Ты меня выдумал

Профессор подошёл к столу, взял в руки пожелтевшую от времени книгу и открыл заложенную страницу.

— За час до того, как штурмовые отряды Жёлтой Бездны хлынули на праздничную площадь, Юй Линь вышла к своим людям в сыром подводном каземате. Послушайте, как женщина сознательно подписывает себе смертный приговор.

«Если наш план провалится, мы все рискуем головами. Но я покажу вам пример — я пойду первая. Я никогда не склоню головы перед тиранией сестры. Нефрит не гнётся. Я предпочитаю быть расколотой, чем жить в тени Юэ Цзя. Пусть эта вольфрамовая клетка, которую наш отец назвал Империей, разлетится на осколки. Пусть стужа Бездны поднимется со дна и сокрушит хребет Алой Императрицы. Мы — те, кого замуровали заживо. Сегодня мы станем лавиной. Освободим Минсин!»

В аудитории повисла тишина. Корсарин медленно закрыл книгу.

— Каков слог, — он окинул ряды долгим взглядом. — Но теперь, господа мыслители, отложим поэтический восторг и включим холодный анализ. Посмотрим, как эта заговорщица, сама того не ведая, шаг за шагом напророчила каждую секунду своего кошмара. В большой литературе это называют рифмой судьбы.

Он остановился перед первыми рядами и начал загибать пальцы, чеканя слова:

— Первое. Она кричит: «Я никогда не склоню головы перед тиранией сестры». И что делает Юэ Цзя, когда заговор рушится посреди площади Очищения, в разгар двухсотлетия Империи? Поднимает тяжёлое церемониальное цзи отца — и не даёт Юй Линь ни единого шанса склонить голову. Зачем склонять то, что можно отсечь? Одним ударом вольфрамового лезвия голова Юй Линь слетает с плеч. Метафора замкнулась. Гордая голова не склонилась — она покатилась по каменным плитам под ноги гвардейцам.

Второе. «Нефрит не гнётся, я предпочитаю быть расколотой» — и её статус, её права принцессы крови действительно раскалываются вдребезги. На глазах у всей онемевшей Империи, посреди священного юбилея, незыблемый образ семьи Лун даёт кровавую трещину. Цзи Императора раскалывает «Ледяной Нефрит» её имени, превращая монолит в горсть осколков.

Корсарин подошёл к окну и вгляделся в закат, имитируемый экраном над столицей.

— И третье. Самое жуткое. «Пусть обжигающая стужа Бездны поднимется со дна». Она призывала холод, она сама была этим холодом — лёд, сковавший закон Жёлтой Бездны. Но когда лезвие перерубает ей горло, происходит страшный катарсис. Горячая, живая кровь Юй Линь — кровь женщины, которая так отчаянно хотела свободы, — хлынула на серый гранит площади. И эта кровь в одно мгновение расплавила всю ледяную стужу заговора. Стужа Бездны захлебнулась в тепле собственного поражения. Очищение состоялось — но это было очищение кровью. Столкновение двух равных, где один без остатка поглотил другого.

Профессор резко повернулся к классу. Лицо его теперь было серьёзным, без прежней иронии.

— Вот почему эта дата в учебниках называется Днём Очищения. Не потому, что Империя избавилась от горстки предателей, а потому, что тогда мир осознал: закон меритократии — холодная сталь Кодекса. И перед её лезвием нет ни господ, ни слуг — любые нефриты, рабские и императорские, раскалываются с одинаковой безжалостностью.

Он подошёл к кафедре, и над ней снова развернулась проекция, объединяя три сияющих символа.

— Это ось нашей нынешней цивилизации. Император, Ковчег Шэньчжоу, народ Синьюй — три неразрывные части одного целого. И ни одна человеческая воля не вправе возвышаться над остальными, ломая выверенное шествие Империи по бесконечному космическому полотну.

Индикатор времени в углу сенсорной доски тихо пискнул.

— Урок окончен, господа, — Корсарин устало, но мягко улыбнулся. — Включите «Лотосы» и посмотрите домашнее задание.

По амфитеатру прошёл едва слышный шелест: лицеисты потянулись к заушным модулям, и пространство вокруг их лиц на секунду озарилось знакомым сизым мерцанием.

— Мне нужно от вас полноценное, глубокое и, я очень на это надеюсь, живое эссе…

---

1. Минсин (明心) — «Ясный Разум»

2. 2250 год от Р.Х.

Глава 2. СИГНАЛ

422 год Эры Исхода

Высшая Диагностическая Палата, будучи частью Монархической Ветви, со всеми кабинетами и допросными располагалась в Императорском Дворце.

Мин Чжао со злостью швырнул на стол толстую папку с тиснёным клеймом «Тяньшу Чжифу». Из неё веером посыпались накладные на гидропонные пайки, счета за медицинский текстиль и списки волонтёров Нижних Палуб.

— Благотворители… Мать вашу за ногу, святые угодники космического разлива, — прошипел принц, потирая воспалённые от бессонницы глаза. Он потянулся к фарфоровой чашке, глотнул остывший чай и поморщился. — «Фонд Небесного Благоденствия». И этот баран думает, что я не вижу, куда текут его субсидии?

Принц откинулся на спинку кресла, запустил пальцы в растрёпанные волосы и заговорил в пустоту кабинета — старая привычка, помогавшая ему упорядочить хаос в голове.

— Тянь Шу, Тянь Шу… Ну какая ты, к чёрту, «Небесная Ось»[1]? Обычное ржавое шило в заднице семьи. Шесть лет прошло, а этот осёл всё никак не переварит, что корона уплыла мимо его драгоценного носа. Сюэ Мо облажался в четыреста шестнадцатом, тут спорить нечего — слабак, устроил проходной двор из мигрантов на Второй Палубе, распустил сопли, а потом пришёл к матушке Чжу Ли и заявил: «Я устал, я ухожу». Матушке-то что — ей как раз шестьдесят стукнуло, она с облегчением скинула трон и ушла обратно в свой госпиталь чекрыжить пациентов. А ты-то, Тянь Шу? Ты-то почему решил, что трон автоматически твой?

Мин Чжао хмыкнул, перебирая выписку по счетам старшего брата.

— Обойдённый гений. Жоу Ган тогда за шкирку этого слюнтяя из кризиса вытаскивала. Синклит посмотрел, как девчонка одной левой закручивает гайки мигрантам, и сразу понял, у кого в этой семье есть яйца. Сначала регентство, потом полноценная корона. А Тянь Шу до сих пор из своего благотворительного угла ядом брызжет. Думает, раз Цзинь Вэй, Хань Сюй и Сянь Хэ поначалу его обиженный бунт поддержали, то они теперь оппозиция. Да они через месяц приползли обратно, уткнулись в свои кормушки и носа не кажут. А этот всё копает. Всё строит из себя защитника бедных и угнетённых…

Принц подпрыгнул в кресле так, будто под сиденье подвели оголённый кабель. Центр тяжести антикварной качалки, которую Мин Чжао с трудом выбил себе со складов Управления снабжения, фатально сместился назад. Принц взмахнул руками, хватаясь за воздух. Чашка звякнула о блюдце, длинные ноги в дорогих туфлях взлетели выше столешницы — и секунду-другую великий инквизитор Синьюй вёл заведомо проигранную борьбу с законами физики, пока кресло не завалилось на бок.

Из-за угла шкафа бесшумно шагнул Чернилка — с той самой едва заметной, до безобразия вежливой улыбкой.

— Простите великодушно, — он склонил голову, протягивая принцу руку. В глазах у него плясали откровенно издевательские огоньки. — Не думал, что мои скромные шаги способны так дестабилизировать обстановку в Высшей Диагностической Палате.

Мин Чжао выглянул из-под груды ткани и опрокинутой качалки. Секунду он просто лежал, тяжело дыша, — ушибленное бедро ныло и первым порывом было выругаться. Случись это в Синклите, он бы приказал наказать всех — от мебельного завода, до самого кресла. Но сейчас, отдышавшись, он просто рассмеялся собственной неуклюжести: перед Чернилкой он никогда не держал спину.

Принц ухватился за протянутую руку, легко поднялся и принялся расправлять складки ханьфу. Широкие рукава, расшитые золотой нитью, перекрутились при падении — Мин Чжао со вздохом вернул их на место, попутно приглаживая растрёпанные огненные волосы.

— Когда ты пришёл? Клянусь детьми Тянь Шу, вкачу официальное прошение государыне — пусть тебе в подошвы вошьют колокольчики для скота, — проворчал принц, водружая качалку на место. — Какого рожна ты крадёшься? У меня тут государственные тайны на столе, а я летаю по кабинету, как подбитый челнок.

— Государственные тайны прямо сейчас переживают не лучшие времена, — Чернилка скользнул взглядом по разбросанным накладным «Тяньшу Чжифу». — Я пришёл доложить, Ваше Высочество: наши птицы уже час шуршат крыльями в офисах благотворительного общества вашего старшего брата. Вынимают серверы, потрошат архивы, пугают волонтёров Нижних Палуб. Полагаю, стоит ждать ответного визита великого принца Тянь Шу в самое ближайшее время.

Улыбка на лице Мин Чжао сменилась с самоироничной на злорадную.

— Думаешь, заглянет на огонёк? О нет, Чернилка, сомневаюсь, что у Тянь Шу сегодня найдётся время для визита к младшему брату. У нашего принца крови сейчас поводы для беспокойства куда более экзистенциальные.

Принц выудил из рукава сложенную бумажку и развернул её.

— Этой ночью неуловимая Чернильная Плесень разродилась очередным шедевром. Басня в стихах, ушедшая в сеть. Хлёстко, в лучших традициях придворного пасквиля.

Он зачитал пару строчек, пародируя пафосный тон старшего брата:

«…В парче портьерной соловей поёт о доле сирых,

В слезах клянёт жестокий век и чёрствость душ в мундирах,

Но гаснет свет, и занавес упал — а птица в золочёной клетке

Считает прибыль от зерна, забыв о бедной ветке…»

Мин Чжао рассмеялся, опускаясь обратно в многострадальное кресло.

— Агенты СИБ ещё даже не всосали контекст. Всё ещё ищут в строчках координаты складов или коды контрабанды. А в семье, Чернилка, уже все посмеялись. Даже Жоу Ган утром прислала мне сообщение из одного смеющегося смайла. Тянь Шу сейчас заперся в поместье, исходит желчью и выясняет, кто из окружения слил Плесени детали его личных расходов. Пусть СИБ копает дальше — пока брат занят спасением остатков репутации, мы спокойно посмотрим, куда на самом деле уходили деньги «Тяньшу Чжифу».

— Басня действительно недурна, — Чернилка склонил голову набок, и в его голосе скользнуло почти профессиональное одобрение. — Автор на редкость точно уловил разницу между ценой перьев и стоимостью зерна. Полагаю, принц теперь долго не сможет смотреть на соловьёв без нервного тика.

Он помолчал и, заложив руки за спину, неторопливо прошёлся вдоль книжных шкафов.

— И всё же, Ваше Высочество… — Чернилка обернулся, взгляд его стал чуть проницательнее. — Вам никогда не было интересно, кто прячется под этим псевдонимом? Если бы вам назвали истинное имя Мо Мэя, вы бы захотели его услышать?

Мин Чжао снисходительно хмыкнул, взял со стола мундштук и откинулся на спинку качалки.

— Истинное имя? Чернилка, к чему эта мещанская приземлённость? Мо Мэй — не просто человек с пропиской на Нижних Палубах и счётом в банке. Это дух самой Синьюй. Квинтэссенция имперского сарказма. Плесень — явление стихийное, как шторм или коррозия металла. Зачем душить эту иронию тисками следственных протоколов? Пусть поёт, пока его песни бьют точно в цель.

Чернилка выслушал тираду, и улыбка на его губах стала чуть шире.

— Ваша поэтическая широта души не знает границ, Ваше Высочество. Жаль только, что Служба Имперской Безопасности ваших восторгов не разделяет. Их вольфрамовые лбы привыкли ломать двери, а не разгадывать метафоры. Вот если бы дело Чернильной Плесени официально поручили нашему Оку, мы бы куда быстрее сложили два и два. И этот пасквилянт уже скоро давал бы нам автограф-сессию в одной из допросных.

Мин Чжао вяло улыбнулся и кивнул — исключительно из вежливости и бесконечного расположения к своей главной птице. Он надеялся, что этим закроет тему.

— Ладно, уговорил, — принц зевнул, потирая переносицу. — Раз тебе так не дают покоя лавры столичного сыщика, попробуем прижать СИБ. Передай в их Канцелярию официальное прошение о передаче всех архивных дел по Плесени под юрисдикцию ВДП. Пусть поделятся макулатурой, раз сами не справляются. Черкни там от моего имени…

Мин Чжао не успел договорить. Чернилка, не изменившись в лице, с почти фокуснической ловкостью полез в рукав. Секунда — и на стол, поверх накладных «Тяньшу Чжифу», лёг официальный бланк с гербовой печатью.

Принц осёкся и уставился на документ. Из-за отточенных формулировок заявления на имя главы СИБ сиротливо торчала пустая графа для подписи.

— Ты…

— Превентивная исполнительность, Ваше Высочество, — Чернилка опустил глаза, протягивая ручку. — Я лишь позволил себе предугадать ход ваших рассуждений. Зачем терять время на бюрократию, когда решение и так очевидно?

Мин Чжао коротко рассмеялся, качая головой.

— Чернилка, клянусь зубами Сюэ Мо, если бы тебя не существовало, тебя следовало бы выдумать, — принц, очевидно, процитировал кого-то из легенд сыска, а затем выхватил ручку и размашисто, с вензелем, расписался в пустой графе. — Держи, чудовище казённого аппарата. Иди, теши самолюбие архивными папками.

Чернилка забрал лист, спрятал его в рукав и с поклоном вышел из кабинета.

Мин Чжао ещё несколько секунд улыбался вслед, а потом улыбка сошла с его лица. Взгляд снова упал на счета «Тяньшу Чжифу». Веселье кончилось, наступала монотонная рабочая ночь. Он подтянул верхний лист из папки и погрузился в хитросплетения махинаций брата.

«Благотворительное общество Тяньшу Чжифу. Зарегистрировано 13 дня 7 месяца 416 года Эры Исхода…»

Четыреста шестнадцатый. Всего шесть лет назад, а кажется — другая жизнь. Тогда они ещё не делили Империю на победителей и проигравших. Тогда они ещё разговаривали. Взгляд Мин Чжао расфокусировался, скользя мимо иероглифов, и стены Ока растаяли, уступая место памяти.

416 год Эры Исхода. Шесть лет назад.

Жоу Ган только что возглавила Империю. По всем палубам и жилым блокам, вибрируя в «Лотосах» граждан, гремел её новый титул — «Владычица Дракона». Но здесь, на террасах Четвёртой Палубы, этот грохот казался далёким.

Поместье великого принца Тянь Шу было дорогим воплощением монументального классицизма третьего века. Вдали от портовых доков и суеты нижнепалубных секторов «Небесная Ось» с маниакальной точностью воссоздал эстетику древних резиденций доисходной знати: массивные балки из гасящего вибрации композита, настенные панели из светящегося изнутри нефрита, шум воды за панорамными окнами.

Застолье было шикарным — Тянь Шу любил пускать пыль в глаза, особенно когда его эго было уязвлено. Вот только аппетита ни у кого не было. Атмосфера за столом стояла тяжёлая, как свинец.

Сюэ Мо здесь, разумеется, не было. Его, добровольно подписавшего отречение, младшие сиблинги вычеркнули из списков живых — слабых не прощали. Не было и Жоу Ган: новая Императрица безвылазно сидела в Тронном Зале, закручивая гайки в портах и накладывая свой «Стальной Жгут».

Тянь Шу восседал во главе стола, бледный, с заострившимися чертами лица, почти не притрагиваясь к еде — только крутил в пальцах серебряный кубок с вином.

— Это позор для династии, — глухо произнёс он наконец. Голос, налитый яростью, заставил замолчать музыкантов в углу зала. — Сюэ Мо проявил непростительную слабость. Испугался Синклита, испугался Хранителей. Но хуже — этот слюнтяй обнулил Небесный Порядок. Отдать трон девчонке в обход четырёх старших… в обход меня. Это не каприз. Это плевок в лицо всей структуре Синьюй.

— Она ещё пожалеет, — подала голос Цзин Вэй, третья в очереди на престол, брезгливо ковыряя палочками рыбу. — Управлять СИБ и выжигать мозги шпионам «Синтеза» — это одно. Держать баланс сорока одного ковчега — совсем другое. Травоядная эпоха матушки закончилась. Сейчас не время для бабьего самодурства.

— Именно, — хмуро буркнул Хань Сюй, четвёртый в очереди. — Жоу Ган наивно думает, что её сталь и карательные отряды решат проблему с голодными ртами в порту. Нам нужен был системный лидер. Нам нужен был ты, Тянь Шу. Этот фарс долго не продлится — Синклит завоет от её диктатуры и приползёт к тебе.

За столом поднялся одобрительный гул. Обойдённые вниманием наследники наперебой соревновались в пророчествах скорого краха новой Императрицы.

И только на дальнем конце стола, развалившись на шёлковых подушках, сидел младший ребёнок Чжу Ли — Мин Чжао. Мятое, нарочито неформальное светлое ханьфу контрастировало с траурно-парадными одеждами остальных. Принц со скучающим видом подбрасывал в воздух яблоко, ловил его одной рукой и с нескрываемым удовольствием наблюдал за парадом уязвлённого эго.

— Ах, как поэтично, — раздался среди общего ропота его ехидный, звонкий голос. Он с хрустом откусил яблоко и сладко зажмурился. — Какое собрание неслучившихся величий. Прямо элитный клуб любителей воображаемых корон.

Тянь Шу резко повернул к нему голову, брови сошлись на переносице.

— Мин Чжао, придержи язык. Ты ещё слишком молод и глуп, чтобы понимать законы престолонаследия.

— Куда уж мне, — Мин Чжао притворно вздохнул, приложив ладонь к сердцу. — Мой скромный разум осилил лишь правление нашей матушки. Скажи мне, о великая «Небесная Ось» — если бы Сюэ Мо не совершил этот финт ушами и остался на троне, когда бы ты получил власть? Ну, чисто теоретически?

— По закону старшинства, после него… — высокомерно начал Тянь Шу, расправляя плечи.

— После него трон достался бы его детям, дорогой мой старший брат, — Мин Чжао подался вперёд, уперев подбородок в ладони, весело блеснув глазами. — А у Сюэ Мо, поверь, детей хватит на два Синклита — его Пульс[2] работает исправнее, чем весь Имперский Совет вместе взятый. Так что даже в твоих любимых чистых раскладах закона старшинства ты был бы шестым, если не десятым в очереди. Давайте наконец снимем эти пафосные маски и признаем очевидное: все мы, сидящие за этим столом, — статисты в очереди, которая никогда не должна была до нас дойти.

Лицо Тянь Шу начало наливаться дурной кровью. Хань Сюй дёрнулся было что-то вставить — открыл рот, набрал воздуха, — но, поймав тяжёлый взгляд старшего принца, передумал и уткнулся в свою тарелку. Цзин Вэй и остальные так и замерли с приоткрытыми ртами.

— Жоу Ган не просто забрала трон, — продолжал Мин Чжао. — Она вытащила корону из семейного склепа Сюэ Мо и швырнула её в нашу сторону, подарив нам хоть какой-то шанс. Да, она выбрала себя, но признай, Тянь Шу: это хотя бы разнообразит наши скучные семейные ужины. Теперь ты можешь до конца дней ненавидеть её лично, а не абстрактную генетику и порядок рождения. Какое облегчение для гордости, а?

Ещё секунда прошла в тишине, прежде чем к Тянь Шу вернулся голос.

— Немедленно закрой рот! — прошипел он наконец, ударив кулаком по столу. Пиалы жалобно звякнули. — Ты защищаешь эту выскочку только потому, что сам ни на что не способен и ни на что не претендуешь! Тебе в этой жизни достались лишь жалкие остатки со стола.

— Мне достались глаза, брат, — Мин Чжао подмигнул, ни на секунду не испугавшись. — И этими глазами я отчётливо вижу, что наша сестричка сидит на вольфрамовом монолите так прочно, будто родилась в нём. Ты ведь ходил отчитывать её вчера? Как успехи? Сильно дуло из её тени? Говорят, гвардейцы до сих пор соскребают остатки твоей спеси с пола Тронного Зала.

По столу пронёсся тихий, испуганный смешок кого-то из слуг, тут же зажавшего себе рот. Мин Чжао бил точно в рану. Тянь Шу тяжело дышал; его дутый авторитет перед остальными трещал под бритвенными шутками младшего.

— Скучная эпоха закончилась, Тянь Шу, тут ты прав, — Мин Чжао вдруг стал серьёзным, хотя тень улыбки всё ещё блуждала на губах. Он доел яблоко и аккуратно положил огрызок в центр серебряного подноса. — Но Жоу Ган — не слабый монарх и не самодур. Она тот самый болезненный спазм, который заставит одряхлевший организм Синьюй выжить в этой глуши. И пока ты пьёшь коллекционное вино и жалеешь себя, она строит мир, в котором твоя «Небесная Ось» вообще будет кому-то нужна. Так что кушай рыбку, брат. В ней много фосфора. Говорят, полезно для ума.

Мин Чжао поднялся, одёрнул ханьфу и отвесил присутствующим лёгкий, издевательски изящный поклон. Затем, заложив руки за спину и негромко насвистывая, неторопливо покинул зал, не оборачиваясь.

Тянь Шу остался сидеть в тишине. Братья и сёстры уныло отводили взгляды. Гнетущая атмосфера заговора сменилась трезвым осознанием простой истины, которую так легко обнажил младший принц: Синьюй изменился навсегда, и старые правила больше не защищали никого из них.

Мин Чжао моргнул, возвращаясь из памяти в холодную реальность Высшей Диагностической Палаты 422 года.

Он тяжело вздохнул, потирая виски. Спустя шесть лет Тянь Шу так ничего и не понял — всё ещё играл в свои мелкие обиженные игры, прикрываясь благотворительностью.

Он подчеркнул красным маркером имя брата в первой накладной. Пора было заканчивать этот затянувшийся семейный театр.

Здесь предпочитали бумагу, запах чернил и тишину, которую не нарушал писк нейро-уведомлений. На стене, покрытое слоем пыли, сиротело стекло терминала общей имперской сети — бесполезный памятник прогрессу, к которому годами никто не прикасался. Мин Чжао искренне презирал этот безликий ящик, подключённый к вечно шумящему цифровому улью Синьюй.

Но посреди ночной тишины стекло вдруг ожило. Кабинет залило густым тревожным алым светом, окрасившим полированный нефрит и шёлк ханьфу.

Принц обернулся, сжимая маркер. Сердце пропустило удар. Алый канал означал, что сообщение пробилось через выключенное питание, через любые локальные блокировки. Высший Императорский Канал Связи активировался лишь в двух случаях: начало тотальной космической войны или…

Терминал заговорил. Голос синтезатора — звонкий, металлический, лишённый человеческих интонаций — резал тишину кабинета, как скальпель:

«Внимание всем узлам Шэньчжоу. В два часа сорок три минуты зафиксирована необратимая остановка биологических процессов Её Высочества Чжу Ли. Императрица-мать скоропостижно скончалась. Официальное заключение Медицинского Корпуса: внезапная деструкция сердечно-сосудистой системы, вызванная хроническими особенностями здоровья Её Высочества. Всем членам Династии предписано немедленно прибыть в Тронный Зал».

---

Тянь Шу (天枢) — «Небесная Ось»

Сюэ Мо (血脉) — «Пульс Крови» или «Кровеносные Сосуды»

Интермедия 2

401 год Эры Исхода

Профессор Корсарин молча выслушал затихающие в коридорах сигналы сирены, извещающие о начале занятий, и медленно, с лёгким прищуром, обвёл взглядом притихшую аудиторию.

— Ну что же, господа мыслители, — он прервал молчание, опустив ладони на кафедру. — Я внимательно читал ваши сетевые черновики. И, признаться, остался в некотором унынии. Большинство из вас предсказуемо скатилось в банальное оправдание государственной целесообразности — вы защищали систему просто потому, что она победила. Но один текст заставил меня отложить чашку чая и по-настоящему задуматься. Господин Куй Син, прошу к доске. Прочтите нам свою работу. И, ради всего святого, не бубните под нос, как на экзамене по навигации. Вдохните жизнь в свои пятьсот слов.

Высокий лицеист с прямой, как арматура, спиной неловко поднялся со своего места, судорожно сжимая в пальцах голографический планшет. Он вышел на середину, к сенсорной доске, тихо откашлялся и, бросив быстрый взгляд на профессора у стены, начал читать. Голос его, поначалу глуховатый и неуверенный, довольно быстро набрал плотность — ту самую, которую ценил Корсарин.

«Расколотый Нефрит: почему мир до Исхода не принял правду Юй Линь?»

«Правда Второго Титана Империи, принцессы Юй Линь, была слишком чистой, слишком абсолютной для прагматичного, шестерёночного мира на планете Земля. Когда в 2250 году, в день двухсотлетия государства, хозяйка Жёлтой Бездны подняла бунт, она апеллировала к первородной свободе, к праву человека быть личностью, а не безликим элементом государственного механизма. Но парадокс и трагедия Юй Линь заключались в том, что Минсин — это не просто политический режим…»

Куй Син читал спокойно и уверенно. От недавней неловкости не осталось и следа. Он говорил о «вольфрамовой клетке» империи, о жёстком Кодексе меритократии и о том, почему обыватели всегда выбирают предсказуемую тяжесть стального доспеха Юэ Цзя, а не обжигающую стужу Бездны. Когда он дошёл до финала, голос его опустился до едва слышного, но отчётливого шёпота:

«…в мире карающей стали и безупречных расчётов поэзия бунта всегда проигрывает прозе порядка. Ледяной Нефрит разбился, оставив Минсин в жёстких, но спасительных объятиях Алой Императрицы».

Куй Син опустил планшет. В аудитории повисла тишина.

Профессор Корсарин медленно зааплодировал — сухими, редкими, но веским хлопками.

— Браво, господин Куй Син. Вы не просто пересказали события, вы заглянули в самую суть исторического краха. «Поэзия бунта проигрывает прозе порядка» — чертовски хорошо сказано, я бы сам лучше не сформулировал. Садитесь, высший балл.

Профессор снова вышел в центр амфитеатра, глаза его весело блеснули.

— Ну что, господа лицеисты, кто готов оспорить тезисы господина Куй Сина, или Алая Императрица подчинила себе и ваши молодые умы? Кто рискнёт защитить Юй Линь?

На дальнем ряду, у самой стены, лицейский бунтарь резко вскинул руку.