Ты меня выдумал

Среди муляжей и паяцев,

Где мысли — заученный гул,

Лишь ты научился смеяться

Над тем, кто весь мир обманул.

В тебе — ни покорности воска,

Ни страха пред волей властей.

Лишь аристократия лоска

И холод изящных затей.

Пускай для толпы тупорылой

Ты — просто надменный эстет,

Я знаю, с какою ты силой

Плетёшь мой опасный сюжет.

Ты — мой соучастник и порох,

Твой яд проникает во тьму.

В дворцовых, гнилых коридорах

Мы братья с тобой по уму.

Играй же на флейте, мой гений,

Рази их иронией слов!

Ты — лучшее из откровений

В мире застывших умов.

И пусть разразится опала,

Сгорит этот призрачный дом, —

Я знаю: в дыму и завалах

Ты стих мой укроешь тайком.

Блистай в этом пышном хороме,

Играй свой отпущенный век, —

Ты — лишь персонаж в моем томе,

А я — твой вечный сюжет.

И пусть нам вовек не столкнуться

На этой сгоревшей меже, —

Один предначертанный символ

Живёт в неделимой душе.

Мин Чжао опустил руку со стихом на скатерть.

— Внизу стояла подпись. Два иероглифа. Мо Мэй.

За столом мгновенно поднялся встревоженный гул. Племянники начали испуганно переглядываться, кто-то из братьев даже выругался. Стены Малой Библиотеки, минуту назад казавшиеся самой надежной крепостью Империи, вдруг показались присутствующим тонкими и проницаемыми. На лицах старших сиблингов проступил неприкрытый страх.

— «Автограф»?! — первым не выдержал Тянь Шу. Второй принц резко грохнул кулаком по столу. Его лицо исказила злоба. — Какой, к черту, «Автограф»?! Этот ублюдок прямо заявляет, что ходит по дворцу как у себя дома! Это не просто стишки, Чжао! Это прямой плевок в лицо всей нашей династии! Пощёчина Тайной Канцелярии, СИБ и нашей хвалёной охране!

— Тянь Шу, сдерживайся, — сухо отчеканила Сянь Хэ, но её пальцы заметно дрожали, сжимая сложенный веер.

— Да как тут сдерживаться?! — Тянь Шу обвёл быстрым взглядом застывших родственников. — Оборванец из низов физически стоял над спящим принцем крови! В самом сердце «Нефритовых Садов»! Он осквернил покои нашей семьи и вывел на бумаге слово «Автограф», словно Мин Чжао — его фанатка, а он оказал нам великую честь своим визитом! Защита Дворца — дырявая фикция!

— Хватит истерик, — подал голос Сюэ Мо. Он непроизвольно прижал к себе младенца чуть сильнее, чем нужно, и ребёнок тихо заворчал во сне. — Ты сгущаешь краски. Чжао сам сказал — это поэтический текст. Обычная психологическая атака. Если бы Плесень хотел крови, он бы уже…

— А ты уверен, что сегодня ночью он не захочет крови в твоих покоях, дядя Сюэ Мо? — перебил его один из старших племянников. — Если три контура биометрии для него — пустой звук, кто гарантирует, что следующий лист туши не окажется на подушке у моего сына? Или у тебя? Мы сидим здесь и обсуждаем стишки, пока подсадная тварь может быть прямо в этом зале!

За столом звякнул фарфор — кто-то из сиблингов резко отставил пиалу, передумав пить. Несколько человек бессознательно оглянулись на бамбуковые стеллажи в глубине Библиотеки.

— Довольно, — хрипло произнесла болтливая тетушка, нервно поправляя золотую шпильку в волосах. — Чжао просто… переоценивает шутку. Это театральный перформанс, не более. Седьмой принц всегда любил эпатировать публику. Верно, Чжао? Ты же просто решил развлечь нас этим… стихом перед калибровкой?

Она смотрела на Мин Чжао с умоляющей надеждой. Ей, как и большинству за этим столом, жизненно необходимо было услышать, что это просто очередная изящная провокация.

Жоу Ган перевела тяжелый взгляд на брата. Ее голос прозвучал сухо, с трудом подавляя микроскопическую дрожь:

— Что ты сделал, Чжао? Ты уже сменил охрану?

Мин Чжао слегка улыбнулся. Его тонкие пальцы лениво коснулись края бумажного листа с заголовком.

— Я приказал ослабить охрану поместья, — ответил он.

— Ты с ума сошел?.. — выдохнул племянник, отшатываясь от стола.

— Пусть этот призрак обрел плоть, — спокойно произнес Мин Чжао, выдержав паузу и обведя взглядом присутствующих. — Но человек, написавший этот безупречный ямб и озаглавивший его с таким изящным цинизмом, никогда не опустится до банального покушения с ножом. Он слишком ценит хорошую компанию. Меня только что приняли за своего.

Жоу Ган медленно вздохнула. Пожилая тетушка немедленно зацепилась за этот вдох, суетливо подхватив платок:

— Вот! Я же говорила! Обычный аристократический эпатаж. Поэты всегда были с приветом.

— Разумеется, — подхватил Сюэ Мо, слишком быстро и громко кивнув, хотя его собственный взгляд продолжал косить на закрытые титановые ворота. — Чжао просто сгустил краски. Не о чем волноваться. Давайте… давайте допьем чай.

Сюэ Мо протянул руку к своей пиале, но на полпути его пальцы зависли в воздухе.

За столом образовалась пауза.

Никто не притронулся к посуде. Пожилая тетушка, секунду назад громче всех уверявшая, что всё это — лишь невинная выходка, медленно отдернула ладонь от фарфорового носика чайника, будто тот был раскалён. Её взгляд с тихим ужасом упёрся в тёмную, парящую жидкость на дне пиалы.

— Если Чернильная Плесень стоял над спящим принцем в его покоях… что мешало ему зайти на императорскую кухню?

Тридцать человек сидели в абсолютном оцепенении, боясь даже дышать в сторону своих приборов. Паранойя накрыла Библиотеку тяжелым куполом.

И тут раздался неторопливый шуршащий звук.

Жоу Ган плавно наклонилась вперед. Ее лицо снова обрело то самое фарфоровое, царственное спокойствие, с которым она правила Империей. Не поведя и бровью, Императрица протянула изящную кисть, взяла свою пиалу и подняла ее на уровень груди.

Взгляды всего клана приковались к ней.

Жоу Ган выдержала короткую, ледяную паузу, обвела семью прямым, немигающим взором и поднесла пиалу к губам. Она сделала глубокий, неторопливый глоток.

Дворцовый этикет был непреклонен: когда Владычица Дракона пьет — клан обязан разделить с ней трапезу. Отказ означал бы не просто трусость, а прямую демонстрацию неуважения к правительнице.

По столу прокатилась волна нервных, судорожных движений.

Сюэ Мо, сглотнув ком в горле, первым неуклюже схватил свою пиалу. За ним, бледнея и дрожа, потянулись остальные. Пожилая тетушка, чьё лицо искривила судорожная гримаса ужаса, трясущимися руками поднесла фарфор к губам. По Библиотеке разнеслось нестройное, комично-осторожное сербанье — тридцать человек, едва касаясь края пиал кончиками губ, нехотя втягивали в себя чай, судорожно гадая, не станет ли этот глоток последним в их жизни.

Лишь Мин Чжао пил свободно, смакуя терпкий вкус, а Тянь Шу наблюдал за этим цирком с ядовитым ухмылом.

В самом конце вечера Жоу Ган медленно отодвинула от себя пустую пиалу.

Этот жест подействовал мгновенно. За столом сразу притихли, разговоры оборвались на полуслове. Это означало, что ужин окончен. Императрица плавно поднялась с места, и в ту же секунду вся толпа родственников, от старших принцев до маленьких детей, синхронно соскочила со своих стульев.

Жоу Ган в последний раз обвела семью взглядом.

— Благодарю всех за присутствие в этот вечер. Доброго вам Праздника Тишины.

Она развернулась и величественно покинула Библиотеку, шурша бордовым шёлком ханьфу. Ицинь бесшумно последовала за ней. Холодный церемониал вернулся в Библиотеку сразу же, как только за правительницей закрылись титановые ворота.

***

В поместье седьмого принца Праздник Тишины встретили с закрытыми шторами. Обесточенная государственная машина погрузила Ковчег в сон, но в этой запертой комнате работа не останавливалась ни на секунду.

Чернилка сидел прямо на ковре, обложившись бумажными распечатками и портативными терминалами. У его ног громоздились выписки из архивных логов Службы Безопасности. Время от времени он с тихим щелчком перелистывал страницы и негромко бубнил себе под нос строки:

— «…где тишина ложится на шестерни, там ищи не следы, а угол наклона…» — Чернилка поднял глаза от экрана, ткнув пальцем в свечение строчек. — В шестнадцатом стихе из архива русского сектора снова этот ритмический сбой в третьей строфе. Очень похоже на координатную сетку для сброса шлюзов Аппаратного Узла.

За письменным столом Мин Чжао лениво подпер подбородок кулаком. Перед ним висело объемное досье фонда «Тяньшу Чжифу». Не глядя на собеседника, он свайпнул пальцем очередную бесконечную опись благотворительного имущества и затяжно, искренне зевнул.

— Это не ошибка поэта, Чернилка. Это почерк инженера.

Чернилка коротко усмехнулся и откинулся спиной на диван, прямо среди своих бумаг. За годы этой подпольной работы между принцем и его правой рукой истаяли придворные реверансы.

— Вашему брату Тянь Шу сегодня за ужином кусок в горло не лез, — пробормотал Чернилка, небрежно вертя в руках стилус. — Он же свято убежден, что этот стих в вашей спальне — метка ликвидатора. Уверен, что вас спишут со счетов еще до конца анабиоза.

— Пусть, — Мин Чжао нащупал на столе баночку, вытряхнул на ладонь сероватую капсулу «Кофеина-merus» и закинул её в рот. — Чем усерднее Тянь Шу слагает про меня поминальные стихи, тем меньше он смотрит, куда идут деньги из его благотворительных фондов.

Мин Чжао не мог не заметить недовольную обеспокоенность Чернилки в тот момент, когда он проглотил свой кофеин.

Принц поднялся из-за стола. На стене против камина — там, где у высшей знати обычно висели портреты предков или патенты от Синклита, — теперь висела тяжелая рама. В ней, за толстым антибликовым стеклом, покоился единственный лист плотной бумаги, исписанный тушью.

Мин Чжао подошел к нему, но даже не прикоснулся. Он просто остановился рядом, засунув руки в карманы домашнего халата, и уставился на изящные иероглифы.

— А вот Жоу Ган не до смеха, — тихо произнес Чернилка, наблюдая за ним с пола. — По каналу Ицинь прошло три экстренных запроса на аудит систем безопасности Дворца. Три. За последние четыре часа.

— Она боится, — не поворачиваясь, ровно ответил Мин Чжао.

— Еще бы. Пройти через три контура защиты и оставить стихи на вашем столе…

— Нет, Чернилка, — принц слегка наклонил голову, разглядывая ровный росчерк подписи «Мо Мэй». — Она боится не клинка под ребром. И не того, что кто-то пролез в закрытый сектор.

Он повернулся и на его осунувшемся, бледном лице отразилась тень холодной иронии.

— Она боится того, что в этой Империи кто-то смеет быть свободным без её Высочайшего позволения. Пока её инженеры чистят турбины, а сто тысяч человек замирают по одному жесту… Мо Мэй просто гуляет по Дворцу, как по собственному саду. И этот автограф на стене — напоминание, что Ковчег принадлежит не только ей.

Интермедия 5

401 год Эры Исхода

Свет в аудитории всегда был особым — нежно-лимонным, имитирующим позднее весеннее утро. Но сегодня профессор Корсарин велел его приглушить. Лицей погрузился в полумрак, рассекаемый лишь голографическим сиянием огромного хронометра, замершего под потолком.

Корсарин стоял у кафедры, навалившись на неё всем весом, и его массивная, медвежья фигура в просторном льняном танчжуане цвета мокрого песка казалась частью самой архитектуры. Он выдерживал паузу, обводя аудиторию тем самым тяжёлым, оценивающим взглядом, от которого у первокурсников обычно холодело в груди, а старшие лицеисты подбирались, готовые к интеллектуальной дуэли.

Профессор смачно вздохнул, поправил воротник и мягко покачал на ладони старый, ещё механический хронометр с качающимся маятником.

— Скажите мне, господа лицеисты, — начал он, и его вальяжный баритон мгновенно заполнил каждый уголок амфитеатра, — какая самая великая тирания существовала в истории человечества? Не торопитесь. Не называйте мне имена безумных диктаторов прошлого или расстрельные списки древних республик. Всё это мелкое, шкурное хулиганство.

Он двинулся вдоль кафедры, слегка покачиваясь, словно дирижируя собственной мыслью. Пухлые пальцы лениво перебирали складки льна.

— Самой страшной, самой унизительной тиранией для человека была тирания астрономии. Тысячелетиями наш вид, возомнивший себя венцом творения, пресмыкался перед капризами небесных тел. Земля вращалась вокруг своей оси с неровной, ленивой грацией. Год длился триста шестьдесят пять дней, шесть часов, девять минут и какую-то жалкую горсть секунд! Какое убожество, подумайте только. Высший разум был вынужден втискивать своё бытие в кривые, горбатые циклы раскалённого газового шара и булыжника, летающего рядом. Високосные годы, вставные месяцы, февраль, который то ли дотянул до двадцати девяти дней, то ли сдался на двадцати восьми… Это была не математика. Это был хаос. Позорный компромисс между разумом и косной материей.

Корсарин резко остановился. На его лице промелькнула лукавая улыбка лектора, поймавшего аудиторию на крючок.

— Пакс! — рявкнул он, указав хронометром на бледного юношу на втором ряду. — Напомните мне, как Великая Империя разрешила этот космический позор?

Пакс вскочил, поспешно оправляя лицейский мундир:

— Мы… Когда Ковчег Шэньчжоу покинул колыбель, отцы-основатели отказались от земных привязок. В космосе нет горизонта, восходов и закатов, а значит, человечество больше не обязано подстраиваться под неровные циклы угасших планет.

— Именно! Садись, — Корсарин вальяжно махнул рукой, снова приходя в движение. — Это чистая геометрия времени. Мы стряхнули с себя оковы древней геофизики. Зачем Синьюй подстраиваться под солнце, если Синьюй сама способна зажигать солнца? Отцы-основатели пересоздали время с нуля. Теперь наши сутки — это ровно двадцать четыре часа. Без погрешностей. Без уплывающих наносекунд, которые нужно компенсировать вековыми сдвигами. Наш год — это безупречный круг, разделённый на двенадцать месяцев. И в каждом месяце, господа лицеисты, сколько? Куй Син, не спите!

— Ровно тридцать дней, профессор, — отозвался Куй Син, даже не шелохнувшись под взглядом наставника. — Ни больше, ни меньше.

— Тридцать дней! — Корсарин поднял указательный палец, смакуя это слово, словно глоток дорогого вина. — Симметрия, от которой у древних философов остановилось бы сердце. Триста шестьдесят дней в году… Вы с детского сада привыкли к этой стерильной сетке. Вы воспринимаете её как воздух. Но задумывался ли кто-то из вас, какую цену платит человеческая психика за эту победу над хаосом природы?

Под потолком голограмма сменила изображение: идеальный круг календаря раскололся, и между двенадцатым и первым месяцем образовалась пустая лакуна.

— Наша идеальная тридцатидневная система — это величайший инструмент ментального укрощения, — тихо, почти интимно произнёс Корсарин, но шёпот, усиленный акустикой амфитеатра, доходил до последних рядов яснее крика. — Древний человек жил в тревоге, но в этой тревоге была лазейка для случайности, для чуда… А в Синьюй случайность убита алгоритмом. Когда каждый ваш месяц математически идентичен предыдущему, время превращается в рельсы. Империя дала нам стабильность, но забрала у нас право на непредсказуемость бытия. И если гнать человеческое стадо по этим идеальным рельсам бесконечно, пружина внутри нас лопнет. Психика сотрётся в порошок от монотонности этого совершенства.

Он сделал паузу, обводя притихших студентов торжествующим взглядом.

— Наши предки были не только гениальными инженерами, но и пугающе глубокими психологами. Они оставили нам предохранительный клапан. Те самые Пять Дней Тишины, которые начнутся сразу после того, как хронометр отсчитает последнюю секунду триста шестидесятого дня. Пять дней, которые не принадлежат ни одному месяцу. У них нет номеров в календаре. Нет названий. Они официально существуют вне имперского времени. В эти дни вся гигантская машина Ковчега Шэньчжоу официально замирает для тотальной ревизии. Тысячи техников, механиков и операторов спускаются в самые тёмные, мазутные недра нашего мира. Пока граждане отдыхают, эти люди перебирают износившиеся детали станин, калибруют вакуумные затворы, латают обшивку, вылизывают генераторы гравитации. Это великая техническая необходимость. Машина должна пройти через диагностику, чтобы не подвести нас в пустоте.

Но это лишь внешняя, прагматическая сторона медали! А каков метафизический смысл Тишины для остальной Империи? Для тех миллиардов, что живут на верхних ярусах и в трущобах Нижнего Хая? В эти пять не-календарных дней во всём Синьюй затихает вообще всё. Не работают конвейеры, не приходят калибровочные коды, замирает документооборот, закрываются канцелярии и суды. Наступает тональная пауза. Империя погружается в легализованный анабиоз.

Профессор опустился в своё кресло, которое жалобно, но привычно скрипнуло под его весом. На его лице появилось выражение усталости.

— Это время, когда человеку милостиво возвращают его право быть человеком, а не шестерёнкой. Люди запираются в своих квартирах. Семьи собираются в одном месте, усаживаются за столы. Варится традиционный утиный бульон, заваривается крепкий, густой чай, который пили наши предки ещё на Земле. Поймите правильно, господа: закон в эти пять дней никуда не девается — Кодекс остаётся Кодексом, а СИБ остаётся СИБ. Но впервые за триста шестьдесят дней от вас никто не потребует отчёта. Суды не заседают. Плановые проверки заморожены. Ни один офицер не постучит в вашу дверь с калибровочным листом, потому что калибровать в эти дни попросту нечего — весь аппарат, который считает и спрашивает, сам стоит на паузе, как станок, которому дали остыть. Закон существует, просто впервые за год ему не до вас. И в этой короткой паузе — вся разница между тюрьмой и домом.

Корсарин замолчал, уставившись на качающийся маятник старого хронометра в своей руке. Лимонный свет над головами студентов стал совсем тусклым, почти серым, имитируя сумерки.

— И последнее, господа. Перед тем как вы покинете эти стены и растворитесь в блаженной праздности, включите ваши «Лотосы» и взгляните на тему итогового эссе. Тема звучит так: «Человек Синьюй: венец творения или углеродная смазка для суставов Дракона?»…

Глава 6. ТИШИНА

422 год Эры Исхода, 1-й день Тишины

Мин Чжао отключил напольные обогреватели. От избытка работающих терминалов воздух и без того стал плотным и сухим, от него першило в горле. Стерильная роскошь «Нефритовых Садов» — бамбуковая мебель, шелковые драпировки и лаковые валики — растворилась в сизом неоновом мареве. Покои превратились в серверную.

Семь портативных терминалов Ока стояли полукругом прямо на ковре. Над каждым дрожали матовые голографические свитки. Слева, янтарными искрами, горели оцифрованные учебники Лицея по классическому стихосложению, таблицы цезур, схемы трёхсложных размеров и разборы старых поэтических канонов Земли. Справа жёстким синим светом исходили семьсот тридцать два текста, собранных контрразведкой за четыре века. Стихи, едкие басни, частушки из публичных борделей Третьей Палубы и расстрельные манифесты из трюмов.

В центре цифрового кладбища, на полу, скрестив ноги, сидел Чернилка. Его пальцы методично гоняли по экрану синусоиды речевых волн.

Мин Чжао стоял у камина, опершись плечом о титановую полку. Позолоченная рамка со свежим стихом висела прямо перед его глазами. Принц не прикоснулся к досье «Тяньшу Чжифу», которое так усердно листал накануне. Всё его внимание было приковано к ломаным строчкам подпольщика. Его глаза уже выдавали действие стимуляторов.

Третьи сутки без нормального сна оставили на нём свой отпечаток. Скулы заострились, под глазами залегли сухие, пепельные тени, а домашний халат, ещё неделю назад сидевший впору, теперь свободно болтался на плечах — принц забывал есть чаще, чем забывал принять очередную капсулу. Когда он потянулся поправить рамку, пальцы дрогнули — едва заметно, на долю секунды, — но Чернилка, не поднимая головы от терминала, всё-таки это заметил. Он ничего не сказал. За годы совместной работы он усвоил: указывать Мин Чжао на его собственную слабость — то же самое, что дразнить раненого зверя.

— Лингвисты СИБ — ленивые свиньи, Чернилка, — негромко произнёс принц, не оборачиваясь. Голос после бессонной ночи звучал глухо. — Они искали в этих текстах почерк. Пытались составить психологический портрет. Наш уважаемый академик Ли пишет в отчётах: «Автор склонен к мизантропии, обладает выраженным нарциссическим синдромом, тяготеет к классической структуре». Кретин туполобый!

Чернилка поднял голову от терминала. Его глаза в синей подсветке казались стеклянными.

— Они шли по следу человека, Ваше Высочество. Человек всегда оставляет ментальную грязь. Излюбленные метафоры, речевые паразиты, цикличные темы.

— Вот именно, — Мин Чжао резко обернулся, подошёл к первому терминалу и носком качнул проекцию. — Мы с тобой всего пару дней копаемся в его делах, но уже точно знаем, что этот поэт не оставляет грязи. Посмотри на третий терминал. Дело сорок первого года. Басня о «Слепом штурмане». Написана чистым, безупречным гекзаметром. Древнегреческая метрика, тяжёлая, как чугунная чушка. А вот шестьдесят лет спустя. Лирический стих о мёртвой гидропонной розе на Четвёртой Палубе. Идеальный пятистопный ямб, лёгкий, женский, с мягкими рифмами. У него нет речевого паспорта. Он меняет кожу быстрее, чем СИБ обновляет базы данных. Чем вообще они занимались все эти годы? Подстилки министерские!

Принц свайпнул по голографическому экрану, вызвав фотографию нынешнего министра Службы Безопасности.

— Чтоб у тебя свиной навоз из ушей попёр, недотыкомка!

Затем он присел на корточки рядом с помощником, запустив пальцы в растрёпанные волосы.

— Я проверил все его ритмические сбои, — Мин Чжао указал стилусом на центральный экран. — Думал, поймаю его на ошибке. Человеческое ухо замыливается, поэт устаёт к двадцатой строфе, начинает подгонять рифму под размер. Но у Мо Мэя каждый сбой — это сухая, математическая директива. Вот здесь, в провинциальном манифесте, он ломает анакрузу, делает лишний слог. Зачем? СИБ расшифровал: если взять этот слог и сопоставить с сеткой шлюзов, получаются координаты тайника. Вот здесь, в балладе про куртизанку Ли Си, он путает мужскую и женскую рифмы. СИБ снова справился без нас — из первых букв дефектных строк сложилось имя чиновника, который оплачивал салон.

Мин Чжао раздражённо бросил стилус на ковёр. Он тихо щёлкнул о каучук.

— И всё? Это предел его гениальности? Обычный акростих? Банальная стеганография, которой баловались шпионы древности ещё до того, как человечество построило первый паровой котёл? Чернилка, ответь мне: неужели мы с тобой тупее ищеек?

Помощник инквизитора молчал несколько секунд. Он перевёл взгляд на рамку над камином, где тушь ещё сохраняла глянцевый блеск.

— Ищейки СИБ искали код внутри текста, — тихо сказал Чернилка. — Они разбирали буквы, как детали разобранного шаттла. И они нашли всё, что поэт позволил им найти. Имена, даты, явки. Он сам отдавал им пешек, Ваше Высочество. Сливал Чоу Шу, Ся Ху, Ли Си. Он зашифровывал их вину в своих стихах и ждал, пока СИБ разгадает ребус и придёт за ними. Получается, что стихи Мо Мэя — это, своего рода, заявления о преступлении, написанные рифмой.

— Заявления о преступлении… — повторил принц под нос. — И Служба Безопасности четыреста лет работала у него на посылках. Он указывал пальцем, а закон карал. Но что это даёт нам сейчас?

Чернилка опустил пальцы на клавиатуру и одним коротким нажатием погасил все семь голограмм. Комната мгновенно погрузилась в серый, холодный полумрак первого дня Тишины.

— Ничего, — ровно ответил помощник. — Мы прочитали все отчёты. Мы проверили каждую цезуру. И мы пришли точно к тому же, к чему СИБ пришёл век назад. Внутри этих букв больше ничего нет, Ваше Высочество. Мы ищем ключ в замке, который поэт давно выбросил за обшивку.

Принц медленно поднялся с пола, чувствуя, как затекли колени.

Они перерыли четыре века истории, перевернули вверх дном архивы и остались с пустой бумагой в руках. Новый стих над камином по-прежнему казался издёвкой.

Чернилка поднялся с каучукового настила, его колено хрустнуло в тишине комнаты, как сухая ветка. Он подошёл к окну и прислонился лбом к холодному кварцевому стеклу.

— Если бы ищейки из СИБ поймали его век назад, они бы просто устроили показательную казнь на Третьей Палубе. Зачитали бы приговор, пустили ток по полу или сослали в радиаторные турбины, как тех несчастных писарей Чоу Шу. И система бы успокоилась. Но они не нашли ничего, кроме тумана.

Мин Чжао криво усмехнулся, потирая затёкшую шею.

— Знаешь, Чернилка, до вчерашнего утра я был уверен, что Мо Мэй — это чистая метафизика. Я думал, что Плесень — это самозапускающийся алгоритм Живой Летописи, блуждающий вирус, который кочует из регистра в регистр, подстраиваясь под нужды эпохи. Но этот лист… Он пахнет настоящей дешёвой тушью с Первой. Тот, кто оставил его у моей постели, имеет вес. У этого призрака есть кости, Чернилка. У него есть пальцы, которые держали кисть. И он дышит тем же озоном, что и мы.