Ты меня выдумал

— Разве мы обязаны соглашаться с решением Алой Императрицы просто потому, что она авторитетна? — в голосе Лиама звенел чистый юношеский максимализм. — Я не считаю, что публичная, варварская казнь принцессы крови — допустимая практика в двадцать третьем веке. Хорошо, что мы живём в цивилизованном, миролюбивом времени. Лично я бы никогда не поступил так, как Юэ Цзя.

Куй Син обернулся и улыбнулся — медленно, чуть прищурив глаза, с той самой покровительской миной, которую все они ежедневно наблюдали у профессора Корсарина. Он не стал оправдываться, лишь опустил планшет на колено — как будто приглашал оппонента к шахматной доске, где мат уже поставлен три хода назад.

— Твоя гуманность делает тебе честь, Лиам, — негромко, но веско произнёс он. — Мы действительно избалованы сытым покоем нашего века. Но твоя ошибка в том, что ты примеряешь мягкие перчатки современности на железные кулаки сурового двадцать третьего столетия. И, что ещё хуже, ты недооцениваешь саму Юй Линь.

Он поднялся и сделал шаг в сторону притихшего оппонента, чеканя слова:

— Решение на площади Очищения не было актом слепой жестокости. Это был страшный, выходящий за рамки любых протоколов, но единственно верный выбор. Сама Юй Линь в своей манифестарной речи ясно дала миру понять: на свете нет силы, способной согнуть её нефритовый хребет. Она была истинным титаном. А титаны, как известно из истории, не поддаются перевоспитанию. Алая Императрица понимала это лучше, чем кто-либо. Оставить Юй Линь в живых, запереть обратно в казематы, сослать в дальние провинции — что бы это значило для Империи?

Куй Син обвёл аудиторию взглядом.

— Это значило бы обречь Империю на вечную паранойю, на ожидание нового, ещё более кровавого заговора. «Нефрит никогда не гнётся», Лиам. Юй Линь никогда бы не смирилась, не раскаялась и не отступила. Её лёд растаял бы только вместе с её сердцем. Юэ Цзя не тешила себя иллюзиями — она знала, что перед ней стоит угроза, равная ей по силе, которую невозможно укротить. Её можно было только выжечь. Только глупец посчитает, что казнь на площади была личной местью жестокой сестры.

Куй Син сел на место.

Лиам, всё ещё державший руку полуподнятой, медленно опустил её, но на побледневшем лице всё ещё читалось упрямое несогласие.

Корсарин, до этого стоявший у окна с каменным лицом, вдруг просиял довольной улыбкой наставника, чей ученик превзошёл ожидания.

Он молча полез в карман танчжуана, нащупал пульт и незаметно нажал сенсорную клавишу.

Свет в аудитории померк. Экран за спиной профессора вспыхнул, и на нём во весь рост появилось архивное изображение.

Алая Императрица Юэ Цзя. Тяжёлая матовая броня боевого доспеха, лицо, застывшее в неподвижности старой оптики, взгляд, направленный прямо в объектив — и оттого, казалось, прямо в зал.

Лиам на дальнем ряду выпрямился и вцепился пальцами в край парты. Вся его напускная важность слетела разом. Кто-то за его спиной уронил стилус — тот с тихим стуком покатился по полу, и звук в замершей тишине показался неприлично громким.

Корсарин шагнул вперёд, заложив руки за спину, и рассмеялся — коротко, но раскатисто.

— А ты бы задал ей тот же вопрос, Лиам? Глядя прямо в эти глаза, рискнул бы критиковать её решение? — спросил он сквозь смех, с явным педагогическим удовольствием разглядывая лицо бунтаря. — То-то и оно, мой дорогой друг. Рассуждать о высшем гуманизме легко, когда перед тобой сидит тихий Куй Син с планшетом. Но история Империи писалась теми, от чьего взгляда у взрослых закалённых мужчин плавились нейро-узлы от первобытного страха… Хорошо, господа, с домашним заданием разобрались. Переходим к теме лекции…

Глава 3. СКРЕЖЕТ

422 год Эры Исхода

Мин Чжао стоял у перил галереи Зала Памяти и делал то, что умел лучше всего на свете, — смотрел на людей и читал то, что они сами о себе не знали.

Даже в день похорон матери привычка не отпускала: смотреть на толпу не как на толпу, а как на картотеку. Министр торговли третий раз промокал платком сухие глаза — переигрывал, значит боялся, что горе покажется недостаточным. Далекая тетушка с Третьей Палубы держала спину слишком прямо для человека в настоящем трауре — искала взглядом, к кому из императорского клана присосаться ради новых связей. Цзинь Вэй за последний час трижды поправила воротник, хотя тот и так сидел безупречно. Раньше он не замечал за ней этой привычки.

У подножия постамента стояли пятеро — все принцы и принцессы крови Синьюй. Со стороны они были единым фронтом. Но Мин Чжао знал цену этому зрелищу лучше, чем кто-либо в зале: на каждого из братьев и сестёр у него лежала толстая папка, и ни в одной из них слово «единство» не значилось ни разу.

Долг вежливости требовал, чтобы каждый лично подошёл к постаменту и оставил у изголовья стебель белой лилии — обряд был древним, старше самой Синьюй и объяснить его не старались. Последним из сиблингов подошел Мин Чжао, как самый младший в семье.

Цзинь Вэй он увидел первой. Она стояла чуть в стороне от остальных, в тёмно-лиловом платье строгого столичного кроя, спина безупречно прямая, и, завидев его, коротко склонила голову.

— Ваше Высочество, — произнесла она ровным, вежливо-пустым голосом, каким говорят с человеком, чьё расположение больше не нужно.

— Цзинь Вэй, — кивнул он в ответ, так же ровно.

Больше ни слова. Шесть лет назад она нашла бы способ уколоть его парой фраз о слухах, что вечно тянутся за Оком, — теперь просто отступила на полшага, освобождая дорогу к постаменту, и отвернулась, будто он уже вышел из зала.

Хань Сюй ограничился коротким кивком — без слов, без взгляда дольше секунды. Он о чём-то тихо переговаривался с помощником и явно не собирался прерываться ради брата.

Сянь Хэ оказалась вежливее остальных — единственная, кто выдавил что-то похожее на человеческую фразу:

— Мы давно не виделись, брат.

— Давно, — согласился Мин Чжао.

Она дежурно улыбнулась и тоже отступила.

Он положил свой стебель рядом с шестью остальными и подумал, что ещё несколько лет назад ему потребовалась бы вся выдержка клана, чтобы просто выстоять в этой очереди, не сорвавшись на колкость и не получив её в ответ. Сегодня никто даже не пытался. Страх сделал то, чего не добилась ни одна семейная ссора: говорить с братом-Оком оказалось попросту не о чем.

Низкий гонг разошёлся по сводам, и гул голосов стих сам собой.

Двенадцать Хранителей Кодекса впервые за вечер сдвинулись с места и шагнули к постаменту. Старший из них принял с подноса послушника тонкую пластину матового металла, Скрижаль Ухода, и заговорил надтреснутым от возраста голосом, читая строки, которые за четыреста лет произносились над каждым правителем Синьюй:

«Век человека короток — путь сквозь бездну вечен.

Плоть уходит в почву садов — Син устремляется к звёздам.

Мы — незримые корни — питаем древо потомков.

Они — цветущие ветви — увидят Новый Рассвет.

Тело отдано Кораблю как плата за шаг.

Разум вручён вечности ради встречи с Землёй.»

Тяжёлая крышка гроба, инкрустированная вольфрамовой нитью, с гидравлическим шипением опустилась в раскрывшийся под постаментом люк. Мин Чжао, как любой лицеист с младших классов, знал, что будет дальше: тело матери примут переработчики биосистемы, и через несколько недель то, что было Чжу Ли, станет частью почвенных плантаций, питающих Империю. Синьюй не хоронила своих правителей. Синьюй их усваивала — в самом буквальном, немилосердном смысле слова.

Когда люк с лязгом сомкнулся, экраны Живой Летописи, до этого показывавшие только неподвижный лотос, ожили. На месте гроба соткалась голографическая фигура — запись, сделанная, судя по морщинам на лице, незадолго до смерти. Голос Чжу Ли, чуть хриплый, но всё ещё узнаваемо властный, заполнил зал:

— Я лечила тела почти пятьдесят лет и знаю точно одно: умирает всегда только тело. Не тратьте на меня чернил больше, чем на рядового врача. У меня было хорошее сердце и не самые чистые руки — этого достаточно для одной строчки в Летописи.

Изображение растаяло, голос смолк. Кто-то в задних рядах не сдержал сдавленного всхлипа.

Мин Чжао не заплакал — у него никогда не получалось, даже в детстве, когда плакать было можно. Пальцы сами вцепились в перила галереи и на одну неуместную секунду в памяти всплыла совсем не парадная картинка: не императрица на голограмме, а женщина с резкими, суховатыми от частого мытья руками, пахнущими антисептиком, — та, что в семь лет молча вправила ему вывихнутый палец прямо у подножия вольфрамового трона, без анестезии и без единого слова утешения. А потом сказала: «Будет болеть. Потерпишь». Он перетерпел.

Мысль пришла без спроса — холодная и отстранённая: жизнь не стоит того ритуала, которым её обставляют. Человек — просто временная конфигурация белка, упрямо считающая себя важной, пока не развалится изнутри. У матери было хорошее сердце и не самые чистые руки, как она сама и сказала под конец, — и этого хватило ровно на шестьдесят шесть лет. Всё остальное — Скрижали, гонги, Хранители в парадных доспехах — просто способ, которым живые уговаривают себя, что цена была разумной.

Он давно так думал. Не сегодня это в нём завелось — просто сегодня было слишком тихо, чтобы не услышать собственные мысли.

Уже отступая от перил, он едва не столкнулся с невысоким сухоньким стариком в тяжёлой парче — тот стоял чуть в стороне от толпы, у самой границы света, и не пытался скрыть покрасневших глаз. Массивная брошь в виде золотой лапы дракона на груди выдавала должность даже без представления: Ма Ин, четверть века прослуживший личным советником при Чжу Ли, — единственный человек в этом зале, чьё горе не нужно было расшифровывать.

— Ваше Высочество, — старик неловко поклонился, комкая в руке мокрый от слёз платок.

— Не надо, — Мин Чжао остановил его коротким жестом, прежде чем поклон успел завершиться. — Только не сегодня, Ма Ин.

Старик выпрямился, и в лице у него на мгновение мелькнула благодарность — хотя бы один человек в этом зале избавил его от церемонии.

— Она… — начал он и замолчал, не найдя, куда деть эту фразу. — Она однажды продержала меня в кабинете три часа, пока не убедилась, что я перестал хромать после падения. Придворный врач говорил, что у Императрицы есть дела поважнее одного советника. А она его выгнала.

Мин Чжао ничего не ответил. Потому что любое слово сейчас прозвучало бы протоколом, а не сочувствием.

— Идите домой, Ма Ин, — сказал он наконец, мягче, чем говорил с кем-либо за весь вечер. — Здесь больше не на что смотреть.

Старик снова поклонился — на этот раз не по этикету, а просто потому, что не знал, куда деть руки, — и побрёл к выходу.

Он перевёл взгляд на противоположный конец зала — туда, где неподвижно стояла Жоу Ган.

Императрица была в траурном платье из светопоглощающей ткани, не отражавшей ни единого блика, — чёрное пятно посреди зала. Придворные, знавшие её только по трансляциям, приняли бы эту неподвижность за самообладание. Мин Чжао видел иначе. Он рос с ней в одном крыле дворца и помнил то, чего не помнил больше никто: в минуту настоящего страха у неё всегда начинали двигаться пальцы правой руки, забираясь в причёску к нефритовым шпилькам и медленно проворачивая одну из них вокруг оси. Сейчас указательный палец лежал на шпильке в форме драконьей лапы и делал ровно это.

У Мин Чжао пересохло во рту. Запах лилий, до этого просто фон, вдруг забил лёгкие целиком. Он отступил в тень за нефритовую колонну, выставив её между собой и залом, и запустил руку в рукав ханьфу.

Пальцы нащупали блистер. «Кофеин-merus», который в ВДП придерживали для случаев, когда усталость грозила стать слабостью на глазах у чужих людей. Он выдавил на ладонь две таблетки, тяжёлые и горькие, и проглотил их не запивая.

Удар пришёл почти мгновенно: затылок обожгло холодом. Зрачки расширились, затопив радужку. Звуки зала обрушились разом, слишком яркие и слишком чёткие. Ему показалось, что он различал теперь даже неровное дыхание Жоу Ган на другом конце зала. Усталость сгорела дотла, оставив взамен звенящую ясность на грани боли.

К середине ночи официальная скорбь исчерпала себя, и дворец охотно перетёк в банкетный зал. Траур уступил место голоду: на столах одно за другим появлялись блюда, и гости с явным облегчением потянулись к вину — смывать алкоголем скопившуюся скорбь.

Мин Чжао сидел во главе одного из малых столов, когда первый тост прозвучал за упокой души Чжу Ли.

Тёмное вино, коснувшись желудка, немедленно вступило в спор со стимулятором. Ясность, которую с таким трудом держал «Кофеин-merus», лопнула, как перегретое стекло. Годы выучки слетели за одну минуту, обнажив то, что копилось весь день.

Он не заметил, как навалился плечом на соседа — седого Имперского Советника. Ханьфу распахнулось на груди, пальцы, сжимавшие кубок, едва заметно подрагивали. Мин Чжао покачал вино в стекле, уставился на старика шальными глазами и лениво протянул:

— Люди… вы все… слишком заняты поисками смысла. Ищете его в формулах, в указах Синклита. А ведь вся ваша хвалёная жизнь — это просто затянувшийся прыжок из п…зды в могилу. И всё, что вы можете сделать в этом полёте, — это либо красиво сгруппироваться, либо смешно дрыгать ножками.

За столом стихли все звуки. Офицеры замерли с поднесёнными к губам кубками, пожилые дамы из Палаты Представителей уставились в свои тарелки, будто надеялись прочесть там государственную тайну. Единственным звуком осталась жирная капля соуса, сорвавшаяся с чьей-то вилки на скатерть. Советник побагровел и с сухим грохотом отодвинул стул.

Мин Чжао даже не повернул головы:

— Ну куда ты, советник?..

Старик зашагал прочь, дрожа от ярости. Принц проводил его мутным взглядом и отмахнулся:

— А, к чёрту тебя, ветошь министерская…

Он перехватил за горлышко бутылку коллекционного вина. Клейкая сладость обожгла горло, но взвинченный мозг требовал ещё.

Чернилка вырос из полумрака за спиной так тихо, будто всегда был частью тени. Его пальцы сомкнулись на плечах принца — твёрдо, не оставляя возможности возразить, — и мягко увели руку от бутылки.

Мин Чжао хмыкнул и всей тяжестью навалился на помощника. Они двинулись к выходу, увязая в ворсе ковров, — Чернилка вёл его аккуратно, как ведут захмелевшего родственника с семейного праздника, стараясь не привлекать взглядов. Но язык принца, разогретый остатками армейской химии, отказывался молчать.

— Чернилка… дорогой мой, ты только посмотри на них. Мои братья — это ведь чистейшие идиоты. Живая Летопись должна зафиксировать этот паноптикум. Интриги плетут, потому что власти им не хватает! Жалкие… Да какая вам власть? Вы все — обыкновенные евнухи в коронах. Не будь вы членами семьи, клянусь Кодексом, я бы вас поганой метлой разогнал по дальним провинциям — кочегарам портянки стирать!

Он резко затормозил посреди зала, едва не утянув Чернилку за собой, и захохотал — дико, кощунственно, так, что министры втягивали головы в плечи.

— Знаешь, что я скажу про моих старших братьев, Чернилка? Они как лысые черти, которые насмерть дерутся за расчёску! Уникальное эстетическое наслаждение — следить, как эти кастрированные боровы раздувают щёки и строят из себя альфа-самцов большой политики…

Смех оборвался на полувздохе, превратившись в сиплый хрип.

В проёме дверей стояла Жоу Ган — неподвижный чёрный силуэт. Указательный палец её правой руки снова лежал на шпильке в форме драконьей лапы, но теперь не вращал её — вцепился, замер. Взгляд, которым она смотрела на брата стал другим. Так хозяин смотрит на пса, сорвавшегося с цепи посреди парада.

Этот взгляд подействовал быстрее любого антидота. Адреналин пережёг алкоголь мгновенно, заставив стимулятор дать резкую обратную реакцию — химический туман рассеялся, зрачки судорожно сжались, возвращая взгляду остроту. Во рту остался привкус золы.

Мин Чжао вцепился в плечо Чернилки, заставил себя развернуться и шагнуть прочь из зала, чувствуя спиной, как сестра провожает его до самых дверей.

Едва они миновали порог и оказались в прохладном полумраке галереи, вся расслабленность слетела с принца в одно мгновение. Голос вернул себе металлическую чёткость инквизитора:

— Как обстоят дела с последним поручением?

Чернилка по-прежнему держал его под локоть — они всё ещё разыгрывали сцену для случайных глаз.

— Всё исполнено, Ваше Высочество. Все сорок архивных дел, заведённых Службой Имперской Безопасности против Чернильной Плесени за четыре века, изъяты из их Канцелярии.

— Прекрасно, — Мин Чжао хищно прищурился, пальцы сами собой сжались в кулак. — Если СИБ четыреста лет искала призрака, значит, они просто не умели читать между строк. Мы перевернём эти папки…

Договорить он не успел. Из тени впереди соткался массивный силуэт. Навстречу им тяжёлым шагом шёл принц Тянь Шу.

Мин Чжао внутренне подобрался, а Чернилка вежливо склонил голову, уводя принца в сторону и уступая дорогу. Но коридор всё равно был слишком узким — расстояние стремительно сокращалось, пока не сузилось до длины вытянутой руки. Тянь Шу шёл напролом, не поворачивая головы, будто младшего брата не существовало вовсе. На секунду в лице Мин Чжао мелькнуло что-то похожее на детскую обиду и тут же спряталось за привычной маской.

В момент, когда его плечо едва не задело шёлк брата, Мин Чжао не успел понять, что произошло. Короткий укол прошил поясницу, ударив точно в нервный узел. Разряд прошёл сквозь тело, скручивая мышцы судорогой. В глазах вспыхнула белая дуга, а сердце на долю секунды сбилось с ритма.

Интермедия 3

401 год Эры Исхода

Аудитория тонула в полумраке — только кафедра была освещена светом проектора. Профессор Корсарин расхаживал перед первыми рядами, грузный, неторопливый, и в руках держал тяжёлую указку, которой дирижировал в такт собственной речи.

— Прекратите искать в истории логику триумфов, господа. История Синьюй пишется не на полях победоносных сражений. Она разворачивается в рамках затяжной осады. А хроника такой осады — это всегда масштабная эпопея, в которую день за днём заносят имена выживших и погибших. И у этого текста, господа, есть свой читатель, свой критик и свой автор.

Он повернулся к экрану. Указка описала короткую дугу, и на чёрном поле вспыхнули два иероглифа: 墨霉.

— Мо Мэй, — выговорил профессор, смакуя каждый звук. — Чернильная Плесень. СИБ ломает об это имя зубы, Синклит морщится, а Нижние Палубы молятся на эти знаки. Но что это такое, если очистить феномен от шелухи сплетен? Посмотрите на лингвистический дуализм, который наши текстологи препарируют уже триста лет. Он прост, но в его простоте кроется пугающая поэтическая красота.

Корсарин подошёл к экрану и коснулся первого знака.

— 墨 — Мо. Чернила. Взгляните на структуру: верхняя часть — «чёрный», нижняя — «земля» или «прах». Земля, превращённая в тёмную, неистребимую субстанцию, которой пишется история. Это символ абсолютного порядка. Чернилами Синклита фиксируются триумфы, выносятся смертные приговоры, скрепляется воля Дракона. Выбирая этот знак, поэт заявляет: «Я и есть легитимность. Я — главный Летописец, и то, что я зафиксирую, не смоют века». Это каноническая, имперская высь.

Профессор понизил голос до шёпота:

— Но переворачиваем страницу, господа, и натыкаемся на грязь. 霉 — Мэй. Плесень. Сверху «дождь», снизу «каждый» или «всегда». То, что прорастает в углах кают Первой Палубы. Биологическое разложение, тлен. В условиях замкнутого Ковчега плесень — это не просто грибок. Это метафора иммунной системы. СИБ может соскрести стихи со стен, может заблокировать код в сети. Но если в государственном аппарате застаивается воздух, если появляется сырость — коррупция, глупость, тирания — Плесень проступит снова. Сама по себе. Её невозможно расстрелять.

Он сделал паузу, обводя взглядом ряды.

— Отсюда и два крыла его творчества, — Корсарин вернулся к кафедре, оперся на неё ладонями. — Два канона, которые уживаются в одном архиве данных. С одной стороны — Чернильный Канон. Официальные, тяжёлые оды. Мо Мэй — главный хроникёр Империи. К концу жизни каждого монарха он выпускает поэму, которая с ювелирной точностью подводит итог эпохи. Но с другой стороны — Плесневый Канон. Подпольные басни, едкие пасквили, которые передаются по зашифрованным каналам. Там вся изнанка Синьюй. Там гниль системы показана без прикрас. И поэт никогда не давал интервью. Ни одной пояснительной записки. Только чистый текст.

Лиам на третьем ряду поднял руку:

— Профессор, но ведь человек не живёт четыреста лет. Это биологически невозможно. Как так?

Корсарин хмыкнул и поправил воротник — вопрос явно пришёлся ему по вкусу.

— На этот счёт у нашей публики есть три прекрасные, одинаково логичные сказки. Выбирайте любую.

Он загнул один палец.

— Сказка первая, номенклатурная. Её обожают историки Синклита и называют «Концепцией Ордена». Согласно этой теории, Мо Мэя как человека не существует. Это переходящий титул тайной гильдии поэтов-диссидентов с Первой Палубы. Умирая, старый мастер передаёт чернильницу, криптографический ключ и архивы лучшему ученику. Стиль полируется веками, сохраняя единую структуру. Очень системно, очень в духе бюрократии.

Профессор загнул второй палец.

— Сказка вторая, технократическая. Любимая игрушка инженеров Верхних Палуб. Они верят в «Системный ИИ». По их мнению, Мо Мэй — это не человек, а всего лишь скрытый фоновый процесс в недрах Живой Летописи. Имея доступ ко всем архивам данных, эта программа безупречно чувствует настроение общества и сама генерирует стихи, когда палубам требуется выпустить пар. Общество читает пасквили, успокаивается, система стабилизируется. Чистая математика власти.

Наконец Корсарин загнул третий палец.

— И, наконец, сказка третья, биологическая. Самая популярная на Нижних Палубах. Легенда об «Опальном Патриархе». Обитатели трюмов шепчутся, что Мо Мэй — реальный человек. Высокопоставленный учёный древности или кровный родственник самого Основателя. Тот, кто в ходе первых, давно запрещённых генетических экспериментов сумел обмануть смерть. Или запер свой разум в кибернетическом корпусе. И теперь он, абсолютно бессмертный, сидит где-то в темноте и наблюдает за нашим шествием веков, развлекая себя рифмами.

В углу пискнул динамик, возвестив конец урока. Корсарин не обратил на него никакого внимания.

— Тайный орден, сбой системы или бессмертный писатель — три сказки на выбор. Можете выбрать для себя наиболее достоверную. Но меня, господа, интересует не биологический возраст автора, а его человеческая уязвимость. Триста лет Мо Мэй держит в страхе Синклит и утешает трюмы, прикрываясь маской абсолютного беспристрастия. Мы привыкли считать его голосом совести Синьюй.

Он выпрямился, обвёл аудиторию взглядом и заговорил тише, будто делился чем-то, о чём не принято говорить вслух.

— А теперь представьте, что этот голос надтреснул. Представьте, что поэт, обладающий абсолютным авторитетом и слепой любовью миллиардов, однажды решает, что созерцать шествие веков со стороны — скучно. Что Олимп слишком запылился, а на Нижних Палубах накопилось достаточно горючего материала, чтобы разжечь личный, очень эгоистичный костёр. Может ли тот, кого считают беспристрастным судьёй эпохи, опуститься до банальной, шкурной борьбы за власть, превратив свои оды в инструмент личной мести? И кем он станет тогда для истории — великим освободителем или самым опасным антагонистом, когда-либо ступавшим по палубам Шэньчжоу?

Корсарин свернул телескопическую указку и убрал её в нагрудный карман.

— Обратите внимание на тему эссе на дом, господа: «Разрушение Канона: может ли народная любовь стать топливом ненависти и алчности». Жду от вас не лозунгов, а холодного анатомического разбора. Докажите мне, способен ли поэт предать собственный канон ради корысти, или же народная любовь — это клетка, из которой у него нет выхода.

Он кивнул и щёлкнул тумблером проектора. Аудиторию залил обычный, лимонный свет лицейских ламп.

Глава 4. ЛИЧИНА

422 год Эры Исхода

Курильница у изголовья тлела тусклым углем, роняя вверх ленивую нить дыма чёрного сандала. Дым мешался с привкусом имперского антисептика и гвоздичного чада, въевшимся в стены покоев так же прочно, как старое дерево панелей.

Мин Чжао лежал ничком на слоях шёлковых перин, уткнувшись лицом в лакированный валик из мореного бамбука. Ханьфу было сброшено на пол чёрной кучей. Принц медленно, через силу завёл руку за спину и аккуратно, кончиками пальцев коснулся поясницы. Там, чуть правее от хребта, под кожей пульсировала тупая боль.

Он перевернулся на бок, шумно выдохнув сквозь зубы. Зрачки давно вернулись в норму, туман стимулятора выветрился без следа, а мозг уже работал на полную мощность.

В паре метров от кровати, у массивного стола из полированного нефрита, бесшумно двигалась тень. Никаких слуг или горничных в своём поместье Мин Чжао не терпел. Слишком дорого обходилась утечка информации. Чернилка уже сменил парадное облачение на строгий технический комбинезон Ока. Он активировал портативный терминал, и над столом развернулось синее полушарие голографического интерфейса. Помощник методично, файл за файлом, вытаскивал из зашифрованного архива СИБ сорок массивных информационных пакетов. Каждый раскрывался в воздухе тускло светящейся папкой, отмеченной багровым маркером архивного ареста.