Ты меня выдумал

Однако сегодня, казалось, все обстоятельства этого мира противились тайному сыску.

Не успел принц перевернуть и трех страниц, как Чернилка, стремительно вернувшись из приемной, ошарашил Мин Чжао экстренным донесением.

— Ваше Высочество, прервитесь. Ее Императорское Величество жаждет видеть вас незамедлительно на приватную беседу, за чашечкой чая. Она требует, чтобы вы прибыли прямо сейчас.

Мин Чжао, грязно и тихо чертыхаясь сквозь зубы, с досадой затушил едва раскуренную сигарету в костяном гнезде мундштука. С силой, похожей на выстрел, он захлопнул папку с делом брата и, на ходу оправляя полы штормового ханьфу, поспешил прочь из кабинета — на аудиенцию к Владычице Дракона.

***

Тронный Зал каждый раз по-новому поражал своим безжалостным, подавляющим величием. Огромные, уходящие в непроглядную темноту десятиметровые потолки подпирались толстыми металлическими колоннами, которые тускло переливались в теплом свете из окна. Поодаль, на возвышении мощного помоста, высился легендарный Вольфрамовый Трон. Этот многотонный монолит был символом незыблемости имперской власти, такой же прочной и вечной, как сама вольфрамовая сталь. Он и его массивный постамент являлись физическим продолжением пола, единым целым со шпангоутами Ковчега. Это наглядная демонстрация того, что монарх намертво вплавлен в суверенное тело Империи.

Позади этого жуткого символа власти располагалось титаническое панорамное окно, за которым угадывались контуры императорского балкона. Сейчас матовый, идеально отполированный пол Тронного Зала буквально горел: багровые, почти кровавые лучи заходящего электронного солнца прорезали десятиметровую толщу бронестекла и длинными, рваными полосами тянулись через весь Тронный Зал.

В передней части зала, укрывшись от давящей пустоты за небольшим изящным столиком из темного дерева, восседала она. Облаченная в тяжелое, пышное шелковое платье алого цвета, с безупречно уложенной высокой прической, скрепленной нефритовыми шпильками в виде лап дракона. Императрица Жоу Ган казалась ожившим духом этой Империи, потусторонним существом, которое высший рок принудил оберегать этого стального Дракона и его жителей, кормить их, лечить, воспитывать и, когда нужно, безжалостно пороть.

Мин Чжао неторопливо подошел к столику, на секунду растеряв свою уличную вальяжность. Он почтенно, по всем канонам придворного этикета склонил голову, а затем с тихим вздохом облегчения опустился на стул напротив. Его старшая сестра, Жоу Ган, мягким, на удивление домашним движением разлила горячий чай по тонким фарфоровым пиалам. Воздух между ними мгновенно наполнился блаженным ароматом жасмина.

Хотя в Синьюй слово монарха юридически обладало статусом неоспоримого закона, сейчас Жоу Ган была обычной женщиной, уставшей от тяжести триллионов тонн стали и народных свар на своих плечах. Сейчас она была обычной женщиной, пьющей чай в компании любимого брата.

— Министр Янь — тот еще индюк, братец, но цитировать похабные поговорки Нижнего Хая прямо в Синклите это даже для тебя перебор, — Жоу Ган покачала головой, но в уголках ее губ заиграла нескрываемая, теплая усмешка. — Он уже накатал официальную жалобу в Аппаратный Узел Канцлера Пакса. Требует в наказание лишить Око дотаций в этом месяце.

— Пусть пишет. Пусть старик сотрет свои корявые пальцы об экран, — Мин Чжао лениво фыркнул, изящно перехватывая багровый мундштук. — Этот маразматик окончательно забыл, где его место. У меня в ВДП на таких, как он, заведены целые шкафы. Вот я до него доберусь К тому же, Нижний Хай — это такая же законная часть Империи, как и Священный Контур. Их быт, их мудрость — это неотъемлемая часть нашей общей культуры. Мне лично ни капли не стыдно цитировать фольклор Нижних Палуб, если этот пень зарывается и начинает считать себя ровней

— Ну хватит, Чжао.

Принц послушно притих. Он поднес к губам фарфоровую пиалу и бесшумно отхлебнул напиток.

Императрица взглянула на брата, и ее улыбка растаяла. Мин Чжао, чей мозг все еще работал на запредельных оборотах под безжалостной дозой ночного кофеина, отчетливо разглядел то, что Жоу Ган так тщательно скрывала от камер — глубокую, вековую усталость в уголках ее глаз. Это было то страшное, иссушающее утомление, которое невозможно сбросить и которое понимает лишь тот, кто вынужден ежедневно сидеть на Вольфрамовом Троне, удерживая на своих плечах равновесие сорока одного космического ковчега.

— Ладно Янь, бог с ним, он хотя бы предсказуем в своем занудстве, — тихо, почти шепотом произнесла Жоу Ган, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Меня куда больше беспокоит то, что случилось сегодня на рассвете, Чжао. Ты ведь уже видел эту новую оду Чернильной Плесени? О нашей матушке, Чжу Ли?

Мин Чжао, сделав глубокую, размеренную затяжку гвоздичным дымом, лениво кивнул:

— Видел, Ган. Мои птицы перехватили шифрованный сигнал в Лицейском секторе еще в три часа утра. Успели заблокировать узлы до того, как эти сопляки-студенты растащили строфы на цитаты.

— И тебе тебе не показалось это странным? — Жоу Ган тревожно нахмурилась. — Подумай сам. Этот призрак, этот проклятый Плесень, обычно пишет свои культовые оды о правителях или членах династии в их глубоком, преклонном возрасте. Тогда, когда до их физического конца остается совсем чуть-чуть. Я не суеверна, Чжао, ты меня знаешь. Но Тебе не кажется это дурным предзнаменованием?

Принц снисходительно улыбнулся, пытаясь отогнать страх сестры:

— Наша матушка здорова, бодра и, кажется, переживет нас всех, сестра. Ее хирургический скальпель до сих пор так и чекрыжит аппендиксы в имперском госпитале, ее оттуда силой не выставишь. Дай бог, ближайшие лет двадцать её рассудок и медицинские знания будут в полном порядке.

— Да, Чжао Но он никогда, слышишь? — никогда за все четыре века Летописи не писал об Императорах так рано.

— Знаешь, сестра, — Мин Чжао задумчиво покрутил мундштук в пальцах, — хоть этот мерзавец и является главной, самой болезненной занозой в заднице моего ведомства, я чисто по-человечески не могу не восхищаться его слогом. Его безупречный, тяжелый ямб У меня, признаться, мурашки так и бегали по спине, когда я читал эти строфы о встрече нашей матушки с Романовыми в Нео-Букингемском Дворце. Это было мощно. Я надеюсь, что он и обо мне когда-нибудь напишет.

— И не сомневайся, Чжао, напишет, — Жоу Ган горько, бесцветно усмехнулась и покачала головой. — Напишет, еще как. Этот чёртов поэт видит нас всех насквозь. Я не знаю, как у него это получается, из какого технического колодца или заброшенного сервисного шлюза он за нами подсматривает, но Объясни мне, как этот фантом узнал, что я в последнее время пристрастилась по ночам к засахаренной сливе? Об этой моей слабости знает только личный повар и пара служанок. А три дня назад на нижних палубах появляется эпиграмма: «О сливе в сахаре в полночной темноте». И кому надо, Чжао, те всё прекрасно поняли. Понимаешь, к чему я веду?

Мин Чжао мгновенно изменился в лице. Он аккуратно затушил сигарету и его взгляд в одно мгновение изменился. Сибаритство и фамильярность исчезли — перед Императрицей сидел Глава Высшей Диагностической Палаты.

— Если говорить абсолютно серьезно, Ган В архивах лежит сорок официальных, закрытых расследований. Сорок раз, Ган! Сорок раз мои предшественники с гордостью рапортовали на Трон, что Чернильная Плесень — это всего лишь группа радикальных лицеистов, или тайный заговор Синклита. Мы сорок раз до основания зачищали сервера, стирали целые информационные блоки, а через год стихи появлялись снова. Тот же безупречный ритм. Тот же почерк. Та же извращенная, меланхоличная, мрачная гениальность, что и во времена Первоначала. Он пугает меня не тем, что знает про твои ночные сливы, сестра. Он пугает меня тем, что от него нельзя избавится Плесень всегда проступает сквозь обшивку, как бы усердно мы её ни вытравливали.

В какой-то момент разговора они незаметно поднялись и вышли через распахнутые створки окна на императорский балкон.

Отсюда, с головокружительной высоты, открывался безумный, захватывающий дух вид на бескрайнюю ночную столицу. Мин Чжао оперся руками о холодные титановые перила, всматриваясь в раскинувшееся внизу море огней, и в глубине души все еще не мог до конца поверить, что эта титаническая махина — триллионы тонн вольфрама, стали и переработанного пластика, их огромный космический континент — это реальность.

Он ведь родился здесь, на борту Шэньчжоу. Его родители, его деды и прадеды рождались, любили и умирали здесь, внутри этой замкнутой железной утробы на протяжении четырехсот долгих лет. Эта некогда безумная, отчаянная задумка человечества, погибающего на старой Земле в удушливом дыму, токсичном смоге и тонущего в собственных нечистотах, была претворена в жизнь в конце 29-го века. Тогда легендарный Император-Основатель построил этот ковчег, названный «Священным Кораблем» — Шэньчжоу, основал на миллионах квадратных километров его палуб полноценную, жесткую цивилизацию и написал Кодекс Первоначала.

И вот теперь, спустя четыре века безумного транзита сквозь пустоту, вся полнота власти над этой бороздящей холодный космос стальной стихией пала на хрупкие плечи его старшей сестры. А сам он, Мин Чжао — лишь временное обстоятельство, переменная, которая однажды послушно закончит свою жизнь, насыщенную дворцовыми интригами, цинизмом и развлечениями на Третьей Палубе. Они с сестрой уйдут из жизни, оставаясь лишь на страницах исторических справочников В отличие от Дракона Шэньчжоу, который продолжит нести свою страшную, спасительную службу еще многие и многие века, несмотря ни на что.

Интермедия 2

401 год Эры Исхода

Профессор Корсарин молча выслушал последние, затихающие в коридорах сигналы сирены, извещающие о начале занятий. А затем медленно, с легким прищуром обвел взглядом притихшую аудиторию.

— Ну что же, господа мыслители, — Корсарин прервал молчание, мягко опустив ладони на полированную поверхность кафедры. — Я внимательно читал ваши сетевые черновики. И, признаться, остался в некотором унынии. Большинство из вас предсказуемо скатилось в банальное, серое оправдание так называемой государственной целесообразности. Вы защищали систему просто потому, что она победила. Но один текст один текст заставил меня отложить в сторону чашку чая и по-настоящему задуматься. Господин Куй Син, прошу вас к доске. Прочтите нам свою работу. И, ради всего святого, не бубните под нос, как на экзамене по навигации. Вдохните жизнь в свои пятьсот слов.

Высокий, с ровной, как арматура спиной лицеист неловко поднялся со своего места, судорожно сжимая в пальцах матовый голографический планшет. Он медленно вышел на середину, к сенсорной доске, тихо откашлялся и, бросив быстрый, ищущий взгляд на замершего у стены профессора, начал читать. Его голос, поначалу глуховатый и неуверенный, удивительно быстро набрал ту особую, искреннюю плотность, которую Корсарин ценил в людях превыше всего.

«Анатомия расколотого нефрита: почему мир до Исхода не принял правду Юй Линь?»

«Правда Второго Титана Империи, принцессы Юй Линь, была слишком чистой, слишком абсолютной для прагматичного, шестереночного мира на планете Земля. Когда в 2250 году, в день двухсотлетия государства, хозяйка Желтой Бездны подняла бунт, она апеллировала к первородной свободе, к праву человека быть личностью, а не безликим элементом государственного механизма. Но парадокс и трагедия Юй Линь заключались в том, что Минсин — это не просто политический режим»

Куй Син читал спокойно и уверенно. От его недавней лицейской неловкости не осталось и следа. Строчки текли ровно, препарируя историю доисходной Империи с пугающим чувством времени и человеческой психологии. Он говорил о «вольфрамовой клетке» империи, о жестком Кодексе меритократии и о том, почему обыватели всегда выбирают предсказуемую тяжесть стального доспеха Юэ Цзя, а не обжигающую стужу Бездны. Когда он дошел до финала, его голос опустился до едва слышного, но отчетливого шепота:

«в мире карающей стали и безупречных расчетов поэзия бунта всегда проигрывает прозе порядка. Леденящий Нефрит разбился, оставив Минсин в жестких, но спасительных объятиях Алой Императрицы».

Куй Син опустил планшет. В аудитории повисла тишина.

Профессор Корсарин медленно, нарушая оцепенение, зааплодировал. Его ладони издавали сухие, редкие, но веские хлопки.

— Браво, господин Куй Син. Вы не просто пересказали события, вы заглянули в самую суть исторического краха. «Поэзия бунта проигрывает прозе порядка» — чертовски хорошо сказано, я бы сам лучше не сформулировал. Садитесь, высший балл.

Профессор снова вышел в центр амфитеатра, и его глаза весело и лукаво блеснули:

— Ну что, господа лицеисты, кто готов оспорить тезисы господина Куй Сина, или Алая Императрица подчинила себе и ваши молодые умы? Кто рискнет защитить Юй Линь?

На самом дальнем ряду, у самой стены, главный бунтарь лицея пафосно, подчеркнуто резко вскинул руку.

— Разве мы обязаны соглашаться с решением Алой Императрицы просто потому, что она так авторитетна и уважаема? — в голосе Лиама звенел чистый, неразбавленный юношеский максимализм. — Я не считаю, что смертная казнь, а тем более, публичная, варварская казнь великой принцессы крови — это допустимая практика в двадцать третьем веке. Хорошо, что мы живем в цивилизованном, демократичном и миролюбивом времени. Лично я я бы никогда не поступил так, как Юэ Цзя.

Куй Син обернулся и улыбнулся — медленно, чуть прищурив глаза, с той самой тонкой, слегка покровительской миной, которую все они ежедневно наблюдали у самого профессора Корсарина. Он не стал оправдываться, а тем более спорить. Он лишь мягко, аккуратно опустил планшет на колено, словно приглашал заносчивого оппонента к шахматной доске, где сокрушительный мат уже был поставлен три хода назад.

— Твоя гуманность делает тебе честь, Лиам, — негромко, но отчетливо произнес Куй Син, и его юношеский голос зазвучал в притихшем классе достаточно веско. — Мы действительно до неприличия избалованы сытым, стерильным покоем нашего миролюбивого века. Но твоя главная ошибка в том, что ты пытаешься примерить мягкие бархатные перчатки современности на железные кулаки сурового двадцать третьего столетия. И, что еще хуже, Лиам, ты фатально недооцениваешь саму Юй Линь.

Он плавно поднялся со своего места и сделал один короткий шаг в сторону притихшего бунтаря, чеканя каждое слово:

— Решение на площади Очищения не было актом слепой, маниакальной жестокости. Это был страшный, выходящий за рамки любых юридических протоколов, но единственно верный выбор. Сама Юй Линь в своей манифестарной речи ясно дала миру понять: на свете нет силы, способной согнуть её мощный нефритовый хребет. Она была истинным титаном. А титаны, как известно из истории, не поддаются перевоспитанию. Алая Императрица понимала это лучше, чем кто-либо другой. Оставить Юй Линь в живых, запереть её обратно в подводные казематы, сослать под конвоем на дальние провинции — что бы это значило для Империи?

Куй Син медленно обвел притихшую аудиторию серьезным взглядом.

— Это значило бы обречь всю Империю на вечную паранойю. На существование в постоянном, неизбежном ожидании нового, еще более кровавого заговора. Ведь «нефрит никогда не гнется», Лиам. Юй Линь никогда бы не смирилась, не раскаялась в содеянном и не отступила. Её лед растаял бы только вместе с её сердцем. Юэ Цзя не тешила себя глупыми иллюзиями. Она прекрасно знала: перед ней стоит чудовищная, абсолютно равная ей по силе угроза, которую невозможно укротить. Её можно было только выжечь, только уничтожить. Только глубый посчитает, что казнь на площади была личной местью жестокой сестры.

Куй Син замолчал и спокойно сел на свое место.

Лиам, всё еще державший руку полуподнятой, медленно, растерянно опустил её, но на его побледневшем лице всё еще читалось упрямое, мальчишеское несогласие.

Профессор Корсарин, до этого самого момента неподвижно стоявший у окна с каменным лицом, вдруг просиял. На его губах заиграла довольная улыбка наставника, чей лучший ученик только что превзошел все мыслимые ожидания. Ответ Куй Сина попал в раскаленное ядро исторической сути.

Корсарин молча, неторопливо полез в глубокий карман своего льняного танчжуана, нащупал там маленький пластиковый пульт и незаметно, одним коротким движением пальца, нажал на сенсорную клавишу.

В ту же секунду янтарный свет в аудитории мгновенно померк. Огромный проекционный экран за спиной профессора вспыхнул, и на нем в полный рост, соткавшись из миллионов слепящих лазерных пикселей, появилось архивное, панорамное изображение.

Это была Алая Императрица Юэ Цзя.

Она смотрела прямо на класс с высоты своего Вольфрамового трона. Закованная в тяжелую, матовую, броню боевого доспеха, с лицом, словно высеченным из холодного мрамора. С махагоновыми, мертвыми глазами рожденного для убийства хищника. Она была самой богиней Ананке, сошедшей со страниц древних, докосмических хроник. Её взгляд, зафиксированный когда-то старой, несовершенной оптикой, обладал гипнотическим эффектом: казалось, она смотрела лично на каждого в этой аудитории.

Лиам на дальнем ряду, мгновенно выпрямился, словно его насквозь ударило электрическим током. Вся его напускная, протестная лицейская важность слетела в одно мгновение. Он был не в силах отвести округлившихся глаз от этого жуткого, подавляющего человеческую волю величия. По классу пробежал восторженный трепет — тот самый, который когда-то, тысячи лет назад, заставлял падать ниц целые министерства и небесные флоты.

Профессор Корсарин сделал размашистый шаг вперед, заложив руки за спину, и его громовой, раскатистый театральный хохот безжалостно разорвал удушающее оцепенение аудитории.

— А ты бы задал ей тот же самый вопрос, Лиам? Глядя прямо в эти глаза Императрицы, рискнул бы критиковать ее решение? — сквозь искренний смех спросил Корсарин, с нескрываемым, чисто педагогическим наслаждением разглядывая лицо лицейского бунтаря. — То-то и оно, мой дорогой юный друг! Рассуждать о высшем гуманизме удивительно легко, когда перед тобой на парте сидит тихий, безобидный Куй Син с планшетом. Но история Империи, запомните это, писалась и выжигалась теми, от чьего случайного взгляда у взрослых, закаленных мужчин сопряжение в нейро-узлах плавилось от первобытного страха. На сегодня всё, господа! Бегите, пока Алая Императрица лично не лишила вас стипендии!

Глава 2. СИГНАЛ

422 год Эры Исхода

Высшая Диагностическая Палата, будучи частью Монархической Ветви правления, со всеми своими кабинетами и допросными располагалась в величественном Императорском Дворце.

Мин Чжао со злостью швырнул на стол толстую папку с тисненым клеймом благотворительного общества «Тяньшу Чжифу». Из папки веером посыпались накладные на поставку гидропонных пайков, счета за медицинский текстиль и списки волонтеров Нижних Палуб.

— Благотворители Мать вашу за ногу, святые угодники космического разлива, — прошипел принц, яростно потирая воспаленные от бессонницы глаза. Он потянулся к фарфоровой чашке, глотнул остывший чай и поморщился. — «Фонд Небесного Благоденствия». И этот упрямый баран думает, что я не вижу, куда текут его субсидии?

Принц откинулся на спинку кресла, запустил пальцы в растрепанные волосы и заговорил в пустоту кабинета — это была его старая, дурная привычка, помогающая упорядочить хаос в голове. Это напоминало дементивный стариковский бред, но с изяществом великого принца.

— Тянь Шу, Тянь Шу Ну какая ты, к черту, «Небесная Ось»[1]? Ты обычное ржавое шило в заднице нашей семьи. Шесть лет прошло! Шесть лет, а этот осёл всё никак не переварит, что корона уплыла мимо его драгоценного носа. Конечно, Сюэ Мо облажался в четыреста шестнадцатом, тут спорить нечего. Слабак. Устроить такой проходной двор из мигрантов на Второй Палубе, распустить сопли, а потом прийти к матушке Чжу Ли и заявить: «Я устал, я ухожу». Матушка-то ладно, ей тогда как раз шестьдесят стукнуло, она с облегчением скинула этот вшивый трон, отреклась к чертовой матери и ушла обратно в свой любимый госпиталь резать аппендиксы и слушать пульс. Но ты-то, Тянь Шу! Ты-то почему решил, что трон автоматически твой?

Мин Чжао злобно хмыкнул, перебирая пальцами выписку по счетам старшего брата.

— Обойденный гений. Жоу Ган тогда за шкирку этого слюнтяя Сюэ Мо из кризиса вытаскивала. Синклит посмотрел, как девчонка одной левой закручивает гайки мигрантам, и сразу понял, у кого в этой семье есть яйца. Сначала регентство, потом полноценная корона. А Тянь Шу до сих пор из своего благотворительного угла ядом брызжет. Думает, если Цзинь Вэй, Хан Сюй и Сянь Хэ в первое время его обиженный бунт поддержали, то они теперь оппозиция. Да они через месяц приползли обратно, уткнулись в свои кормушки и носа в политику не кажут, слава богам, сидят тише мыши А этот всё копает. Всё строит из себя защитника бедных и угнетенных

Принц подпрыгнул в кресле так, словно под матовую кожу сиденья подвели оголенный кабель питания. Центр тяжести почтенного антикварного кресла-качалки, которое Мин Чжао с трудом выбил себе со складов Управления снабжения, фатально сместился назад. Принц нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух. Фарфоровая чашка жалобно звякнула о блюдце, а длинные ноги в дорогих туфлях взлетели выше столешницы. Секунду-другую великий инквизитор Синьюй вел отчаянную, но обреченную на поражение борьбу с законами физики, пока кресло окончательно не завалилось на бок, едва не похоронив под собой августейшую особу.

Из-за угла шкафа к столу, бесшумно шагнул Чернилка. На его лице блуждала та самая, неизменная, едва заметная и до безобразия вежливая улыбка.

— Простите великодушно, — Чернилка склонил голову, протягивая руку, чтобы помочь принцу подняться, хотя в его глазах плясали откровенно издевательские огоньки. — Не думал, что мои скромные шаги могут так дестабилизировать обстановку в Высшей Диагностической Палате.

Мин Чжао выглянул из-под груды ткани и тяжёлой качалки. Произойди эта оказия в Синклите или другом важном месте, он приказал бы наказать всех: от завода, производящего эти качалки, до самого кресла. Но он просто улыбнулся своей неуклюжести. Он никогда не держал официального фасада в своем ведомстве, а особенно — перед Чернилкой.

Принц охотно ухватился за протянутую руку, легко поднялся и принялся бережно расправлять складки ханьфу. Широкие многослойные рукава, расшитые золотой нитью по подолу, слегка перекрутились при падении, и Мин Чжао с деланным вздохом вернул их на место, попутно приглаживая растрепанные огненные волосы.

— Когда ты пришел? Клянусь детьми Тянь Шу, я всё-таки вкачу официальное прошение государыне, чтобы тебе в подошвы вшили колокольчики для скота, — проворчал принц, водружая кресло-качалку на место. — Какого рожна ты крадешься? У меня тут, между прочим, государственные тайны на столе, а я летаю по кабинету, как подбитый челнок.

— Государственные тайны? — Чернилка понимающе кивнул, скользнув взглядом по разбросанным накладным «Тяньшу Чжифу», — Государственные тайны прямо сейчас переживают не лучшие времена. Я пришел доложить, Ваше Высочество, что наши доблестные птицы уже час как шуршат крыльями в главных офисах благотворительного общества вашего старшего брата. Вынимают серверы, потрошат архивы, пугают волонтеров Нижних Палуб. Ввиду столь бесцеремонного вторжения, полагаю, имеет смысл в самое ближайшее время ожидать ответного визита великого принца Тянь Шу.

Смешливая улыбка на лице Мин Чжао вдруг переменилась на другую, хищную и злорадную. Его медовые глаза, потускневшие от усталости весело блеснуни.

— Думаешь, заглянет на огонек? О нет, мой дорогой Чернилка, я очень сильно сомневаюсь, что у Тянь Шу сегодня найдется время для визита к младшему брату. Нашему великому принцу крови сейчас, видишь ли, слегка не до инспекций. У него появились куда более веские, я бы сказал — экзистенциальные поводы для беспокойства.

Принц выудил из рукава небрежно сложенную бумажку и демонстративно развернул.

— Этой ночью, неуловимый и вездесущий Чернильная Плесень разродился очередным шедевром. Настоящая басня в стихах, ушедшая в сеть. Хлёстко, сочно, в лучших традициях придворного пасквиля.

Мин Чжао с удовольствием зачитал пару строчек, пародируя пафосный, театральный тон старшего брата:

«В парче партерной соловей поет о доле сирых,

В слезах клянет жестокий век и черствость душ в мундирах,

Но гаснет свет, и занавес упал — А птица в золоченой клетке

Считает прибыль от зерна, забыв о бедной ветке»

Мин Чжао от души рассмеялся, бережно опускаясь обратно в многострадальное кресло и поправляя полы ханьфу.

— Наивные агенты СИБ еще даже не всосали контекст. Они всё еще ищут в этих строчках зашифрованные координаты складов или коды контрабанды. Но в семье, Чернилка О, в семье уже абсолютно все посмеялись. Даже Жоу Ган нашла минутку и утром прислала мне короткое сообщение, состоящее из одного-единственного смеющегося смайла. Тянь Шу сейчас заперся в своем поместье, исходит желчью и пытается выяснить, кто из его ближайшего окружения слил Плесени детали его личных расходов. Так что пусть СИБ копает дальше. Пока брат занят спасением остатков своей репутации, мы сможем спокойно посмотреть, куда на самом деле уходили деньги «Тяньшу Чжифу».