Ты меня выдумал

Ян Остов

Ты меня выдумал

Глава 1. ШЕСТВИЕ

422 год Эры Исхода.

Зал Высокого Свода гудел уже шестой час подряд. С трибуны очередной оратор пытался перекричать ропот делегатов. Где-то у центрального прохода голосующее табло вспыхнуло, коротко засбоило и погасло; дежурный секретарь бросился к панели перезапускать счётчик, и с задних рядов кто-то не удержался от смешка. Регламент здесь чтили строго: слово брали по вызову спикера, несогласие полагалось выражать поднятой раскрытой ладонью, а не выкриком. Впрочем, в последний час этого правила придерживались всё меньше. Несмотря на освежители в пазах титановых стен, под сводом всё равно скапливался тяжёлый дух долгих прений: застоявшийся пот, крепкий одеколон и дешёвое мыло. Застёгнутый на все пуговицы советник от Второй Палубы вещал что-то с центральной трибуны, срывая голос и едва не роняя вставную челюсть на полированную панель. В зале, помимо восьмидесяти двух делегатов нижней палаты Синклита, сидели Канцлер Империи и глава Ока.

Мин Чжао развалился в гравитационном кресле. Одной рукой в широком шёлковом рукаве он подпирал подбородок, другой — мучил табличку. Матовая стекляшка с гравировкой «Глава Высшей Диагностической Палаты» упрямо не хотела балансировать на ребре и раз за разом со стуком падала на стол. Принц зевнул. Он сделал это громко, с удовольствием. А затем сунул палец в ухо, покрутил и зевнул снова.

Когда старик за трибуной наконец замолчал, Мин Чжао уже было улыбнулся свободе и выпрямился в кресле. Но на помост, шаркая, выполз другой — не менее сухой и морщинистый оратор.

— Ах ты чёрт старый, чтоб тебя пополам переломало, — проворчал принц. Он скинул туфли, поджал под себя ноги, завернулся в полы дорогого ханьфу и снова лёг на локоть. Из широкого рукава появился голографический планшет. Принц положил его на колени и, покусывая губу, с упоением принялся разглядывать мерцающие карточки лучших куртизанок Третьей Палубы.

— Да-да, — бросал он невпопад, не поднимая головы, когда очередной оратор апеллировал к Высшей Диагностической Палате. — Именно так. Абсолютно согласен.

— Так давайте же спросим самого главу Диагностической Палаты! — резко и неожиданно энергично прозвучало вдруг с трибуны.

Мин Чжао вмиг выпрямился, одним движением свернул планшет обратно в рукав и заспанными глазами уставился на спикера. Антрацитовый китель с сорока одной серебряной звёздочкой на рукаве выдавал Министра Атмосферного Попечения — человека, в чьих руках были вентили всех лёгких Империи. Принц слегка нахмурился, пытаясь нащупать нить разговора.

— Вы ведь были одним из первых, кто шесть лет назад безоговорочно поддержал инициативу Её Величества Императрицы Жоу Ган по жёсткому контролю мигрантов? — Министр буквально исходил ядом, чеканя каждое слово в микрофон. — И вот к чему это привело! Вся Вторая Палуба погрязла в расизме и ксенофобии!

— Вы с ума сошли, Янь! — выкрикнули из средних рядов, без микрофона. — Императрица вложила душу в проект «Стального Жгута»! Вы не имеете права спустя шесть лет говорить о его неправоте!

— Извините, но нет, — Министр резко обернулся на голос. — У меня есть глаза и цифры. Вот отчёты СИБ о непрекращающихся беспорядках на Второй Палубе. Эти неблагодарные…

— Это уму непостижимо! Вы забыли чёрные дни Кризиса 416 года?

Зал загудел десятком голосов разом. С третьего ряда медленно, тяжело поднялся пожилой делегат. За ним закрепилось место от Четвёртой Палубы на последние десятилетия. Зал сам собой начал стихать, узнавая его.

— Я потерял на «Морвене» всю свою семью, — заговорил он, каверкая слова необычным акцентом. Секретарь тут же включил его микрофон. — Отца и двух сестёр. Европейский Ковчег продержался на сорок два дня дольше расчётного срока, но реактор всё равно погас. Я не был на борту в тот день — учился здесь, в Синьюй, по обменной программе. Мне тогда было девятнадцать. С тех пор я каждый год получаю письмо соболезнования от их Комитета Памяти — комитета, которого больше нет, потому что нет и государства, которое могло бы его содержать.

Он помолчал, смотря себе под ноги.

— Мигранты со Второй Палубы, о которых вы говорите, Министр, — это те немногие, кто пережил такую же «Морвену», только под другим флагом. Я не оправдываю бунты. Но не смейте называть это неблагодарностью.

— Индийский флот сгорел ещё раньше, — вставили негромко откуда-то сбоку. — «Тара» рассыпалась от космической радиации до полного переселения.

— А «Новый Ханаан» вообще молчал перед гибелью — ни сигнала, ни призыва к эвакуации. Самый большой земной ковчег просто перестал существовать… — добавил кто-то ещё, и по залу прокатился нестройный гул подтверждений — память, которую никто не хотел ворошить лишний раз, но не мог и забыть.

— Так спросите принца! — крикнули из ложи, разряжая тяжесть. — Мин Чжао там был. Он видел всё и даже сам предлагал многие инициативы!

— Хорошо. Ваше Высочество, будьте так добры… — робко пролепетал голос из дальнего угла.

— Значит так, — грозно перебил Министр. — Лебезить перед титулами здесь я не позволю. Мы во Дворце Равновесия, господа, и в этих стенах у титула нет веса без мандата. Мин Чжао в этом зале — рядовой Глава ведомства, подотчётный Синклиту точно так же, как я подотчётен Канцлеру за свой департамент. Извольте объясниться перед Советом, Ваше Высочество. Как вы, глядя нам в глаза, оправдаете свои жестокие действия шестилетней давности?

Сон слетел с принца окончательно. Хищный оскал обнажился под сонной дымкой. Он неторопливо поднялся, картинно почесал затылок и наклонился к тяжёлому микрофону. Голос разнёсся по притихшему залу.

— «Рядовой Глава ведомства», значит. Слышать такое из уст Министра Яня — уморительно. Короткая же у вас память, милейший. Ваш прямой предок, Лун Фэй, был родным внуком Императора. А вы спустя три поколения лишены прав Императорского клана и протираете штаны на министерском стуле. Скажите спасибо своей родословной и не бередите старые раны. Мир изменился с воцарением моей сестры раз и навсегда. Вы что же, Янь, хотите снова пустить кровь по вентиляции?

Он медленно обвёл взглядом замерший зал и остановился на камерах Живой Летописи, которые транслировали заседание на всю Империю.

— Знаете, господа синклитики, а ведь некоторые люди не меняются. Разве не этот самый Министр Янь в тот год со страху предложил просто перекрыть кислород на Второй Палубе, чтобы тихо, как крыс, усыпить бунтовщиков в их отсеках? И этот человек сегодня заикается о гуманизме? В Нижнем Хае про таких, как вы, Янь, есть очень точная песня:

«Шлюха в парче — всё та же шлюха, Хоть бриллиант засунь ей в ухо»

Зал на секунду онемел, а потом разразился сдавленным смехом, который тут же затих.

Принц широко улыбнулся камере Живой Летописи, показал ей два пальца — «мир» — и, даже не обувшись, в белых шёлковых носках, вышел из душного зала.

***

Высшая Диагностическая Палата встретила своего главу привычной суетой. В приёмной клерк торопливо накрыл рукавом остывающую чашку чая, которую по протоколу уже давно полагалось убрать; молодой архивариус у стеллажей вскочил так резко, что уронил стопку бумажных карточек, и теперь на четвереньках собирал их с пола, стараясь не встречаться взглядом с проходящим принцем; кто-то в дальнем конце коридора торопливо спрятал в стол початую флягу. Принц шёл, лениво покачивая тонкий багровый мундштук, из которого тянулся горьковатый дым с запахом гвоздики.

У поворота к его кабинету принца перехватил незнакомый молодой человек в форме младшего агента — из тех, кого набирают на испытательный срок и держат подальше от серьёзных дел первые полгода. У его виска, почти перед глазом, тускло мерцал синий огонёк — совсем свежий, ещё непривычно яркий, «Лотос».

— Ваше Высочество, разрешите доложить о результатах наблюдения по объекту… — начал он бодро, явно отрепетировав фразу заранее, и потянулся к затылку, чтобы активировать протез.

Договорить он не успел. Из тени соседней ниши бесшумно шагнул Чернилка — молодой человек в неприметном коричневом танчжуане, почти невидимка, — и одной рукой мягко, но твёрдо отвёл руку новичка от виска, не дав жесту завершиться.

— Агент Гу Тао? В этих стенах мы читаем по бумаге. Снимите протез перед следующей сменой, будьте добры. Или объясняйтесь с кадровой службой.

Молодой «птица» побледнел, торопливо кивнул и практически бегом скрылся в глубине коридора — вслед ему донёсся сдержанный смешок от кого-то из старших агентов, куривших у окна.

Мин Чжао наблюдал за этой сценой, не сбавляя шага, с одобрительной ленцой во взгляде.

— Второго за месяц ловишь, Мо-Мо, — заметил он, входя в кабинет.

— Молодёжь верит, что прогресс — это всегда к лучшему, Ваше Высочество, — отозвался Чернилка, входя следом и запирая за собой дверь. — Кто-нибудь должен их разубеждать.

Кабинет был пустым и тёмным: ни голографических проекторов, ни мерцающих экранов — только массивные дубовые шкафы с бумажными архивами и низкий свет настольной лампы.

Мин Чжао рухнул в кресло-качалку и на мгновение прикрыл глаза — виски ныли от стариковских криков во Дворце Равновесия.

Он открыл глаза и бросил взгляд в дальний, тонущий в тени угол комнаты. Там, перед металлической конторкой, занял свое место и неподвижно стоял Чернилка. Он казался естественным продолжением массивного дубового шкафа с бумажными книгами. Мерно, с гипнотической монотонностью он перекладывал бумаги из одной папки в две другие, и это шуршание в тишине кабинета задавало ритм всей работе Канцелярии.

— Что у нас на повестке, Мо-Мо? — устало спросил принц, готовясь к очередной ночи изнурительного труда.

Чернилка позволил себе едва заметную трещину в привычной сухой мине — улыбнулся одной стороной губ и тихо ответил:

— Тяньшу Чжифу, Ваше Высочество.

Мин Чжао страдальчески закатил глаза и откинул голову на подголовник.

— Скажи, за какие грехи мне всё это, а?

— Наша служба и опасна, и трудна, Ваше Высочество, — мягко улыбнулся Мо-Мо.

Он бесшумно поставил на стол поднос: стакан ледяной воды и блистер таблеток. Мин Чжао выдавил одну на ладонь, закинул в рот, запил — и посмотрел на помощника уже другими, чуть расширившимися зрачками.

— Пока мой дорогой братец тешит самолюбие перед камерами, публично перерезая ленточки и демонстративно посещая лицейские соревнования, мы с тобой заживо гнием здесь, спя по четыре часа в сутки, — проворчал Мин Чжао, чувствуя, как химия входит в кровь. — Где справедливость?

— Для меня честь служить здесь, Ваше Высочество, — ровно отозвался Чернилка. — И под вашим началом — тем более.

Он поклонился и вместе с подносом снова растворился в тени шкафов.

Голова прояснилась почти сразу. Начиналась настоящая, скрытая от мира ночная работа Канцелярии.

Мин Чжао раскрыл лежащую перед ним папку — на обложке красовался рельефный герб Императорского клана и каллиграфическое имя принца Тянь Шу. Расследования ВДП в отношении членов правящей семьи всегда требовали личных подписей Императрицы; Мо-Мо, как обычно, уже позаботился обо всех формальностях. Оставалось просмотреть сухие отчёты Службы Имперской Безопасности.

Но в этот вечер, казалось, все обстоятельства противились тайному сыску.

Не успел принц перевернуть и трёх страниц, как его помощник вернулся из приёмной с экстренным донесением.

— Ваше Высочество, прервитесь. Её Императорское Величество желает видеть вас немедленно. Поступило высочайшее приглашение на чашку чая. Прямо сейчас.

Мин Чжао тихо выругался, затушил едва раскуренную сигарету в костяном гнезде мундштука, захлопнул папку с делом брата и, на ходу оправляя ханьфу, поспешил прочь из кабинета — на аудиенцию к Владычице Дракона.

***

Тронный Зал каждый раз поражал, как в первый — величием, от которого закладывало уши. Десятиметровые потолки уходили в темноту, их держали толстые металлические колонны, тускло переливавшиеся в тёплом свете. На возвышении помоста высился Вольфрамовый Трон — многотонный монолит, символ незыблемости имперской власти. Трон и его постамент были продолжением пола, единым целым со шпангоутами Ковчега.

За троном тянулось огромное панорамное окно, за которым угадывался императорский балкон. Сейчас отполированный пол Тронного Зала будто горел — багровые лучи заходящего электронного солнца прорезали десятиметровую толщу бронестекла и длинными полосами ложились через весь зал.

В передней части, за небольшим столиком из тёмного дерева, сидела она — в тяжёлом шёлковом платье, с высокой причёской, скреплённой нефритовыми шпильками в форме драконьих лап. Императрица Жоу Ган сидела так, будто сама была духом этой Империи — той, кому выпало кормить её жителей, лечить, а если нужно — и карать.

Мин Чжао подошёл к столику, на секунду растеряв уличную вальяжность, склонил голову по всем канонам этикета и с тихим вздохом облегчения сел напротив. Жоу Ган разлила чай по тонким фарфоровым пиалам, и воздух наполнился ароматом жасмина.

— Может, обойдёмся сегодня без трёх поклонов и церемониального обнюхивания пиалы? — Мин Чжао покосился на неё исподлобья. — Мы же одни, Ган. Даже Ицинь куда-то испарилась.

— Обойдёмся, — фыркнула Жоу Ган, и в её голосе на мгновение проступила усталая девчонка, а не Императрица. — У меня уже шея не гнётся.

— Бедная Владычица Дракона, замученная этикетом собственного дворца, — принц издевательски покачал головой, наливая себе ещё чаю. — А помнишь, как в детстве ты прятала печенье с имбирём в рукав, чтобы не делиться с Сюэ Мо? А потом полдня сыпала крошки по всему Дворцу, и мама делала вид, что не замечает.

— А ты стучал на меня матушке при первой возможности.

— Я был инквизитором ещё в шесть лет, Ган. Просто тогда моя юрисдикция ограничивалась кражей печенья.

Она покачала головой, улыбаясь в чашку, и на секунду между ними повисла та особенная тишина, что бывает только между людьми, знающими друг друга дольше, чем кто-либо на Шэньчжоу.

— Министр Янь — тот ещё индюк, братец, но цитировать похабные поговорки Нижнего Хая прямо в Синклите — это даже для тебя перебор, — Жоу Ган наконец покачала головой, хотя в уголках её губ пряталась тёплая усмешка. — Он уже накатал жалобу Канцлеру Паксу. Требует урезать Оку дотации в этом месяце.

— Пусть пишет. Пусть старик сотрёт пальцы об экран, — фыркнул Мин Чжао, перехватывая мундштук. — Этот маразматик забыл своё место. У меня в Око на таких, как он, заведены целые шкафы. И вообще — Нижний Хай такая же законная часть Империи, как Священный Контур. Их быт, их мудрость — часть нашей общей культуры. Мне не стыдно цитировать фольклор Нижних Палуб, если этот пень начинает мнить себя ровней…

— Хватит, Чжао.

Принц послушно замолчал и отпил чай.

Императрица посмотрела на брата, и улыбка сползла с её лица. Мин Чжао, чей мозг всё ещё работал на пределе под дозой ночного кофеина, разглядел то, что она так тщательно прятала от камер, — глубокую усталость. В том, как медленно, на долю секунды дольше, чем нужно, она держала чашку на весу, прежде чем поставить её на блюдце.

— Бог с ним, с Янем, он хотя бы предсказуем в своём занудстве, — сказала Жоу Ган, переходя на шёпот. — Меня больше тревожит то, что случилось на рассвете, Чжао. Ты видел новую оду Чернильной Плесени? О матушке Чжу Ли?

Мин Чжао сделал долгую затяжку гвоздичным дымом и кивнул:

— Видел. Мои птицы перехватили сигнал в Лицейском секторе ещё в три утра. Успели заблокировать узлы раньше, чем студенты растащили строфы на цитаты.

— И тебе не показалось это странным? — Жоу Ган нахмурилась. — Плесень обычно пишет свои оды о правителях в глубокой старости — когда до конца остаётся совсем чуть-чуть. Я не суеверна, ты знаешь. Но тебе не кажется это дурным знаком?

— Матушка здорова и бодра, сестра, переживёт нас всех, — снисходительно улыбнулся принц. — Её скальпель до сих пор режет аппендиксы в имперском госпитале, силой её оттуда не выставишь. Дай бог, ещё лет двадцать её рассудок будет в порядке.

— Да, Чжао. Но я никогда не слышала, чтобы за четыре века Летописи он писал об Императорах так рано.

— Знаешь, — Мин Чжао покрутил мундштук в пальцах, — этот мерзавец — самая болезненная заноза в заднице моего ведомства, и всё же я не могу не восхищаться его слогом. Тяжёлый, безупречный ямб… у меня мурашки бежали по спине, когда я читал строфы о встрече матушки с Романовыми в Нео-Букингемском дворце. Мощно. Надеюсь, он и обо мне когда-нибудь напишет.

— Напишет, Чжао, не сомневайся, — Жоу Ган горько усмехнулась. — Этот чёртов поэт видит нас насквозь.

Мин Чжао посмотрел на неё исподлобья, глотая гвоздичный дым.

— В последние месяцы мне очень скучно, брат. Единственное, что скрашивает мне вечера — засахаренная слива. Мне приносят её тайком, уже после того, как расходится вся свита, — я даже от Ицинь это скрываю, потому что уверена: он сочтёт это недостойным Императрицы капризом и станет читать мне лекции о балансе сахара в рационе. Об этом знают только повар и пара служащих.

Она смотрела на дно чаши, а потом подняла взгляд.

— И вот уже как три дня на нижних палубах гуляет эпиграмма «О сливе в сахаре в полночной темноте». И кому надо — те всё поняли. Понимаешь, к чему я веду?

Лицо Мин Чжао изменилось. Он затушил сигарету, и весь его вид переменился в одно мгновение: сибаритство и фамильярность исчезли — перед Императрицей сидел Глава Высшей Диагностической Палаты.

Ещё минуту назад он сам, зная сестру всю жизнь, без всякой магии угадывал за ней десяток таких же тайн — просто потому что был рядом каждый день. А теперь кто-то посторонний, спрятанный где-то в трюмах ковчега, знал это же самое — не будучи рядом ни единого дня.

— Если серьёзно, Ган… В архивах — сорок закрытых расследований. Сорок раз СИБ рапортовала Трону, что Чернильная Плесень — это радикальные лицеисты или тайный заговор Синклита. Сорок раз мы зачищали серверы, стирали блоки данных — и через год стихи появлялись снова. Ритм — всегда разный. Почерк — одинаковый. Та же мрачная гениальность, что и во времена Первого Прорыва. Меня пугает не то, что он знает про твои сливы. Меня пугает то, что от него нельзя избавиться. Плесень всегда проступает сквозь обшивку, как её ни вытравливай.

Они незаметно поднялись и вышли через распахнутое окно на императорский балкон.

Отсюда открывался вид на бескрайнюю ночную столицу. Мин Чжао оперся о холодные титановые перила, всматриваясь в море огней внизу, и в глубине души всё ещё не мог до конца поверить, что эта махина — триллионы тонн вольфрама, проводов и переработанного пластика, целый космический континент — реальна.

Он родился здесь, на борту Шэньчжоу. Его родители, деды и прадеды рождались, любили и умирали внутри этой замкнутой железной утробы четыреста долгих лет. Отчаянный замысел человечества, гибнущего на старой Земле в дыму и смоге, был воплощён в конце 29-го века, когда Император-Основатель построил этот ковчег — Шэньчжоу, «Священный Корабль» — и написал Кодекс Первоначала.

И вот теперь, спустя четыре века транзита сквозь пустоту, вся власть над этой стальной стихией легла на плечи его старшей сестры. А сам он, Мин Чжао, — лишь временная переменная, которая однажды закончит жизнь, полную дворцовых интриг, цинизма и развлечений на Третьей Палубе. Они с сестрой останутся строчками в исторических справочниках. В отличие от Дракона Шэньчжоу, который понесёт свою страшную спасительную службу ещё многие века — несмотря ни на что.

Интермедия 1

401 год Эры Исхода

— Послушайте, господа лицеисты, — лениво проговорил профессор Корсарин. — Послушайте и попробуйте почувствовать. Трагедия всегда маскируется под триумф, а величайшая скорбь — под торжество.

Он шёл вдоль амфитеатра, слегка сутулясь, заложив руки за спину. Большой, массивный, как медведь, он разрезал воздух каждым шагом, и от его льняного танчжуана тянуло сандалом и табаком.

Профессор остановился в центре сцены и лёгким движением пальцев распахнул над кафедрой голографическую проекцию.

Сизое сияние соткало в воздухе пейзаж: жёлтый песок, белая пена волн, бесконечная водная гладь, вдалеке подёрнутая туманом. Земля. Эра до Исхода.

Шестьдесят человек в амфитеатре молча смотрели на синее сияние. Вода не была для них экзотикой — каскадные комплексы и водоёмы Шэньчжоу славились именно ею — чистой, подогретой до нужной температуры. Но та вода была стерильной и предсказуемой, а здесь бился живой океан — слепая сила, не поддающаяся расчёту, способная и подарить жизнь, и стереть её. Лицеисты смотрели на древние кадры с тоской, которую заслуживает только идеальный мир: они понимали, что их безупречное существование навсегда лишено вкуса настоящей стихии.

— Тема нашей встречи, — Корсарин выделил слово «встречи», будто это был не обязательный урок, а тайный заговор, — звучит парадоксально: «Утопия, ставшая черновиком». Мы поговорим о тех, кто подарил нам это вечное скольжение сквозь пустоту. Мы поговорим о великом и трагическом государстве Минсин[1].

Он выдержал паузу, прищурился, глядя на лица подростков сквозь синеватый свет проектора.

— Вы, разумеется, зазубрили с малых лет, что наша Империя Синьюй возникла на пепелище. Но империя не рождается из ничего. Задолго до того, как наши отцы-основатели заложили первый шпангоут Шэньчжоу, на Земле существовало государство с удивительным именем — Минсин. Наши предки — люди прагматичные, не сентиментальные — смотрели на него с исследовательским азартом. Они видели в его чистой системе не просто политический режим, а будущее человечества. Они верили, что нашли формулу идеального баланса.

Профессор взмахнул рукой — картинка сменилась: лица, старинные портреты, красные печати на древних документах.

— Кто были эти люди? Безумцы, влюблённые в порядок. Мечтатели с холодными умами, пытавшиеся построить мост над бездной. И сегодня, на четыреста первом году нашего шествия, мы должны понять: почему этот мост рухнул? И почему всё, что мы имеем в Синьюй сегодня — наши законы, наш Синклит, сама наша жизнь в неизвестности, — лишь попытка переписать набело тот прекрасный трагический черновик по имени Минсин? Попробуем разобраться.

Лицеисты сидели за тяжёлыми металлическими партами, но никто не смотрел в окна, за которыми плавно садилось искусственное солнце. Ни у кого за ушами не мерцали привычным сизым огоньком нейро-узлы: Корсарин с порога, резко и не терпя возражений, потребовал отключить «Лотосы». Он держал зал той вальяжной, чуть гипнотической харизмой, которая заставляет ловить каждое дыхание.

— Факты — дешёвка. Сухой, безжизненный скелет. Моя задача — вернуть этому скелету плоть, заставить его истекать кровью прямо на ваших глазах. Сегодня мы говорим о так называемом Празднике Очищения. О дне, когда больше тысячи лет назад Империя Минсин едва не захлебнулась в собственной гордыне.

Он резко повернулся на каблуках, подошёл к кафедре и коротко постучал указкой по сенсорной панели. Картинка сменилась хронологической шкалой.

— Зафиксируйте дату — обязаны помнить её, даже если вас разбудит ночью сирена тревоги: 2250 год Эры до Исхода[2]. День двухсотлетия древней Империи Минсин. Юбилей, который должен был стать триумфом Вольфрамового Трона, а обернулся смертельной раной на теле государства.

Корсарин заложил руки за спину, глядя в потолок, будто читал невидимый текст.

— Взгляните на симметрию, которую оставил миру наш далёкий предок, Император Лун Вэй Мин. Каждая из его дочерей была гранью идеального кристалла. Старшая, Юэ Цзя, «Луна в Доспехе» — воинский гений, чьё сердце с младенчества заковали в сталь отцовского воспитания. Третья, Су Хэ, «Чистая Река» — королева экологии, державшая остров-завод «Ляньхуа-Бай» и отходы целой планеты. Четвёртая, Фэй Янь, «Летящая Ласточка» — командующая воздушным флотом, женщина, подчинившая себе небо. Три сестры строили и защищали этот мир. Но была вторая дочь. Наша сегодняшняя героиня. Юй Линь. 玉凛. Вдумайтесь в этот оксюморон, господа. «Юй» — благородный императорский нефрит, символ пяти конфуцианских добродетелей. Камень, который может только расколоться, но никогда не согнуться. А «Линь»? Присмотритесь к иероглифу — в нём ключ «лёд». Пронизывающая, безжалостная стужа. Её имя означает «Ледяной Нефрит».

Лектор замер в центре аудитории, его глаза в полумраке блеснули.

— И вот эту женщину имперская воля назначает хозяйкой «Жёлтой Бездны» — тюрьмы, куда Минсин веками сбрасывала человеческий шлак всех мастей. Здесь и начинается подлинная история, не отретушированная цензурой. Забудьте казённые сказки о «мелком заговоре каторжников», которыми вас кормили в младших классах. Юй Линь была единственной реальной угрозой Империи за все века её благополучия. Она была единственным человеком в мире, способным смотреть в глаза деспотичной Алой Императрице Юэ Цзя, не склоняя головы, — титан её уровня, равный по воле, по интеллекту, по крови династии Лун. Удайся её заговор в 2250 году — Минсин, а с ним и наш нынешний Синьюй, изменились бы навсегда. Стужа Бездны уничтожила бы сталь Кодекса.