победу Чернильной Плесени над умами Синьюй. Его главная защита — это его онтологическая неопределенность. Пока Синклит не знает, с чем борется — с человеком, алгоритмом или призраком, — любая попытка его уничтожить будет похожа на удары саблей по туману.

Профессор вернулся к кафедре, взял свой пластиковый планшет и одним коротким нажатием погасил проектор. Черные иероглифы 墨霉 исчезли с экрана, уступив место стандартной заставке Имперского Лицея.

— Вы хорошо размяли мозги, господа. Лиам показал мне, что на Нижних Палубах еще жива слепая вера. Куй Син доказал, что Верхние Палубы всё еще умеют трезво мыслить. На этом и держится наш Шэньчжоу — на балансе вашего цинизма и вашего идеализма.

Корсарин взглянул на настенный хронометр и вальяжно поправил воротник.

— До конца пары сорок пять минут. Оставьте Мо Мэя в покое, пусть с ним разбирается инквизиция. Наша следующая тема: «Классификация причинно-следственных связей в догматической философии Поздней Земли». Записываем вводные данные

Глава 4. ЛИЧИНА

422 год Эры Исхода

В покоях «Нефритовых Садов» всегда пахло старым деревом и химической чистотой. Сладковатый дым черного сандала лениво тянулся из бронзовой курильницы, смешиваясь с привкусом имперского антисептика и гвоздичного чада.

Мин Чжао лежал ничком на слоях шелковых перин, уткнувшись лицом в лакированный валик из мореного бамбука. Ханьфу было сброшено на пол черной кучей. Принц медленно, через силу завел руку за спину и аккуратно, кончиками пальцев коснулся поясницы. Там, чуть правее от хребта, под кожей пульсировала тупая боль.

Он перевернулся на бок, шумно выдохнув сквозь зубы. В глазах больше не плавали антрацитовые омуты, зрачки вернулись в норму, а мозг уже работал на полную мощность.

В паре метров от кровати, у массивного стола из полированного нефрита, бесшумно двигалась тень. Никаких слуг или горничных в своем поместье Мин Чжао не терпел. Слишком дорого обходилась утечка информации. Чернилка уже сменил парадное облачение на строгий технический комбинезон Ока. Он активировал портативный терминал, и над столом развернулось синее полушарие голографического интерфейса. Помощник методично, файл за файлом, вытаскивал из зашифрованного архива СИБ сорок массивных информационных пакетов. Каждый раскрывался в воздухе тускло светящейся папкой, отмеченной багровым маркером архивного ареста.

— Молитесь, Ваше Высочество? — не поворачивая головы, тихо спросил помощник.

— Твоей изобретательности молюсь, чудовище ты подпольное, — Мин Чжао сел на краю постели, опустив босые ноги на холодный пол. — Еще раз всадишь мне иглу в позвоночник без предупреждения, и я заставлю тебя зубами чистить дюзы моего шаттла. Без скафандра.

Чернилка едва заметно улыбнулся углом губ, не отрываясь от голографического интерфейса:

— Если бы я спросил разрешения, Ваше Высочество, вы бы приказали мне держаться сзади и сопеть в тряпочку. А потом рухнули бы прямо на паркет.

— Я контролировал ситуацию, — буркнул принц, с усилием растирая затекшую шею.

— Вы едва держались на ногах, — мягко, но беспрекословно поправил помощник. — Ваши стимуляторы абсолютно легальны и прекрасного качества, кто бы спорил. Но когда вы мешаете их с дворцовым вином на траурном банкете, чтобы выдержать три часа лицемерной скорби, химический коктейль начинает кристаллизоваться в синапсах. Еще минута в том коридоре — и вы полетели бы головой вперед прямо под ноги Тянь Шу.

Чернилка наконец повернулся к принцу. В его обычно холодном взгляде промелькнула сухая, но искренняя ирония:

— Никакого реанимационного протокола на этот счет не существует, Ваше Высочество. Главному инквизитору Тайной Канцелярии не полагается укол антидота от собственного помощника за спиной у старшего брата. Но я посчитал, что синяк на вашей пояснице — меньшая цена, чем позор перед Синклитом и победный оскал второго принца.

Мин Чжао молча помассировал виски. С момента укола прошло уже несколько часов, спасенная туша давно лежала в безопасности «Нефритовых Садов», но тело все еще помнило тот судорожный спазм. Химический туман исчез, оставив взамен тупую, тяжелую пульсацию в затылке.

— Тянь Шу пёр как слепой таран сквозь дерьмо, он ни черта не понял, — принц с трудом поднялся, набрасывая на плечи легкий домашний халат. — Прошел мимо в своем парчовом трауре, надутый как павлин, и даже не сообразил, что я у него на глазах чуть концы не отдал… Но Жоу Ган… Брр, я ее взгляд до сих пор между лопаток чувствую. Она-то точно что-то заподозрила.

Мин Чжао подошел к столу, опёрся о нефритовый край и на секунду прикрыл глаза, пережидая очередной прострел боли.

— Ладно. Сопли вытрем позже. Ты спаситель, Чернилка, но если продолжишь читать мне лекции о вреде утренней химии, я снижу тебе жалование.

— Вы не платите мне жалование, Ваше Высочество.

— Тем более. Что с архивами?

Помощник сделал быстрый пас рукой, сортируя папки в воздухе по хронологической оси и тематическим тегам СИБ. Проекции послушно выстроились в ровные, уходящие под потолок ряды.

— СИБ — идиоты, Чернилка. Четыреста лет искать бессмертного старика или тайную ложу. Они искали мясо. А искать нужно было алгоритм. Ну или того, кто этот алгоритм написал. Мы перевернем эти файлы вверх дном. Если этот Плесень думает, что может безнаказанно хоронить Императриц, я лично выжгу его до самого основания.

Мин Чжао сел в низкое кресло и вытянул ноги. Легкий шелковый халат распахнулся, обнажив бледную грудь. Принц не запахивался. Перед Чернилкой можно было не держать спину и не притворяться «Бритвой Династии».

Он взял со стола пустую пиалу с маслянистым осадком от успокаивающего отвара и покрутил ее в пальцах.

— Ладно. Показывай, что насобирали ищейки из СИБ. За четыре века они должны были наткнуться хоть на что-то. Давай самое старое. С чего всё началось?

Чернилка коснулся интерфейса. Синие папки пришли в движение; одна развернулась в текстовый блок, усеянный архивными штампами вековой давности. Свет проекции лег на лицо помощника.

— Эра Исхода, самое начало, — начал Чернилка. Голос звучал ровно. — Эпоха Первого Прорыва. Дело номер один в реестрах СИБ: «Золотое перо казначея».

Помощник вывел схему жилого блока Второй Палубы.

— В Министерстве Налогов тогда сидел Чоу Шу. Фигура средней руки с запредельными амбициями. Он сообразил, что авторитет Плесени в трюмах — готовое политическое оружие. Схема была простой: Чоу Шу нанял десяток талантливых писарей со Второй Палубы, умиравших от голода из-за системного кризиса. Запер их в техническом подвале под паровыми магистралями и приказал имитировать Чернильный Канон.

Мин Чжао приподнял бровь:

— Карманная Плесень? И что они писали?

— Выпускали фальшивые оды, Ваше Высочество. Слог был хорош — писари дело знали. Между строк они аккуратно воспевали экономические реформы Чоу Шу. Его соперники из других Министерств выставлялись тупицами, а сам Чоу Шу — спасителем ковчегов. Афера зашла так далеко, что старик едва не получил кресло Канцлера, опираясь на волну народной поддержки. Люди думали, что вечный поэт лично благословил министра.

Принц фыркнул, потирая висок, где всё еще стучала боль.

— И этот дурак не понял, что у Мо Мэя монополия на математическую метрику слога? Чернильный Канон — это калибровочные коды системы, а не просто рифмы.

— Чоу Шу был налоговиком, а не лингвистом, — отозвался Чернилка. — Он не учел главного. Настоящий поэт молчал три месяца. Смотрел, как фальшивка набирает вес и затягивает петлю на шее министерства. А когда Чоу Шу уже примерял канцлерскую парчу, по информационным узлам Второй Палубы ударил короткий стих-разоблачение. Мо Мэй выложил в Сеть личную переписку министра с писарями: аудиозаписи из подвала, ведомости, черновики. Поэт украл данные из зашифрованного архива Чоу Шу.

На голограмме вспыхнули финальные строчки старого текста:

«Надев казенную парчу,

Глупец примерил роль поэта.

Но мнимый блеск не по плечу:

Украсть нельзя крупицу света.

Писцов запри хоть в сорок нор —

Ты был и будешь просто вор»

Мин Чжао вгляделся в синие иероглифы. Цинизм Плесени сквозь века оставался неизменным.

— Итог?

— Чоу Шу судили за измену, имущество пустили на переплавку. А поэтов сослали на Нижние Палубы чистить радиаторные турбины. СИБ закрыла дело с пометкой «внутренний саботаж». Они так и не поняли, как Плесень взломал министерские протоколы.

Мин Чжао оперся локтем о край кресла и положил подбородок на кулак. Взгляд его застыл.

— Красиво, — тихо произнес седьмой принц. — Но это доказывает одно, Чернилка. Наш фантом ревнив, когда дело касается его бренда. Что дальше? Давай второе дело.

Чернилка сделал легкое движение ладонью, и папка Чоу Шу свернулась, уступив место новому блоку данных, подсвеченному зеленым светом.

— Перенесемся на век вперед, Ваше Высочество, — Чернилка вывел на проекторе трехмерную карту вентиляционных шахт Нижних Палуб. — Дело номер восемнадцать. Сто сороковые годы. Пожалуй, самый масштабный системный сбой за всю историю расследований СИБ. Проходило под кодовым названием «Безумец с Первой Палубы».