Бремя Проклятых Отповедь первая: Покаяние

До какого-то момента.

Сначала в голове появилась звенящая пустота, слегка раздражающая своей громкостью. Потом она заполнилась шумом жерновов и отражающимся от скал гулким эхом водопада. Ирлит открыла глаза, но вместо серого неба или каменного потолка сторожки увидела пред собой город. Но то были не улицы и стены домов, а крыши и параллели каналов с высоты, достойной птичьего полёта. Странно.

Ирлит попыталась повернуть шею, чтобы осмотреться, но это оказалось невозможным. Глаза видели остро и широко, но яблоки не перекатывались в веках, застыв на месте. Город с этого ракурса выглядел непривычно. Ирлит обошла его почти весь, но с этой стороны ни разу не видела. Она за первые дни забралась на все возвышенности, кроме… Кроме храма под статуей.

«Долго. Как же долго.»

В голове, точно собственные мысли, прохрустел гравием усталый и пустой женский голос.

«Вы, люди, часто бываете медлительны, но когда даже каменная глыба становится быстрее тебя, об этом стоит задуматься. Не так ли?»

Происходило что-то странное. Голос, вид, неподвижность… Она не в храме. Она в самой статуе.

«Я уже начала бояться, что придётся объяснять...»

Да нет. Объяснять в любом случае придётся. Ирлит вообще ничего не понимала. Она слышит мысли… статуи? Зачем? Её больше не хотят убить?

«Хочу. До скрипа зубов хочу. Ты жалкая и страшная. Но ты нужна мне живой, и потому я просто держу тебя здесь.»

Нужна? И почему тогда статуя говорит об этом только сейчас? А не например тогда, когда её каменные слуги ломали Ирлит пальцы на мостовой?

«Тогда ты была не готова.» — просто пояснил усталый голос.

А. Ну да. А к чему?

«К жизни. Любой ценой. Сейчас ты готова. Я вижу и слышу тебя. Вижу всё… и то, что ты сделала днём. Я слышала, как чавкали твои пальцы, погружаясь в чужие кишки, я слышала, как хрустят кости под ладонью.»

Ну не удивительно. С такого места действительно обзор хороший.

В голове замолкло, и на мгновение вновь вернулся шум водопада. Ирлит задумалась. Значит, она была права. Статуе, а точнее проклятой, заточенной в ней, что-то было от неё очень нужно. Раз при всей той неприязни, слышной в голосе, Ирлит до сих пор никто не убил. Она почесала бы подбородок, если бы могла двигать руками, но даже это было недоступно. Действительно паршивое существование.

«Люди любят казни. Любят смотреть на разорванную плоть и чужие мучения. Им нравится со злорадством наблюдать за чужой болью, смеяться и кидать камни, усугубляя мучения. Но могла ли ты представить, как себя чувствует мученик, разрубленный на куски, когда все вокруг него ходят и восхищённо вздыхают? Им любуются, с его измученного изломанного тела пишут картины, зарисовывая возбуждённо кровоподтёки, его восхваляют. Но никто… никто не протянет руку помощи.»

Ну да. Ирлит бы тоже захотелось рано или поздно избавиться от их назойливого безучастного внимания. Тут вопросов нет. Вопрос один. Для чего Деве нужна Ирлит?

«Всему своё время. Приходи в храм и забери то, что продлит твою никчёмную жизнь.» — на последних словах голос Девы угас в голове, но через терцию вернулся, чтобы произнести короткое, но такое глубокомысленное: — «И прекрати так громко чавкать, когда ешь.»

И Ирлит выкинуло из сна, опрокинув на голову сумку, сложенную под плащ в качестве подушки. Судя по ощущениям и темноте за веками, печь давно погасла.

Ловчая медленно открыла глаза, пытаясь привыкнуть к темноте. Когда ей это удалось, она завизжала, отскочив в угол комнаты, и там забилась крупной дрожью, тяжело дыша и ругаясь самыми что ни на есть неприличными словами. Прямо над её кроватью, широко раскрыв крылья, нависала та самая статуя с вершины стелы. Мужчина-бабочка склонился, опустив руки безвольно висеть, а пробоина в груди была растянута от шеи и до пояса. Рот его был открыт в мучительном крике, тоже перекошенный и раскрытый от уха до уха.

— Это она меня так… поторопить решила?... — на выдохе произнесла Ирлит, вставая и перемещаясь к печи.

Бульон, судя по запаху, сварился, и потому всё время до рассвета Ирлит толкла волокна в кашу и, съев из неё одну большую ложку, остальное перелила во флягу. Еда. Наконец нормальная еда.

Покончив с делами, пустилась в путь, напоследок зайдя в ещё одно место.

Мостовая у арочных ворот не изменилась ни капли за прошедшие дни, словно застыв во времени, как и весь город. Статуи по-прежнему загораживали проход, но Ирлит туда и не нужно было.

Две блестящие серебряные подвески остались там же, где Ирлит их и выронила. Они лежали на земле, чуть припылённые моросью утреннего тумана, и осуждающе смотрели на неё сорочьими и лягушачьими глазами. Ловчая наклонилась, подобрала и, сжав их в кулак, в последний раз обернулась на арку. Не придут.

Она со звоном повесила фигурки на цепь на плече и больше не оборачивалась.

. . .

— Фу. Отвратительно. — брезгливо произнёс Господин Террейл, прикрывая рукой широкий зевок. — Они же жрут слизней.

Ирлит недоуменно замолчала. Посол не проронил ни слова за весь рассказ, внимательно слушая и не перебивая. В какой-то момент казалось, что он близок к скучающей дремоте, но стоило Ловчей замяться и замолчать — сразу вскидывал терпеливый выжидающий взгляд. И первое, что он спросил за два часа рассказа, стало… это.

— Я не ела слизней. — спокойно пояснила Ирлит, открывая корзинку. Котята проснулись и требовали еды.

— Я не про вас. — махнул рукой Посол и перекинул ногу на ногу. — Вы съели журавля, а всем известно, что журавли жрут слизней и питаются тухлятиной на болотах.

Он театрально скривился и выжидающе уставился на Ирлит.

Та уже успела достать из сумки сушёную рыбу и начала старательно её пережёвывать, выплёвывая на руку кашицу из собственной слюны и лососевого мяса.

— Свиньи едят объедки, а домашняя птица — собственные испражнения. Это вас не смущает? — она сдержала улыбку, смотря, как закатывает глаза Посол.

— Меня вообще ничего не смущает, но в той ситуации даже самопоедание было бы более удачным решением для организма. — пояснил он натянуто-вежливо, как обычно поясняют очень недалёким душам. — Слишком высок был риск после ложки такого супа не дожить до утра.

Ирлит сунула руку в корзинку, и ладонь защекотали три маленьких шершавых язычка и рядки колючих коготков. Котята ели, пинаясь, и потому Ловчей пришлось брать их из корзины по одному, кормя с рук прямо на коленях.

— Тем не менее я сейчас здесь. Жива и могу вас заверить в том, что больше ни Эстер Антей, ни Алдана Орэк я не видела. — Ирлит сдержала кашель и сглотнула позыв тошноты обратно в утробу. Ловчая усадила на себя брыкающегося зверя и, продолжая пережёвывать рыбу, протягивала ему пережёванные кусочки. — Только уже позже я услышала, что они живы и здоровы, когда через несколько месяцев добралась до переправы и поговорила с капитаном.

— Хм. И что же вы слышали? — посол потянулся с кошачьей грацией, выгибая спину. — Я слушаю.

Ирлит выдохнула:

— Что двое человеческих проклятых ловчих впервые вошли в Йо'Анну и готовы служить эльфийскому народу верой и правдой.

Господин Террейл мягко хохотнул, поправляя ворот блузы:

— Уморительно. При том, что веру свою они предали, а правду проворонили ещё до переправы.

Ирлит прикусила язык, пока разжёвывала рыбу, и закипела от боли, дёрнувшись и тем самым напугав котёнка на коленях. Посол внезапно, чуть недоуменно подал голос.

— И что вы замолчали. Вы так долго размусоливали одни и те же свои страдания и теперь хотите оставить меня без финала истории? — он встал с насиженного места, и старая колесница прогнулась под его весом, смещая Ирлит сильнее в бок. Господин Террейл закинул руки за голову и коротко скомандовал: — Бросьте. Дожёвывайте и продолжайте.

. . .

Храм в скале встретил Ирлит высоким резным входом и гулкой тишиной, что бывает в пещерах. По своей сути он и был пещерой, не переставая затапливаться водой из бассейнов по бокам от рамы входа. Присмотревшись к воде, она с содроганием обнаружила на дне силуэты. Разбитые на множество кусков, страшные, каменные. Все они выглядели как-то по-своему нелепо и несообразно и, видимо, потому оказались на дне. Кажется, именно сюда мастер Кромм сгребал все свои неудачные работы.

Ирлит, поёжившись, прошла внутрь огромного храма. По обе стороны резного каменного моста зажглись тусклые холодные фонари.

«Долго. Как же долго.»

Сначала Ирлит померещилось, что женский голос вновь говорит в её голове, но это было не так. Здесь, внутри храма, он стал вполне живым эхом, доходящим до Ирлит откуда-то из глубин. Он слышался как чей-то еле различимый печальный вздох и пробирал до костей своей безысходностью.

«Я зла. Я очень долго и очень больно наблюдаю за людьми, и ненависть копится во мне так, как нарастают по капле клыки сталагмитов. Я хочу сомкнуть пасть.»

Ирлит уважительно кивнула, ступая по мосту. Хорошая метафора. Эхо отражалось от стен, заполненных сотнями объёмных барельефов и статуй.

«Я хочу освободиться. Веками люди ходили и смотрели на то, как я страдаю. Теперь я хочу взглянуть на их лица. Закатиться песком в глотки тех, что воспевают красоту статуи, но никогда не захотят оказаться на её месте…»

Ирлит прислушивалась, проходя мимо колонн. Нефы сужались, почти сходясь вместе там, где начиналась ровная лестница наверх.

Голос продолжал шептать без надрыва и остановки, так словно кто-то зачитывал вслух строки из книги. Но в искренности тех строк Ирлит не сомневалась.

«У меня не осталось ни имени, ни воли. Я хочу плакать, но мои глаза из гранита. Я пытаюсь кричать, но не могу разомкнуть монолитных губ. Всё, чего я теперь жду, — это смерти. Смерти всех тех, кто когда-то смотрел. Смерти всех, кто когда-то ничего не сделал.»

Ирлит остановилась на лестнице около барельефа в виде огромного глаза с прорезанными в камне тончайшими складками на веке.

— Но… Они же и так все мертвы. Разве город не опустел благодаря тебе?

Свет факелов колыхнулся, и резной каменный глаз повернулся на Ирлит, заглядывая в душу.

«Город… Видеть больше не могу этот город. Всё, что я вижу, — это камни и вода, вода и камни… а я хочу смотреть на их поломанные от боли лица, как когда-то ломалось от боли моё.»

Ловчая осторожно, почти одними губами проговорила:

— И зачем же тебе нужна я?

«Ты… Ты жалкая и трусливая. Ты плачешь и зовёшь на помощь, не способная сделать и шагу сама. Ты подвержена зависти и злобе. И ты в этом честна. И потому… Потому ты поднимешься наверх, пройдёшь за алтарь и отколотишь своей бесполезной костяной побрякушкой кусок от того… что от меня осталось.»

Голос стал громче, теперь слышимый отчётливо и почти над ухом.

«…И уйдёшь со мной далеко, насколько хватит твоих немощных ног. И отпустишь. А дальше. Дальше я наконец сама начну решать, где и когда мне остаться.»

Ирлит застыла. Дева предлагала ей освободить проклятье. Но не душу, закованную в кандалы скверны, а само проклятье. Судя по намерениям Водолеи, она явно собиралась не просто цветочками любоваться, а значит, отпустив её, Ирлит если и выживет, то убьёт своими делами сотню людей. Но если она прямо сейчас откажется, то убьют её.

Ирлит осела на ступени. Взгляд огромного зрачка вновь бесшумно сдвинулся, следя за её движениями. Если она прямо сейчас пойдёт и откроет камень, то ей дадут выйти, но… неужели нет вообще никакого другого способа её успокоить?

Ирлит достала из-под пояса судебную книгу. В раздумьях начала рвать листы на тонкие полосы, швыряя их себе под ноги. Одну из полос она смяла в кулак, чтобы успокоить тремор. Разжав руку, обратила внимание на надпись.

«…Дева обрела бессмертие…»

Ирлит втянула носом воздух. Голос Девы в голове зазвучал как наяву: «Всё, чего я теперь жду, — это смерти.»

Вот оно.

Самое простое, но такое далёкое для каменного изваяния. Камень не живёт, а потому и не смертен. А значит, единственным способом будет…

Ирлит встала со ступеней:

— Хорошо. Я иду.

Лестницу она преодолевала с невиданной прытью, споткнувшись лишь пару раз по пути. Выскочила на площадку с огромным алтарём, окружённым взявшимися за руки статуями, и метнулась за него, в широкий проход, из которого доносился шум водопада. Ноги ступили на мокрый каменный выступ, чуть с него не соскользнув. Стало очень холодно, и Ирлит сверху донизу забрызгало влагой водопада, но она, отплёвываясь от неё и фыркая словно бык, задрала голову.

Действительно огромна. Давяще и страшно огромна. Один палец руки был размером с Ирлит, и именно от него она решила отломить кусок камня. Это стало бы своеобразной маленькой местью. Вопреки величию, и оно было не вечно, и потому даже это великолепие покрылось сетью мелких трещин. Обхватывали тонкий кувшин по размеру сопоставимый с самым большим домом в Тосеадоре. Из него вниз, в огромное озеро с дамбой, падала вода, растекаясь по бассейнам и каналам.

Видя трещины на камне и дамбу внизу ненавистного для Девы города, Ирлит посетила безумная, но вполне реализуемая идея.

Вынув меч, Ирлит со всей силы ударила в один из таких расколов на тонком каменном ногте. Плоский булыжник отлетел, прокатившись до ноги Ловчей, отчего она сдавленно пискнула:

— Т-ц… Прямо по мизинцу…

Голос из храма окликнул её:

«А теперь уходи. За водопадом есть проход. Он выведет тебя к морю.»

Хм. Странно. Ей почему-то казалось, что голос должен был идти от статуи, но это было не так. Он шёл откуда-то из храма, причём уходя эхом вниз. Значит, источник был наверху.

…

А Дева вообще хоть раз говорила, в какой именно статуе она заточена?... Нет, казалось, всё очевидно. Статуя высечена по её образу и подобию, а значит, её замуровали там. Тем более в судебнике было написано именно так. Но так же в той книге писали о том, что она сделала это добровольно, что точно не является правдой.

Да. Когда Ирлит была во сне, она видела всё глазами статуи Водолеи, но при всём при этом проклятие может контролировать и все другие статуи в городе. Не может ли быть так, что место, где замурована Дева, может быть любым? Например, как те статуи в бассейне… Нет. Их, похоже, швыряли с огромной высоты, и они все разбились на осколки, так что точно нет… Швыряли с огромной высоты… как статую швырнули с огромной высоты, если из высоких зданий рядом только храм? Зачем мастеру таскать свои неудавшиеся работы из собственной мастерской наверх, если он мог бы превратить их в пыль щелчком пальца?...

Только если мастерская и не находилась где-то в храме… Или выше его.

Ирлит прищурилась сквозь облако брызг, разглядывая колёса и остовы. Там над водопадом высилась каменная водяная мельница. Она нужна была, чтобы перенаправлять буйный поток так, чтобы тот стекал по порогам и лишь потом лился в кувшин Водолеи. Помимо этого, в нём мололи руду и благодаря этому ковали железо.

Ирлит аккуратно и медленно пошла вдоль выступа, делая вид, что ищет за водопадом вход.

Голос доносится из храма. Значит, и выход на мельницу тоже находится где-то там.

Ирлит ушла от шумного выступа вновь к тихому алтарю и начала тихо напевать старую песенку, услышанную в детстве:

— Всю жизнь, пока был молод, юн,

Любил я — это было славно.

Она не попала за четверостишие ни в одну ноту, но зато ни разу не застучала зубами от страха и холода. Это уже была маленькая победа.

«Что ты делаешь?»

Голос стал громче и чётче. Всё ещё отдавался эхом, но перестал походить на призрачный.

«Прекрати эту гадость, немедленно.»

Ирлит пожала плечами, продолжив:

— Казалось, сердце бьется в струн,

Любовь была так своенравна.

Она протянула последние слова фальшиво и громко. Дева в ответ проговорила жестче:

«Куда ты? Я направила тебя в другую сторону.»

Ловчая закивала так, что закружилась голова. Голод начал возвращаться и мутнить разум. Она потянулась к фляге в сумке и, взболтав её, отпила бульон.

— Да, да. Конечно. — покорно чавкнула она. — Сейчас мы пойдём. Я просто решила забрать те порванные записи. Может, пригодятся огонь разжечь.

Дева помолчала, а после строго предостерегла:

«Не медли, иначе не увидишь заката.»

Ирлит фыркнула. Она и так его не увидит. Тут солнце незаметно появляется за облаками и скрывается, так и не показавшись. Важно было другое. По голосу Водолеи Ирлит наконец нашла проход, скрытый в незаметной нише. Остался рывок… желательно без смертельных последствий.

Ловчая вдохнула. Пора. Ноги сами понесли в нишу, влетая на пологие ступени. Свет фонарей погас. Ирлит завалилась на четвереньки и побежала прямо так. Ножны меча стучали по ступеням, а кусок камня, который она выронила, со стуком покатился вниз.

«Я убью тебя.» — равнодушно пообещал голос, и когда факелы загорелись, озарив лестницу на втором пролёте,

Ирлит пришлось остановиться. Огромные гранитные руки, выросшие из стен, перегородили проход, заставив буквально проскочить, держа глаза открытыми. На третьем пролёте она начала поддерживать веки руками. Дыхание сбилось, и в спутанных больных мыслях вертелось лишь одно: «У Мастера Кромма были очень сильные ноги.»

Свет в конце прохода ознаменовал конец её страданий и забил её тело, бессильно рухнувшее на ровный пол.

«Я убью тебя.» — повторил голос, теперь лишённый эха, и Ирлит в тот момент подумала о том, что и сама неплохо справляется.

Дева действительно могла легко и просто убить Ловчую хоть сейчас. Но почему-то терпела. Возможно, она всё ещё цеплялась за шанс освободиться, так как живые души в этих краях бывают редко… А может, ей просто хотелось понаблюдать, чем всё закончится.

Ирлит поднялась, перебарывая отдышку. Лёгкие жгло, а во рту помимо остатков бульона появился солоноватый вкус крови. Она осмотрелась. Круглое помещение судя по мебели некогда было прихожей. Проходы вели в несколько сторон, и Ирлит недолго думая прошла в ближайший. Спальня. Большая сгнившая кровать и несколько шкафов. А ещё зеркала. Точнее, целых. Три больших медных зеркала, расставленных по всей комнате. Вряд ли Мастер Кромм был так уж самовлюблён, хоть и казалось, его самомнению не было предела. Удивительно, как его не сожгли на костре, учитывая, что он построил своё жилище над храмом…

Зеркала были отполированы до блеска, и Ирлит впервые увидела себя за прошедшие недели. Лучше бы не видела… Она отвернулась и бегло слизала особо большой кровоподтёк на щеке. Кажется, рана загноилась. Вот ведь… А она даже не заметила.

Возвращаясь к размышлениям, Ирлит заключила, что зеркала принадлежали вовсе не Кромму.

«Они мои.» — тихо произнесла Водолея из соседней комнаты. «Когда-то молодая и красивая, я не могла оторвать от себя взгляда. Кто же знал, чем это обернётся…»

Ирлит вздохнула почти сочувствующе:

— ... И что тебя за твою красоту попросят замуроваться в статую ради достижения идеала?

Возникла пауза, за которую Ирлит успела выйти из комнаты и встать напротив кованой двери, из-за которой до этого доносился голос.

«Попросят…»

Но вместо угроз Ловчая услышала тихий злой смех. Он был настолько непривычен и странен, настолько весел и печален, что Ирлит сама застыла на месте как изваяние.

«Попросят? Ах, милое глупое дитя. Неужели ты всё ещё веришь в эти дурацкие сказки про непревзойдённую красоту, которую нельзя воссоздать?» — отсмеявшись, ласково уточнили из-за двери.

Ирлит замялась, вдруг почувствовав себя очень недалёкой:

— Ну…

Дева усмехнулась и продолжила живо. Куда живей, чем в свою очередь сейчас могла говорить Ирлит:

«Статуя на скале была воссоздана по моему образу куда позже моей смерти, так как ублюдку Нимроду всё всегда не нравилось и потому строительство затягивалось на десятилетия.»

Ловчая положила ладонь на дверную ручку.

— То есть он сначала тебя… — голова затрещала от несостыковки, разрывая голову на несвязные куски вопросов — ... но зачем?

Дева вздохнула, и Ирлит почувствовала в этом вздохе улыбку:

«Потому что я старела, дурочка. Потому что моё тело дрябло, а лицо покрывалось морщинами. Не всем была доступна вечная жизнь и молодость. Обладая неисчерпаемым временем, он тратил его на пробы и попытки. А человеческую недолговечность понимал… по-своему.»

Догадка вертелась где-то совсем рядом, стучась об череп роем неугомонных навозных мух. Ирлит хрипло втянула ртом воздух, нажимая на ручку двери.

«Он нашёл единственный, по его мнению, способ сохранить мне красоту.»

Водолея замолчала, словно собираясь с мыслями.

«Ему нужна была натура, и он создал её из того, что казалось ему несокрушимым…»

Ирлит самой захотелось горько расхохотаться. Она ещё совсем недавно, только войдя в город, рассуждала о банальности легенд… А всё было так, до омерзительной банальности, просто…

— Превратив твою кожу… — Ирлит открыла дверь, замерев на пороге.

«В камень.»

В тусклом сером свете, проникающем в пыльную мастерскую из огромного круглого окна, стоял постамент. Тяжёлый, гранитный, продавливающий под собой пол. На нём сидела она. Прекрасная, великолепная и действительно красивая, как в тех балладах. Настоящая. Истинная Дева Водолея. Каждая складка, каждая морщинка и каждый волосок. Она действительно была вечно жива в своей красоте… в своём вечном страдании. Та девушка, что предстала перед ней сейчас, была неповторима, ведь в каждой мелкой детали и несовершенстве было особое, личное и завораживающее.

От красоты и горечи вновь навернулись слёзы, и Ирлит осела на пол. Надпись на постаменте гласила:

«Нимрод Кромм. «Бессмертным Потоком»»

Ирлит зажмурила глаза, случайно подняв рукавом пыль с пола. Закашлялась, прикрывая глаза, чтобы не видеть надписи.

Из статуи послышалось тихое:

«Людям куда проще поверить в историю о недостижимом идеале, нежели о не вовремя стареющей натурщице.»

Ирлит медленно поднялась с колен, стряхивая белый налёт с плаща:

— Зачем ты мне всё это рассказываешь?

«Ты всё равно скоро умрёшь.» — успокоила она. «Мне казалось, это называется "Отповедь".»

Ирлит поджала губы:

«Это немного не так работает, но допустим. Если уж ты всё равно меня убьёшь, то могу ли я кое-что сделать напоследок?»

Казалось, статуя равнодушно повела плечами, но это была лишь глупая фантазия:

«Как хочешь. Ты не стала выполнять мою просьбу, и потому у тебя не так много времени.»

Отлично. Теперь у неё как раз есть возможность… воплотить задуманное.

Ирлит подошла к окну и заглянула огромной статуе в глаза. Пора оставить вечность в прошлом.

Ирлит вернулась в спальню, оттащив по одному медные зеркала к окну. Расставила их полукругом и прищурилась. Солнца как не было, так и нет, а значит, придётся ещё поработать мечом.

Через полчаса изматывающей работы костёр напротив окна был готов, разгораясь от сквозняка, гуляющего по полу.

Мастер Ноа не зря учил её всему, на что падал взгляд. Что-то из его уроков Ирлит запомнила.

Помимо статуи из окна виднелись и фрагменты мельницы. Но прежде всего…

Ловчая обвела глазами мастерскую. Интересно. Если Нимрод мог крошить камень касанием… то нужна ли ему была кувалда? Ирлит очень надеялась, что да. Хотя бы для… ну… антуража?

Кувалды Ирлит не нашла, но обнаружила кусок камня, сплавленный с металлическим прутом. Она подтащила громаду к скульптуре и глубоко вдохнула, чуть сгибая колени.

Впервые голос из камня прозвучал взволнованно:

«Что ты…»

Ирлит замахнулась, бросая глыбу в и прикрывая лицо плащом от летящих в стороны тонких осколков.

Мастерскую наполнил удушающий запах. Без доступа к воздуху тело не может разложиться и истлеть до конца, и потому, когда сапога Ирлит коснулась вытекшая, смешанная с камнем и остатками костей студенистая масса, она ничуть не удивилась.

«Что ты натворила?!»

Послышался истерический визг, но уже не из статуи, а просто у Ловчей в голове.

— «Конечность. Я творю конечность.» — тихо произнесла она, припадая рядом с серо-зелёной массой, и запустила в неё здоровую руку.

Ирлит старалась дышать через рот, но запах нет-нет да проникал, вызывая рвотные позывы. Пальцы утопали в плотной жиже, нащупывая кости. Пришлось вытащить больной перебинтованной рукой пустой мешок из-под сухарей и складывать туда всё, что ещё растворилось до конца.

Дева визжала в голове на высоких активах, не прекращая проклинать Ирлит. Голова раскалывалась.

Сил почти не осталось, но, сея сквозь пальцы студенистую трупную массу, она выбрала все оставшиеся кости. Ирлит взяла в испачканную руку наполненный хрупкими распадающимися фрагментами мешок и подошла к окну.

Луч света, отражаемый медными зеркалами, накалялся в толстом окне и падал на каменную шею статуи. Та уже побелела и покрылась налётом. Можно заканчивать.

Ирлит вышла из мастерской, пройдя в последнее помещение.

Чтоб тебя. Опять лестница.

На мельнице было оглушительно шумно. Водопад здесь достигал пика своей силы и скорости, а стёртые жернова безумно крутились вхолостую, перемалывая сами себя уже десятки лет.