Ты меня выдумал

— Завтра ты будешь никто, жирдяй, — Жмых сделал шаг вперёд. В его глазах отразился ядовито-зелёный свет далёкой вывески. — Ты пустой. В Нижнем Хае за пустые карманы принято платить натурой.

— Назад! Я член Кабинета Министров! — взвизгнул Янь, отступая на шаг и упираясь спиной в холодный, влажный борт цистерны. — Око… Следит… Патрули СИБ…

— Здесь нет Ока, сука, — выдохнул младший с кастетом и с шагу ударил министра в живот.

Тяжёлый, кованый металл с глухим стуком вошёл в упитанное тело Яня. Воздух с визгом вырвался из лёгких бывшего чиновника. Он согнулся пополам, хватаясь за рваный плащ, и тут же получил короткий, профессиональный удар коленом в лицо.

Нос министра хрустнул, брызнув чёрной в неоновом свете кровью. Янь тяжело повалился на рифлёную палубу, в самую грязь, и завыл, тонко, по-детски, размазывая юшку по щекам гладкими, никогда не знавшими труда пальцами.

Жмых методично, с оттяжкой, впечатал тяжёлый армейский ботинок в рёбра лежащего министра. С другой стороны к делу подключились остальные двое, выбивая из Яня остатки министерской спеси.

Металл палубы дрожал под их ударами. Янь катался по мазутным лужам, пытаясь закрыть голову руками, но ботинки шпаны находили уязвимые места с пугающей точностью системных датчиков. Они ломали его долго, зло и со вкусом. За тяжёлый воздух Первой Палубы, за поднятые налоги на пар, за свои пустые контейнеры и за сорванный куш.

Минут через пять Жмых поднял руку. Избиение прекратилось так же мгновенно, как и началось. В тупике слышалось только тяжёлое дыхание четырёх парней и клокочущий, хриплый скулёж на полу.

Жмых наклонился, сорвал с полубессознательного тела дорогой плащ, обшарил карманы и брезгливо содрал с запястья хронометр. Затем он наступил тяжёлым носком ботинка на сломанный нос Яня, заставляя того захлебнуться собственным стоном.

— В Хае воздух бесплатный, жирдяй. Дыши глубже.

Интермедия 4

401 год Эры Исхода

Корсарин вошёл без привычной вальяжности. В его руках был тонкий планшет из матового пластика, на экране которого тускло светились синие маркеры проверенных работ. Профессор молча прошёл к кафедре, положил планшет на полированный композит и окинул класс тяжёлым, оценивающим взглядом.

Первые ряды, как обычно, занимали дети чиновников и офицеров Верхних Палуб — в отглаженных форменных кителях, с фамильными кольцами на пальцах. Задние парты доставались стипендиатам с Нижних Палуб, которых Лицей допускал по квоте: их узнавали по чуть более старым планшетам и привычке сидеть, ни на кого не глядя.

— Я прочитал ваши эссе, господа, — Корсарин заговорил тихо, но этот низкий голос мгновенно заставил притихнуть даже задние ряды. — Тема была предельно конкретной: способны ли вы разглядеть под маской народного трибуна обычную человеческую алчность? Может ли Мо Мэй, пользуясь слепой любовью миллиардов, однажды начать торговать своим авторитетом? Приукрашивать пасквили, очернять одних и возвышать других ради шкурного интереса, звонкой монеты или кастовых привилегий?

Профессор отошёл от кафедры и заложил руки за спину.

— Почти все вы ответили утвердительно. Господин Куй Син, ваша работа — это гимн абсолютному цинизму. Вы убедительно, с цифрами в руках доказали, что любой человек, получив даже каплю власти, неизбежно захочет большего. Что человеческая природа порочна по определению, и Мо Мэй — если это человек или группа людей — рано или поздно продаст своё перо тому, кто больше заплатит. Это хорошая, взрослая позиция прагматика. Скучная, но логичная.

Корсарин сделал паузу, его взгляд скользнул по рядам и замер на третьей парте.

— Но один текст выбился из этого строя. Лиам. К трибуне. Зачитайте ваш вывод. Тот самый, где вы спорите с самой постановкой моего вопроса.

Лиам вздрогнул. Стилус со стуком упал на стол. На парня тут же обернулись десятки глаз — кто-то с сочувствием, кто-то с глумливым ожиданием. Линейный бунтарь Лиам, чьи оценки из четверти в четверть балансировали на грани отчисления, обычно в такие моменты предпочитал рассматривать столешницу с преувеличенным вниманием. Стипендиат с Нижних Палуб, попавший в Лицей по квоте, он давно свыкся с тем, что преподаватели замечают его исключительно ради выговора. И вдруг — трибуна.

Парень поднялся, взял свой потёртый планшет и неторопливо пошёл вниз, к жёсткому свету проектора. У самой кафедры он остановился, кашлянул и, не глядя на профессора, включил экран.

— Читайте со второго абзаца, — негромко подсказал Корсарин, отступая в тень.

Лиам сглотнул и начал читать. Голос его поначалу дрожал, но быстро набрал угловатую, резкую уверенность:

— «…Попытка профессора Корсарина поймать Мо Мэя на крючок человеческой алчности ошибочна в своей основе. Да, любой человек, дорвавшийся до власти, превращается в раба своей жадности. Люди мелочны. Но именно поэтому ни одна из трёх официальных сказок о происхождении Чернильной Плесени не выдерживает критики. Будь он тайным орденом поэтов — этот орден давно бы раскололся из-за внутренних интриг и подкупа. Будь он ИИ Верхних Палуб — Синклит нашёл бы способ переписать его код или заблокировать серверы. Будь он опальным патриархом — его бы давно сгубила жажда вернуть утерянные привилегии древности».

Лиам поднял глаза на аудиторию, встретил холодный, изучающий взгляд Куй Сина и продолжил твёрже:

— «Мо Мэй не интересуется выгодой, потому что он — существо принципиально иного, высшего порядка. Его невозможно измерить мерками человеческой психологии. Он не просто поэт, чьё существование можно объяснить логически. Мо Мэй — это сама реальность Ковчега. Это совесть народа, застывшая в текстовом коде. Он не пассивный летописец, фиксирующий чужие триумфы или падения. Мо Мэй сам определяет эту реальность. Ткёт её, как паук ткёт паутину, направляя шествие веков туда, куда считает нужным. Пытаться подкупить Мо Мэя деньгами или властью — это всё равно что пытаться купить закон всемирного тяготения или подкупить вакуум за обшивкой корабля. Он не подвластен человеческому тлену, потому что он и есть судьба Синьюй».

Лиам замолчал и опустил планшет. В аудитории стояла тишина такая плотная, что было слышно, как гудят кулеры проектора.

Корсарин медленно вышел из тени. Его грузная фигура снова возникла под жёстким лучом света.

— Сильное заявление, Лиам. Чистый идеализм, граничащий с религиозным экстазом Нижних Палуб. Вы отказали Мо Мэю в праве быть человеком и превратили его в метафизический закон.

Профессор повернулся к классу.

— Что ж, господа. Позиция Лиама ясна: Мо Мэй — это святыня, архитектор реальности, неподкупный и бессмертный. Позиция остальных противоположна: всё имеет свою цену, и Плесень — лишь вопрос правильной цифры в чеке.

Корсарин хитро прищурился, переводя взгляд с Лиама на Куй Сина, а затем обратно на класс.

— А теперь давайте проверим обе эти теории на прочность. Садись, Лиам, разговор только начинается. Куй Син, я вижу, как вы дёргаете стилусом. Вам претит метафизика? Срежьте нашего философа фактами.

Куй Син поднялся, серьёзно глядя на профессора. В отличие от Лиама, ему не нужно было доказывать своё право стоять здесь — оно было куплено задолго до его рождения, вместе с фамильным креслом отца в Палате Истины.

— Заявление Лиама красиво, но оно уводит нас в область чистой теологии. Называть Мо Мэя «совестью народа Синьюй» — значит изначально принимать на веру его безупречность. В этом и кроется ловушка этого спора. Мы обречены ходить по кругу.

Он наконец повернулся к Лиаму, и его голос прозвучал леденяще спокойно:

— Посмотри, что происходит. Если мы предполагаем, что Мо Мэй — человек, группа людей или даже искусственный интеллект, мы неизбежно приходим к моей правоте: он уязвим, его можно просчитать, подкупить или использовать втёмную. Но как только этот аргумент прижимает тебя к стене, ты совершаешь изящный прыжок в сторону и заявляешь: «Нет, его нельзя купить, потому что он — закон природы и сама судьба». И мы снова возвращаемся в исходную точку. Мы не можем спорить о мотивах Мо Мэя, потому что мы до сих пор не знаем, что он из себя представляет. Каждая из трёх сказок профессора Корсарина выворачивает этот спор наизнанку. И пока у нас нет уравнения с известными, все наши эссе — это не анализ, а просто вопрос личной веры. Лиам верит в бога из трюмов, я — в системную коррозию. Смысл спорить?

— Блестяще, господин Куй Син. Вы только что наглядно продемонстрировали главную победу Чернильной Плесени над умами Синьюй. Его главная защита — это его онтологическая неопределённость. Пока Синклит не знает, с чем борется — с человеком, алгоритмом или призраком, — любая попытка его уничтожить будет похожа на удары саблей по туману.

Профессор вернулся к кафедре, взял свой планшет и одним коротким нажатием погасил проектор. Чёрные иероглифы 墨霉 исчезли с экрана, уступив место стандартной заставке Имперского Лицея.

— Вы хорошо размяли мозги, господа. Лиам показал мне, что на Нижних Палубах ещё жива слепая вера. Куй Син доказал, что Верхние Палубы всё ещё умеют трезво мыслить. На этом и держится наш Шэньчжоу — на балансе вашего цинизма и вашего идеализма.

Корсарин взглянул на настенный хронометр и вальяжно поправил воротник.

— До конца пары сорок пять минут. Оставьте Мо Мэя в покое, пусть с ним разбирается инквизиция. Наша следующая тема: «Классификация причинно-следственных связей в догматической философии Поздней Земли». Записываем вводные данные…

Глава 5. ЗАВЕСА

422 год Эры Исхода

Заводские гудки Шэньчжоу оборвались на высокой ноте, оставив после себя непривычную глухоту. Триста шестьдесят дней математического года истекли. Империя Синьюй замерла, готовясь погрузиться в пятидневный анабиоз Праздника Тишины.

Эпицентром этого затишья стала Площадь Очищения — большой гранитный круг, вшитый в самый центр Священного Контура. Отсюда, как спицы колеса, расходились четыре главные магистрали Ковчега. И сюда же, строго по сторонам света, смотрели четыре фасада имперской власти.

На востоке возвышался Дворец Равновесия — суровое, монолитное здание Синклита, где за закрытыми дверями уже паковали протоколы уходящего года законодатели. Напротив него, затягивая окна тяжелыми бронированными жалюзи, чернел Бастион Истины — цитадель Хранителей Кодекса. Южный сектор площади занимал Аппаратный Узел, откуда Канцлер и его министры управляли логистикой сорока одного ковчега и где сейчас, после внезапной ночной отставки министра Яня, экстренно гасли огни ведомства Атмосферного Попечения.

И, наконец, северную сторону площади венчал фасад Императорского Дворца.

Стотысячная толпа, заполнившая гранитные плиты, стояла молча. Люди с Нижнего Хая, рабочие средних палуб, чиновники Синклита — в этот час все они смешались в единую серую массу, задравшую головы кверху. Над площадью висел плотный, морозный туман, пахнущий озоном и остывающими турбинами. Инженеры Шэньчжоу уже начали сброс давления, готовясь к калибровке процессов машинного отделения.

Все взгляды были прикованы к одной точке — знаменитому парящему балкону Императорского Дворца, вынесенному вперед над площадью на ажурных стальных опорах. Луч прожектора из Аппаратного Узла рассекал туман, высвечивая пустой позолоченный настил.

Жоу Ган задерживалась на две минуты. В Империи, привыкшей к математической точности каждого движения, эти сто двадцать секунд толпа выдержала в немом, тяжелом ожидании.

Свет прожектора, бивший из Аппаратного Узла, внезапно переменился: мертвенно-белый луч налился густым, торжественным золотом. По площади Очищения прокатился тяжелый, синхронный вздох ста тысяч человек.

Дворец был оцеплен. У подножия циклопических стен, отделяя гранит площади от имперских чертогов, выстроились батареи Императорской Гвардии. Мужчины и женщины в тяжелых матовых доспехах цвета вороненой стали стояли сплошной стеной. В их руках покоились смертоносные штурмовые пики; багровые отсветы неона ложились на их глухие забрала, делая гвардейцев похожими на терракотовых воинов древности, отлитых из титана.

Толпа волновалась. Люди нажимали друг другу на плечи, приподнимались на цыпочках, ловя малейшее движение за перилами. Плоские цифровые проекции с экранов Живой Летописи, знакомые каждому с детства, сейчас не стоили ничего. Стотысячное море жаждало увидеть ее воочию — настоящую, дышащую с ними одним озоновым воздухом.

И она появилась.

Сначала площадь содрогнулась от звука. Из скрытых акустических ниш Дворца и Бастиона Истины ударил имперский оркестр. Воздух Синьюй разорвали тяжелые, утробные стоны гигантских медных горнов, поддерживаемые грохотом ритуальных барабанов дагу. Ритм ударов был созвучен биению огромных поршней Шэньчжоу. Музыка шла из самой глубины Ковчега, заставляя вибрировать кости.

Жоу Ган ступила на позолоченный настил парящего балкона.

Площадь Очищения взорвалась. Сокрушительный рев сотни тысяч глоток подбросил морозный туман над гранитом. В нем не угадывалось ни заученной покорности, ни страха перед шеренгами гвардейцев. Это был чистый, стихийный восторг. Члены Синклита и рабочие нижних палуб кричали в один голос, срывая связки и тянув руки к золотому лучу, где стояла их Императрица.

Охваченная снопом янтарного огня, она стояла у самого края, безупречная и неподвижная. Восходящие потоки воздуха едва заметно шевелили складки темно-бордового шёлка, расшитого созвездиями потерянного неба. На огромной высоте, запечатленная миллионами камер, эта хрупкая женщина казалась главным узлом жесткости всего Шэньчжоу — тем самым элементом каркаса, без которого вся конструкция потеряла бы форму.

Ликование длилось долго. Громко. Сумасшедший восторг катился от Синклита к Аппаратному Узлу, отражаясь от бронированных стен.

Жоу Ган медленно, с царственной грацией подняла правую руку. Широкий рукав ханьфу мягко соскользнул к локтю, обнажая фарфоровую кожу.

И вся стотысячная толпа смолкла.

Мгновенно. Словно кто-то одним нажатием тумблера вырезал весь звук на Первой Палубе. Оборвался оркестр. Затих крик. Перестали дышать. Сто тысяч человек замерли, превратившись в камень, ловя малейший вздох своей повелительницы.

Императрица обвела взглядом замершее человеческое море и тихо произнесла:

— Граждане Синьюй!

Ее голос, усиленный тысячами мембран, прозвучал мягко и ласково.

— Триста шестьдесят дней великого труда завершены. Ковчег готов к перезагрузке. За этот год мы проложили курс сквозь новые сектора пустоты. Наши заводы перевыполнили норму выработки технического пара, а гидропонные сады дали Синьюй пищу и кислород. Каждый ваш удар молота, каждая строчка кода, вписанная в Живую Летопись, — это кирпич в фундаменте нашего бессмертия.

Жоу Ган сделала едва заметную паузу, обводя взглядом ряды до самых дальних гранитных плит, будто хотела, чтобы каждый в толпе поверил — она смотрит именно на него.

— Древняя мудрость нашей прародины гласит: «Когда дует ветер перемен, одни строят стены, а другие — ветряные мельницы». Мы же с вами построили Шэньчжоу. Мы укротили сам космический ветер, запрягли его в наши турбины и заставили служить человечеству.

На секунду Императрица подняла взор к потолку Четвертой Палубы, где панорамные экраны показывали бескрайние просторы вселенной, через которые летел Шэньчжоу.

— Цикл завершен. Механизмы заслужили свой отдых. Объявляю начало Великого Праздника Тишины! Пусть Синьюй замрет, чтобы набраться сил для нового великого рывка!

Она сделала шаг вперед, к самому краю золоченого настила. Ее фарфоровое лицо вдруг преобразилось, налившись энергией династии. Жоу Ган вскинула сжатую в кулак руку, и этот жест разорвал застывший воздух площади.

— Слава Синьюй! — выкрикнула она.

Её высокий, почти девичий крик сорвался с балкона и сдетонировал над толпой.

Ответом ей был тектонический сдвиг. Стотысячная масса, секунду назад хранившая гробовое молчание, выдохнула единым, первобытным порывом.

— Да живёт Императрица и Шэньчжоу! — грохнул стадион.

Звуковая волна физически ударила в парящий балкон, заставив ажурные стальные опоры мелко завибрировать. Люди кричали в экстазе, вскидывая руки к золотому лучу прожектора. В этот миг уличная шпана в засаленных куртках и министры в шёлковых плащах кричали в один голос — Нижний Хай и Священный Контур, объединённые общим трепетом перед женщиной на балконе.

Оркестр снова обрушился на площадь грандиозным финальным аккордом, но его медь едва пробивалась сквозь ревущий, не желающий стихать океан голосов. Жоу Ган еще секунду стояла в этом шторме верности, а затем повернулась и скользнула вглубь дворцовых залов. Рукав ее бордового ханьфу взметнулся на прощание, словно крыло мифической птицы.

А золотой луч прожектора погас, оставив балкон пустым. Великий Праздник Тишины начался с самого громкого звука в уходящем году.

Жоу Ган переступила порог Тронного Зала. Тяжелые створки из бронированного стекла бесшумно сомкнулись за ее спиной, мгновенно отсекая многотысячный гул Площади Очищения. Шторм остался снаружи.

У подножия пустого постамента ее ждала Ицинь. На ней было простое серое платье — без вышивки, знаков различия и золотого шитья, привычного для придворной знати. Волосы, гладко зачесанные назад, скреплял скромный костяной зажим. Канцелярия Высочайшего Лица управляла архивами, приемными и тысячами бюрократических нитей, но сама Ицинь оставалась вне этой структуры — без чина, без должности, которую можно было бы найти в имперском табеле. Она служила Жоу Ган так давно, что, кажется, успела забыть, каково это — служить кому-то ради выгоды.

— Ваше Величество… — Она шагнула навстречу, держа наготове небольшое влажное полотенце. — Голос Площади до сих пор отдает вибрацией в стенах.

Императрица благодарно кивнула, позволяя себе на мгновение опустить плечи. Она не стала снимать тяжелую нефритовую шпильку, лишь слегка ослабила шейную застежку ханьфу, сбрасывая маску публичного величия.

— Все ведомства уже отчитались, — тихо продолжила Ицинь, отступая на полшага и сохраняя безупречную дистанцию. — Синклит и Аппаратный Узел погасили внешние терминалы, Империя погружается в тишину. В Малой Библиотеке всё готово, Ваше Величество. Семья ждет только вас, и чай уже разливают.

Женщины вышли через боковую галерею и пошли по Главному Переходу. Коридор был узким, но потолки уходили вверх на метры. Своды подпирали граненые колонны из цельного зеленого нефрита. Пол из черного полированного композита отражал свет встроенных в стены диодных лент, создавая иллюзию ходьбы по глубокой ночной воде. Шагов не было слышно — подошвы обуви утопали в мягком покрытии из прессованного каучука.

Они миновали три поста охраны и остановились перед массивными воротами, отлитыми из матового металла и украшенными сквозной резьбой в виде облаков. Ворота разошлись в стороны.

Имперская Библиотека сочетала в себе монументальность древней архитектуры и строгую инженерную логику Шэньчжоу. Правильный восьмиугольник зала казался отдельным миром: вместо окон стены от пола до самого купола закрывали ячеистые стеллажи из темного лакированного бамбука. За герметичными стеклами, под непрерывным контролем цифровых датчиков давления, покоились бесценные фолианты и свитки, спасенные еще со Старой Земли. Время от времени вдоль хромированных трубок пневмопочты с тихим шуршанием пролетали картриджи с архивными логами, но этот звук лишь подчеркивал глубокое, почти храмовое спокойствие.

Потолочный купол из матовых гексагональных панелей транслировал мягкое янтарное свечение, имитирующее закатное солнце утерянной планеты. Под этим искусственным вечным вечером, на подиуме из полированного композита, стоял длинный стол из редкой древесины груши, окруженный низкими стульями.

Семья уже ждала.

Члены правящей династии выстроились шеренгой вдоль бамбуковых стеллажей, строго по старшинству. В этой молчаливой линии угадывалась вся история рода — со всеми его надеждами и амбициями.

Возглавлял шеренгу старший брат, принц Сюэ Мо. Годы и тяжесть ответственности отпечатались на его лице, а плечи покрывала накидка из плотного шёлка, скроенная по старинным образцам. Чуть позади него замер его взрослый сын, бережно укачивающий свёрток из мягкой ткани — первого внука Сюэ Мо, родившегося в уходящем цикле. Младенец тихо спал, не ведая, в какую тень династической высоты он был рожден.

По левую руку от него замер второй брат — Тянь Шу. Основатель благотворительного общества «Тяньшу Чжифу» даже среди родных стен сохранял то жесткое, неумолимое выражение лица, с которым обычно требовал отчетов от попечительских советов. Спина оставалась такой же прямой, как на трибуне, — будто он забыл, что здесь его никто не оценивает.

Третьей стояла старшая сестра, Цзинь Вэй. В отличие от остальных, она подчеркнуто пренебрегла придворной пышностью: на ней было скромное домашнее платье без единого знака отличия, а взгляд выражал спокойное уединение человека, давно дававшего понять, что дворцовые интриги ее не касаются.

За ней, чуть ссутулившись, притаился четвертый брат — Хань Сюй. Тихий, незаметный мужчина, всегда державшийся в тени старших, он, казалось, пытался стать невидимкой и на этом семейном торжестве, чтобы лишний раз не привлекать внимания Канцелярии.

Пятой стояла Сянь Хэ. Её появление всегда смягчало суровость зала. Едва Жоу Ган переступила порог, губы Сянь Хэ тронула едва заметная, теплая улыбка — единственный живой лучик среди замкнутых лиц родни.

А замыкал шеренгу самый младший из сиблингов — седьмой принц Мин Чжао. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Его взгляд, прикованный к Императрице, не выражал ничего, что мог бы прочитать посторонний.

Позади братьев и сестер полукругом расположились тетушки и дядюшки, а дальше — молодежь — многочисленные племянники и племянницы Жоу Ган. Более тридцати человек заполняли пространство зала, но в Библиотеке стояла тишина.

Жоу Ган сделала шаг вперед, ступив на гладкую древесину подиума.

И в тот же миг всё собрание — от умудренных опытом принцев до самых юных племянников — склонилось перед своей главой. Тридцать человек преклонили головы в едином, безупречно синхронном поклоне, будто много раз репетировали именно эту секунду.

— Как редко мы собираемся всем кланом, — негромко заметила Жоу Ган.

Толпа тут же распрямилась. Императрица медленно пошла вдоль шеренги родственников к главе стола. По мере ее движения люди плавно поворачивались вслед за ней. Никто не смел оставаться спиной к правительнице; это было нарушением векового этикета династии.

Мин Чжао повернулся последним, проводив сестру коротким взглядом. Жоу Ган дошла до своего места и плавно села на низкий стул из грушевого дерева. В ту же секунду вся толпа родственников шумно и одновременно уселась на свои места.

На этом официальная часть праздника закончилась.

Как только фарфоровые пиалы наполнились свежим чаем, невидимая граница между правительницей и подданными растворилась. За столом никто больше не считал чины и министерские портфели — начался обычный семейный ужин, и Жоу Ган в нём была прежде всего сестрой, тётей, бабушкой.

Принц Сюэ Мо тут же передал по кругу блюдо с паровыми димсамами, а его сын принялся негромко баюкать младенца, отвлекаясь на расспросы одной из болтливых тетушек. За столом поднялся ровный, теплый гул голосов, который так сильно отличался от мертвой тишины площади Очищения.

Мин Чжао, сидевший ближе всех к Жоу Ган, дождался, пока Императрица отставит в сторону пустую миску. Как только слуги убрали приборы после горячего, седьмой принц слегка наклонился вперед и нарушил общую беседу.

— Сегодняшнее утро началось… не совсем обыденно, — негромко произнес Мин Чжао, окинув взглядом стол.

Разговоры затихли. Звук фарфоровых ложек о пиалы мгновенно замер, а Сюэ-младший перестал баюкать младенца.

— Я встал как обычно, чтобы проверить утренние логи перед калибровкой, — продолжал Мин Чжао. Его голос оставался ровным, но в тишине зала зазвенело натянутое струной напряжение. — И прямо возле терминала увидел это.

Мин Чжао запустил руку за пазуху ханьфу и извлек сложенный вчетверо плотный лист. В Библиотеке воцарилась тишина. Тридцать человек замерли, глядя на клочок бумаги в пальцах принца.

— В моих личных покоях. За тремя контурами биометрической защиты, миновать которые, как мы считали, невозможно. Лист, вырванный, очевидно, из какой-то книжки.

Он выдержал паузу, давая тяжести этих слов осесть в уме каждого присутствующего.

— Но изумило меня не само проникновение. А то, что начертано на этом листе. Настоящей тушью, безупречной каллиграфией… Там были стихи. И заголовок был под стать дерзости, — добавил Мин Чжао с едва уловимой полуулыбкой. — Всего одно слово: «Автограф».

Развернув лист, Мин Чжао зачитал строки сухо, почти монотонно, но каждое слово отчетливо отскакивало от бамбуковых стеллажей: