Бремя Проклятых Отповедь первая: Покаяние

Ловчая шмыгнула носом, посмотрев на небо в последний раз, и прикрыла глаза, вся сжавшись в комок в ожидании удара. Умирать, наверное, больно, но всё же не больнее, чем ей сейчас.

И вот так трагично замерев в позе испуганного ежа, она просидела около двух моментов. Ожидаемая смерть наступать не торопилась. Более того, её руки выпустили из захвата, из-за чего те безвольно шлёпнулись по швам как лапы чучела, которые забыли набить деревянной стружкой.

Ирлит осторожно приоткрыла один глаз. Змей не шелохнулся, но кольца внизу как-то ослабли, выпуская Ловчую из смертельных объятий. Она опустила взгляд на руку со сломанными пальцами и тут же его отвела, преисполнившись подкатившим ко рту рвотным позывом.

Произошло что-то, из-за чего её не стали добивать. Либо проклятье замерло из-за того, что ему что-то помешало, либо по той причине, что само не захотело её смерти. Пока не захотело.

Ирлит вытащила сдавленную руку из-под змеиного кольца и бросила взгляд на ворота. Лишь бы успеть. Не имея возможности опереться о статуи руками, ей пришлось буквально нырнуть вперёд. Голова, зажатая между двух челюстей, вышла просто, но клык на последок резанул опухшую от слёз щёку. На фоне прошлых увечий та боль стала даже отрезвляющей и чуть взбодрила. Лишь бы успеть.

Она грузно бухнулась на мостовую затылком и, не замечая треск в голове, рванула к воротам. Ноги подгибались, а слабые колени не держали покалеченное туловище, из-за чего Ирлит шатало из стороны в сторону. За каменной аркой начал виднеться перевал и горная дорога, обвалившаяся на добрую половину. Ещё чуть-чуть — и она забудет про этот кошмар и больше не вспомнит. Да, может, друзья снова будут ею разочарованны. Ну не первый раз, не в последний. Вздохнут тяжело, покачают головами и помолчат денёк-другой, не замечая всех её слов, неловко вставленных в диалог. А потом снова всё будет как раньше. Точно будет.

Она переступила границу ворот, вдыхая пыльный, медовый от влаги запах дороги и… упала на колени от ощущения, словно в голову, от затылка и до глаз, вогнали тонкую металлическую иглу. Пытаясь спрятаться хоть где-то от пронизывающей агонии, Ирлит сложилась пополам, уткнувшись носом в полы своего плаща и пуская на плотную ткань слюну из беспомощно раззявленного рта. За что? За что с ней так? Что такого плохого она сделала, что её мучают настолько сильно? Почему Эстер и Алдан отправили её сюда совсем одну? Знали ли они, как плохо ей здесь будет, или же просто забыли что-то записать на том бесполезном злополучном листке, исписанном крепкой рукой? Зачем…

Боль потихоньку улеглась, даря какое-то облегчение, сравнимое по уровню счастья разве что с первым глотком воздуха после удушья. Когда звон в ушах стих, Ирлит медленно, с усилием выпрямилась… почти не удивившись.

— Вы издеваетесь надо мной!? — взвизгнула Ирлит в лицо каменной кеаск, равнодушно глядящей на неё пустыми провалами глаз. Сжала зубы, удерживая во рту подкативший ком слёз, и сквозь всхлип рявкнула: — Вот подожди, дрянь! Как только я смогу держать в руках хоть что-то вроде угля, ты очнёшься с такими словами на лбу, каких не услышала бы ни от одного матроса!

На последних словах голос сел, сменяясь отчаянным скулежом. Статуи вновь перегородили выход, не оставив выбора. Проклятье явно хочет, чтобы она осталась в городе. Видно, чтобы подольше её помучить.

Подвывая от безысходности и почти детской обиды на несправедливость, Ирлит поковыляла прочь от ворот. Ну ничего. Ей просто нужно дождаться Эстер и Алдана, и тогда они смогут снять проклятие, а пока ей нужно просто прожить хоть немного и не сломать себе ещё что-нибудь… по возможности.

Звучит не так сложно в реалиях проклятого города, наполненного обезумевшими ходячими статуями, в самой большой из которых замурован живой человек. Правда же?...

Ирлит брела по мокрым улицам в попытках найти место подальше от злополучных каменных изваяний. Дома вблизи оказались куда менее красивы. Видимо, в чём-то магия мастера Кромма была несовершенна, ведь большинство монолитных каменных стен с резным декором от времени и перемены температур в горах пошли сетью мелких уродливых трещин и перестали выглядеть так уж надёжно. Некоторые здания в два этажа и вовсе проседали под собственным весом, не выдерживая узорных скатов крыш, и зияли расколами у самого фундамента. В иной ситуации Ирлит бы позлорадствовала, но увы. Когда от крепости здания зависела её выживаемость, высмеивать «Великого и могучего» мага у неё не оставалось сил.

К своему ужасу, Ирлит убедилась в том, что было написано в судебной книге. Мастер Кромм действительно разошёлся не на шутку, клепая скульптурные композиции на каждом шагу. Вот на поверхности воды одного из каналов застыли в вечном прыжке большие каменные карпы, образуя собой арку. Вот со здания городской тюрьмы к Ирлит тянул скованные руки заключённый, наполовину выползающий из каменной стены. На одном из карнизов, держась на одной лапе, висел ирбис с излишне длинным хвостом, служивший раньше крюком для деревянной вывески. От самой вывески осталась лишь ржавая рама, но и та покачивалась на хвосте от малейшего дуновения ветра, грозясь свалиться на голову.

Ирлит прикидывала. Быть разодранной снежным барсом ей бы не хотелось. Раздавленной огромными карпами тоже. Она не знала точно, смог бы тот заключённый выбраться из стены при желании проклятья, но рисковать быть задушенной чужими кандалами не хотелось. Как назло, статуи были в каждом дворе без исключения, и, кажется, чем дальше от центра, тем больнее становилась фантазия Творца. От животных и людей мастер переходил к монстрам и химерам, обвивающим деревья, столбы и мосты. Существа становились всё менее узнаваемыми и более зловещими пропорционально тому, как увеличивалось на их телах количество рук, ног и лиц.

Когда Ирлит уже прикидывала, какие баррикады она будет строить от всех тех больных порождений разума, встретившихся ей по пути, узорчатая арка вывела её во внутренний двор пятиугольного богатого дома. Наверное, с высоты он бы сильно привлёк внимание тем, как сильно выбивался из витража квадратных домов-осколков, но Ирлит нашла его на краю города случайно и почти на ощупь, как бы странно это не звучало сейчас в её ситуации…

Внутренний двор представлял собой небольшой заросший сад, украшенный одной лишь стелой из светлого мрамора, уходящей куда-то вверх за крыши дома. Из декора на тонкой отполированной до блеска стеле было только продолговатое длинное отверстие насквозь у самого основания. Наконец-то. Хоть что-то, что в теории не может ожить и пойти её убивать. Ну хотя бы потому, что у него нет ног.

Во двор из здания помимо парадной вела ещё одна небольшая кованая дверь, выломанная и висящая на одной петле. Комната садовника, судя по всему.

Зацепившись за кусок медного прута, Ирлит всей своей массой плюхнулась в заледеневшую лужу на каменной плитке двора. Воспользовавшись моментом, наклонилась, хлебнув воды прямо из-под разбитого льда, и подцепив зубами особо толстый осколок. Встала с колен на ноги, не поднимая скрытые рукавами руки.

Ирлит, покачиваясь, вошла внутрь здания, отпихнув дверь здоровым плечом, из-за чего та ударилась о каменную стену. Внутри обнаружилась полусгнившая кровать, тумба, крохотный каменный очаг и разбросанные вещи. От матраса не осталось ничего, кроме непонятного тухлого кома шерсти и кожи. Отпихнув его ногой, Ирлит села в пустой каркас кровати. Собравшись с духом, она выплюнула кусок льда на кровать и приподняла руку, зубами задирая рукав.

Жизнь приготовила ей одну хорошую новость. Пальцы не были сломаны. Кожа треснула, но не от костей, проткнувших её, а от сильного и резкого натяжения. Они были вывернуты, да. Но не сломаны. Три из пяти пальцев, не считая большого и указательного, были выгнуты в обратную сторону и так замерли в неестественном положении, принося огромную боль просто когда Ловчая на них смотрела.

Чтобы хоть немного снять отёк, раздувший руку в два раза, Ирлит опустила её на ледяной осколок. По телу прошла дрожь и приятное жжение, заставившее Ирлит в блаженстве прикрыть глаза.

Так она заснула, не в силах больше разомкнуть веки и подняться, чтобы хоть немного задвинуть распахнутую дверь.

Сон прошёл без тревожных пробуждений в темноте и без кошмарно ярких снов. Измученное тело в какое-то мгновение отказалось бояться, оставив Ирлит наедине с редкой, но желанной темнотой. Проснулась она по ощущениям лишь через сутки от жаркой, плавящей кожу боли в руке. Вторая на удивление отошла. Причём под «отошла» имелось в виду даже не «отвалилась», а пришла в чувство и начала слабо, но двигаться. Чтобы возобновить кровоток, Ирлит чуть-чуть потрясла ей на весу, восстанавливая чувствительность.

Когда кончики пальцев начали сгибаться почти полностью, первое, что предприняла Ирлит, — сорвать с цепи на плече подвеску и крепко зажмуриться. Ничего. То ли она была слишком слаба, чтобы сосредоточиться, то ли просто проклятие не давало использовать схожую по природе, но всё ещё чужеродную силу. Помимо прочего, она обнаружила, что забыла забрать с мостовой те две потерянные подвески, и видимо теперь ей рано или поздно придётся туда вернуться. Плохо, но что поделать. Оставить их она не может.

Вторым, что сделала Ирлит, стала попытка поесть впервые за два дня. Она собрала с собой в сумку немного еды, так как рассчитывала почти сразу вернуться к хранителю, но если растягивать, этого могло хватить на несколько дней. К сожалению, в попытке накопить денег на переправу Ирлит, Эстер и Алдан продали лошадей и почти все лишние вещи, которые хранились в седельных сумках. В том числе и спальники с походным инвентарём, и плащ-палатки. Эстер была уверена, что они им больше не понадобятся, так как в Ралоэте родственники по отцу приютят друзей у себя на время, пока они не освоятся. Возможно, это всё же было не слишком осмотрительно. Хоть тяжёлый плащ Ирлит из промасленной кожи и имел опушку, спать на холодном каменном полу всё ещё оставалось делом неудобным. Но и это хоть что-то.

Она запихивала в себя куски вяленой рыбы, перед этим пиля её мечом прямо на грязном полу, протёртом лишь рукавом сутаны. О существовании самого меча Ирлит вспомнила с заметным опозданием. На кой ей нужен был этот громоздкий кусок отполированной кости, она спрашивала Декарата каждый раз, когда вдруг замечала, что он у неё вообще есть. Видимо, чтобы уравновешивать тяжёлую сумку и избегать перекоса бёдер. Хотя какая разница? Страшнее она от этого явно уже не станет.

Тем не менее в разрубании дубовых кусков рыбьего мяса он помогал неплохо, так как нож Ирлит незадолго до этого тоже продала. Вот так и выходило, что, засыпая в сводящую от соли челюсть сухари и заливая прямо в рот ледяную воду, Ирлит жевала эту кашу по десять моментов, каждый раз рискуя лишиться зубов. Ну, как говорится, «голодные собаки едят и грязные пудинги».

Чуть отойдя от испытания по перевариванию всего употреблённого, Ирлит собрала всю смелость в кулак… чтобы собрать кулак. А конкретно — попытаться вправить пальцы на место.

По старой схеме: сначала подержав руку в ледяной воде и дождавшись, пока отёк чуть спадет, она положила ладонь на камень не зажженной печки. Проглаживая и проминая пальцы по одному, она аккуратно попыталась вправить первый и чуть не откусила себе язык от резкой боли. Вторая попытка была уже с гнилой деревяшкой в зубах и примерным представлением о том, насколько плохо ей будет.

Спустя полчаса борьбы с собой послышался первый хруст, и мизинец встал на место, даже ни разу не отвалившись. Так, до вечера приходя в чувство после каждого пальца куда дольше, чем, собственно, вправляя, Ирлит вернула на место каждый, вроде бы ничего не сломав. Они двигались, но болезненно, отчего Ловчая решила пока перевязать руку, проложив между пальцами тряпицу и закрепив их все к указательному, оставила на время в покое.

К ночи пришлось топить печь из остатков стола, пытаясь отвлечь себя от постоянных оглядываний на дверь и попыток расслышать в шуме ветра и воды знакомые голоса. Пару раз в полудрёме она подскакивала от вида силуэтов в проёме и выскакивала на улицу, испуганно всматриваясь в темноту. Снилось, что Эстер теребит её за плечо или что Алдан подхватывает на руки, не желая будить. Но наступало утро, и Ирлит от усталости забывалась крепким сном, так и не дождавшись чего-то весомого.

На следующий день Ирлит просто безвылазно лежала на собственном плаще в колыбели из кусков сломанной кровати. Лишь к вечеру она поднялась, попытавшись собрать на полу из уцелевших досок место для более удобного ночлега чуть поближе к печи. Нашла небольшой котелок в углу печи, отмыла и сварила суп из рыбы, сушёного гороха, тыквы и томатов. Поела, поставила дверь плотнее к проходу, чтобы не дуло, и снова уснула.

Так прошло три дня, за которые Ирлит успела облазить и другие комнаты дома в поисках деревянной мебели для растопки. Вместе с оной на втором этаже здания обнаружилось две пренеприятные находки. Первая — это человеческие кости, что было уже вполне привычно и ожидаемо. По рассказу хранителя, изложенному на листке, в какую-то из ночей люди в домах начали умирать в собственных постелях, поломанные так, будто на них во сне уронили нечто тяжёлое. У Ирлит были вполне конкретные доводы о том, что именно происходило, и вторая находка имела к этому прямое отношение.

На стеле, видимой из окна как нельзя подробно, был ещё один декоративный элемент, который Ирлит не заметила снизу.

Тело. Мужское тело из белого мрамора с тонкими, словно тканевыми, крыльями бабочки было насажено спиной на острый шпиль стелы.

Да. Стела изображала иглу, на которую нанизали хрупкое насекомое, видимо чуть переосмысленное автором. Был у Мастера Кромма явно какой-то пунктик на пронзённую насквозь грудь. Иначе объяснить выбор уже второй подобной композиции было сложно.

Что ж. Оно по крайней мере не выглядит как что-то, что может оттуда слезть. Или же Ирлит себя просто так успокаивала. Тем не менее лишний раз в сад она решила больше не выходить, а дверь запирать старательно и плотно.

Помимо данных открытий были и другие. Всё так же неприятные, но хотя бы ожидаемые. За два дня Ирлит полностью обошла город, убедившись, что других выходов, которые можно заметить чужаку, не было. Она почти уверена в том, что у местных были пути выхода из города, пролегающие под скалой на случай обвалов и оползней, но найти их не могла. Единственным логичным вариантом казался храм в скале под статуей Водолеи, но соваться туда Ирлит наотрез отказалась.

Нет. Только с Эстер и Алданом. Они же как раз скоро должны добраться. Они войдут в город, увидят лежащие на камнях подвески и поймут, что случилось нечто плохое. И найдут Ирлит по следам или же просто позовут. Вот тогда они все вместе, подумав, поднимутся в храм и снимут проклятие. А пока у Ирлит другая задача – выжить.

Этим она и занималась, пока на седьмой день не закончилась еда.

Говоря откровенно, Ирлит экономила. Ела куда меньше и куда реже, чем обычно, но беда была в том, что по своей неосмотрительности она каждый день принимала за последний. Не в том смысле, что она собиралась умирать, нет. А в искренней каждодневной вере в то, что завтра за ней придут. Потому пропажи последнего пойка она не заметила. Просто в какой-то момент, сунув руку в мешочек с сухарями, Ирлит не обнаружила даже крошек и вспомнила, что накануне ночью слизала их, обсосав с голодухи ткань.

Крупы в домах не осталось, как и чего-то хотя бы слегка съедобного. Ирлит с болящим животом и голодной тошнотой в горле бродила по улицам, собирая с крыш талую воду. Кипятила её, добавляя по щепотке соли и золы, и пила на голодный желудок. Было страшно. Хотя бы потому, что первое правило, всегда вбиваемое в головы на уроках в Анде-Дривер, это – «ни в коем случае не забирать с собой предметы и не тянуть ничего в рот в проклятых местах, так как всё, чего касается проклятие, по определению мертво и поражено скверною». Ну что ж. Если у Ирлит есть шанс заделаться проклятьем, то она обещает себе, что достанет каждую статую в пределах города и сделает так, чтобы они пожалели о своей каменной незыблемости.

Успокаивая себя данной мыслью, Ирлит терпела голодные спазмы и отёки всего тела. В монастыре учили, что в случае голода лучше не есть вовсе, чем жрать всякую дрянь, тем самым лишь приближая смерть.

Животных в городе не было, как и растений. Лишь плесень, которая на второй день даже начала казаться аппетитной. Но Ирлит держалась, несмотря на то, что без еды перед глазами начали летать мушки, а ноги сводило страшной судорогой каждое утро.

В какой-то момент она начала делать мечом насечки на стене, как бы банально и жалко это не казалось. Считать дни? Да ну. Зачем? Эстер и Алдан просто немного задержались, не стоит превращать это в драму, достойную руки низкопробных писателей, лежащих всю жизнь в тёплой постели и поедающих пирожные с заварным кремом… Ведь так? Когда они придут, они долго будут смеяться над её карикатурой на тюремного заключённого и опять обвинят её в том, что она принимает любое событие слишком близко к сердцу. Может, у них там что-то произошло? Может, по пути их на тракте настигли горные разбойники? Или может, Эстер снова заболела, и они лечат её ослабевшее здоровье, чтобы дальше отправиться в путь? Каждый раз Ирлит казалось, что вот завтра они точно придут и ей нужно потерпеть последние мгновения, но на следующий день всё повторялось. Ей мерещились шаги по мостовой, а в вое ветра — зовущие её голоса. Но рядом по-прежнему не было никого, кроме холодного камня и молчаливо смотрящей на неё с высоты Девы Водолеи.

На девятый день, бродя по городу, она остановилась около одного из каналов. Она сползла вниз по стене дома, на который опиралась для поддержки ослабшего за время голодовки тела. Легла на живот прямо на мостовую, переживая очередной приступ голода, замутнившего глаза. За три дня желудок сожрал сам себя, по ощущениям начиная подъедать лёгкие. Но теперь не чувствовалось даже этого. Хотелось пить. Кожа шелушилась, а тело напоминало мокрую вату, прилипшую к земле. Она себя ненавидела. Такую слабую, глупую и беспомощную. Умереть так паршиво и так идиотски надо ещё суметь. Будь у Ирлит силы, она бы протянула руку и нащупала книгу, записав на последней странице что-нибудь вроде: «Ирлит Конте. Приползла в проклятый город одна, чудом спаслась от проклятых статуй, но не смогла растянуть еду на десять дней и померла. Можно посмертно осудить за глупость, но пощадим, так как это история рассмешила писаря до икоты. Оправдана.»

Думать становилось тяжело. Астар и Элден? Нет. Вроде бы не так. Да и… всё равно, наверное. Они же не пришли. И не придут. Толку от их имён, если только они у Ирлит и остались. Никто не пришёл. И не придёт. Холодно. Как же до треска в костях холодно.

Она не сразу поняла, что жива. Просто в какой-то момент до разума дошло, что глаза открыты и они что-то видят. Это было настолько вопиюще неожиданно, что на пару терций ввело в ступор. Мысли лились чётко и ясно, словно на голову вылили ведро ледяной воды, приведя уснувший мозг в чувство. Уши уловили непривычный звук, не похожий ни на ветер, ни на капель. Что-то оглушительно… живое. Хлопки такие, будто где-то за домом стоял ребёнок, аплодировавший нестройно кукольному спектаклю.

Ирлит поднялась на четвереньки, потом смогла сесть и оглядеться. Вымокшее за ночь тело промёрзло, но было при том невероятно податливым. Есть не хотелось вовсе. Мысли о еде не посещали, а существовали в мозгу как нечто неинтересное и давно не нужное. Может, Ирлит всё-таки умерла? Иначе откуда тогда такая лёгкость?

Она смогла подняться на ноги и поймать равновесие. Надо же. Существование впервые за последние недели перестало приносить боль. Вопрос только в том, надолго ли? Если Ирлит хочет жить, то ждать чуда спасения бесполезно. Нужно что-то делать. Судя по тому, сколько она уже голодает, вскоре её мышцы и кости начнут разрушаться, и через ещё пять дней она снова не сможет пройти и шага на своих ногах. И вероятно, умрёт от обезвоживания. Значит, нужно что-то решать сейчас, пока организм на время забыл о том, что умирает.

Она осторожно переступала с ноги на ногу в попытке понять природу того странного звука и пошла на него, принюхиваясь. Пахло только от неё самой, а в особенности чем-то странно разило изо рта. Ирлит поморщилась, подавив приступ отвращения, и зайдя за угол. Тюрьма. Та самая тюрьма с вырывающимся из камня заключённым, который теперь держал в закованных руках большое серое барахтающееся тело. Ловчая подошла ближе, прищуриваясь. Большая птица хлопала крыльями, пытаясь выбраться из захвата. И в этой птице Ирлит без особого труда узнала того самого журавля.

Что он делал в проклятом месте, куда не суётся ни одна живая душа, для неё оставалось загадкой. Птица не выглядела больной или раненой, а значит, навряд ли прилетела сюда умирать. Может, заблудилась? От дома хранителя полдня пути, возможно, и так. Тем не менее журавль был по-прежнему невероятно красив.

— Что ты тут забыл… — Ирлит обошла его по кругу, дабы убедиться, что видит не мираж и не очередной приступ голодных видений.

Лапа журавля была захвачена в кулак каменной статуи, вытянувшей руки. Птица, заметив Ловчую, перестала биться и остановилась, сложив крылья. Журавль наклонил голову в бок и трижды громко и жалобно закричал. Тревожные умные глаза слезливо смотрели на Ирлит, и всё то, что он пытался ими донести, было предельно понятно. Кажется, при желании Ловчая могла бы его освободить, просто отрезав или сломав ему лапу.

Красивая вольная птица. Гордая и во многих странах символизирующая благополучие и богатство. Журавль то и дело расправлял крылья, видя, как Ирлит уходит в себя, и пытался привлечь внимание. Он перестал вырываться и просто доверчиво разглядывал Ловчую сверху вниз, ожидая её действий.

Она так боялась умирать в одиночестве, и, кажется, Декарат над ней смиловался.

Ирлит вздохнула, перебарывая сожаление, и положила руку на рукоять меча, вынимая его из ножен:

— Тихо-тихо. Не бойся… Всё будет быстро и больше совсем не больно… — она аккуратно перехватила меч, продолжая мягко успокаивать, смотря птице в глаза: — Вот так… Сейчас всё закончится… Прости, пожалуйста.

И она сделала аккуратный надрез, отсекая лишнюю плоть.

Через час она, скрестив ноги, сидела на краю канала с проточной водой и вымачивала подвешенное на кованом пруту общипанное и освежёванное тело журавля. У диких птиц в коже слишком много паразитов, и потому их перед приготовлением нужно подолгу держать в воде, а также варить несколько раз для безопасного употребления.

Ирлит утёрла липкий и сопливый нос. Десятки моментов назад закончилась короткая, но яркая истерика, с которой она выдирала перья из мёртвой журавлиной туши, приговаривая короткое, но бессмысленное «прости», то и дело срываясь на рыдания. Выскребая серо-бурые кишки из-под тонких рёбер и серую с мяса плёнку кожи, она плакала уже тихо и слегка устало. Чувство было паршивое, а совесть выла на тысячу голосов. Но голодный желудок ушей не имеет, и потому она перевернула прут, поболтав им немного в воде, чтобы согнать со шкуры застоявшуюся воду.

Интересно, если бы Эстер и Алдан пришли бы раньше милого журавля, Ирлит встретила бы их так же? Она мысленно пожала плечами. Пустое. Они же не пришли, а значит, вопросы морали остаются где-то там, где тепло, сыто и нет риска сдохнуть от проклятого духа. Ирлит там нет. Ирлит там, где сыро, грязно, голодно и где она уже раз пять успела попрощаться с жизнью. И самое главное, там, где нет их. Где бы они ни были, они не придут. Может, умерли по дороге, может, сбились с пути, может, пришли, не нашли, погоревали и ушли. Всё может быть.

Тем не менее больше она ждать не будет. Время заканчивается, а остатки сил утекают сквозь пальцы невесомым прахом. Она пойдёт в храм и найдёт там либо выход, либо смерть. Всё лучше, чем мучиться и умирать настолько жалко и беспомощно. Так она хотя бы пополнит ряды тех, кто уже погиб при служении Декарату. Она и так прожила чуть больше, чем люди её уровня и рода деятельности в принципе способны.

Через час птица была извлечена из воды, очищена ещё раз и помещена в котел на долгое и дурно пахнущее кипение. Жижа из-под журавля была тёмно-зелёной, воняла болотом и тухлой тряпкой. Ирлит пришлось сливать кипящую воду несколько раз, прежде чем наконец поставить вариться до готовности. Она возилась с ним весь день, и к ночи, набрав с собой в комнату огромную кучу деревушек для поддержания огня, наконец плюхнулась на плащ, вытянув отёчные ноги.

Завтра она немного поест истолчённого в кашу бульона без жира и кожи и наконец попытается забраться в храм под Девой. Была какая-то ускользающая причина, по которой статуи не выпускали Ирлит из города, но и не давали ей умереть. И она намеревалась эту причину найти.

Подкинув в печь побольше веток, она погрузилась в сон, поначалу показавшийся самым спокойным из всех проведённых в этом месте. Тело млело от тепла печи, и приятная тяжесть окутывала заботливым коконом.