Бремя Проклятых Отповедь первая: Покаяние

Всюду звенела падающая с крыш капель, разлетаясь брызгами, и мягко обволакивала весенняя прохлада, какая бывает лишь во время дождя или сильного тумана. Здание ратуши возвышалось над домами угрожающей чёрной громадой, а скаты черепицы блестели на солнце рыбьей чешуёй, отбрасывая блики на редком солнце.

Кстати, о рыбах.

Когда-то давно поселение выживало лишь благодаря форели, живущей в естественных бассейнах, но всё изменилось около сотни лет назад. Пробившийся на вершине отвесного склона водопад обрушился на долину, почти сравняв всё с землёй, и местный народ был на грани вымирания. И тогда Святая Ирина послала к ним великого Мастера. Странствуя по свету, он оттачивал искусство подчинять своей воле камень, плавя его под руками как масло и сдвигая взмахом ноги горные плато. Он пришёл к долине случайно, наткнувшись на неё средь склонов и вершин. Местные, правда, сначала сочли его за горного духа и попытались убить, но позже одумались…. Мастер согласился им помочь, возведя из камня мосты и поставив новый город на возвышении. Он заключил озера и поймы в рамы из мрамора и смог создать новый, крепкий и невероятно красивый город, кормящийся за счёт рыбных ферм.

Ирлит спустилась с моста и отошла к краю канала, вглядываясь в воду. Рыбы не видно, как и любой другой живности. Значит, всё же проклятие распространяется на весь город, а не только на… Неё.

Она задрала голову, сглатывая сухость. Она. Водолей. Та, что сделала маленький городок в горах одним из тех чудес, ради которых души со всего света некогда переплывали океан, лишь бы увидеть её в живую, а не на гравюрах.

«В живую». Забавное выражение по отношению к огромной, вырезанной в скале каменной статуе. Прекрасная дева, припавшая на колени с кувшином в руках, из горла которого вырывался тот самый, некогда разрушительный водопад. Всё в ней было идеально. Каждый изгиб, каждый залом ткани, вырезанный искусным мастером из холодной и безликой скалы, был настолько жив и телесен, что казалось, сильный порыв ветра в любой момент мог сорвать тонкую ткань туники, обнажая нежное хрупкое тело…

Монумент было видно за множество каудов из-за колоссального размера, а слава о нём разносилась куда дальше, но порой не только из-за великолепного исполнения, но и из-за истории её создания. Увы. Ирлит давно заметила, что души почти не привлекают истории о счастье, радости и других великих благах, что зачастую вымаливают богов. Возможно, дело в корысти и природной животной зависти к окружающим. Или же причина в присущем всем живым злорадстве к чужому горю… Но всем и всегда в хрупкую и ненадёжную память навечно врезались лишь те истории, что начинались и заканчивались трагично. И обязательно где-нибудь в середине должен был быть маленький просвет надежд и счастья, который величали любовью и возносили настолько высоко, лишь для того, чтобы потом как следует обрушить на землю. И самим потом над этим поплакать, само собой.

К сожалению, данная история не стала исключением, и именно потому Ирлит здесь. Иногда красивые и чуть страшные легенды пленяют умы, а иногда отбирают жизни, оказываясь правдой.

Ловчая слизала чуть сладковатый туман с обветренных губ и опустила взгляд. Долго смотреть на статую не получалось. Лицо у мастера вышло невероятно живым, но безмятежность на мягких женских чертах выглядела фальшиво, далеко не с точки зрения искусства… а чисто человечески. Всё в чувственно приоткрытых губах и пустых глазницах словно кричало о том, насколько это блаженное выражение было ложью. Но истинная причина всегда ускользала, отвлекая на тонкие детали кропотливой работы. Из-за этого у Ирлит, старательно думающей, начало свербить где-то под скальпом. Разум зудел так, что ей пришлось с силой дёрнуть себя за влажные волосы, лежащие на плечах неопрятным пухом. Гадкое насекомое, шевелящееся под коркой, на мгновение успокоилось, и больше взглядом к статуе Ловчая решила не возвращаться.

Надо успеть найти в библиотеке хоть что-то и скорее покинуть город до темноты. Оставаться здесь на ночь Ирлит не станет, даже когда есть неизменный риск разминуться с друзьями. Они в случае чего точно всё поймут и дождутся. Более того, Ирлит почти уверена, что по приезде Эстер и Алдан отругают её, коль она задержится здесь после заката. И правильно сделают.

Ловчая заправила волосы под капюшон и быстрой широкой походкой направилась вслед за центральной улицей, петляющей жирным червём меж опрелых домов.

Главная площадь расходилась лучами дорог на все стороны света, хотя настоящий и единственный выход из долины был за аркой. Те другие улицы, видимо, шли к озёрам, некогда бывшим форелевыми фермами и лодочными станциями. Куски этих лодок и сейчас, словно уродливые коралловые рифы, гнилыми кучами выглядывали из воды каналов, опоясывающих площадь. Фонтан перед ратушей был всё ещё мерзлым и изображал прекрасную кеаск с блестящим, невероятно правдоподобным рыбьим хвостом и длинными волосами, прикрывающими грудь. Ту грудь, что была безжалостно пронзена насквозь длинным, изогнутым на конце гарпуном. Судя по осколкам льда, вода в фонтане должна была литься именно из рваной пробоины в груди кеаск.

Чудовищный символизм. Победа человека над природой. Над водой. Над камнем. Над жизнью.

Ирлит скривилась, разглядывая искажённое агонией лицо русалки, и, опустив взгляд, поплелась к покосившейся железной двери ратуши.

— Надеюсь, с такими-то дверьми содержимое не сильно пострадало… Лишь бы открылась…

Кованая дверь высотой была где-то в три Ирлит, и на все попытки открыть её даже не шелохнулась. Тянущие рыбу из реки мужчины на барельефах лишь насмешливо наблюдали за потугами Ирлит. Намяв руки до красноты об тяжёлое кольцо, она плюнула и пошла искать окна. В этом и была значительная проблема. Хоть окна и выходили высоко, но все они находились в тех местах, где фундамент ратуши пропадал под водой. Было не подступиться.

Ирлит трижды сунулась в переулки в попытках найти вход с соседних домов, но всё тщетно. От безысходности она вскинула глаза к небу и с ужасом обнаружила, что серое небо начало стремительно темнеть.

Воровато оглянувшись, Ирлит, пренебрегая всеми правилами, сорвала с цепочки на шее одну из подвесок и зажмурилась в попытке сосредоточиться.

Поначалу ничего.

Через несколько глупых взмахов рукой воздух как-то криво и неопрятно разрезала серая молния, и сорока, качаясь из стороны в сторону, неловко хлопая крыльями, в несколько рывков достигла ближайшего к ней окна. Привычная выжигающая боль в костях, от которой они деревенели, не давая нормально двигать новоприобретёнными конечностями, поражала разум. Ирлит бы заскрежетала зубами до хруста, если бы они у неё были. Оставалось беспомощно разинуть клюв, судорожно втягивая мокрый воздух. Зрение враз обострилось, и от яркости маленькую голову начало нещадно резать. Слишком много, она никак не может привыкнуть, что когда оборачивается, угол и дальность обзора меняются настолько кардинально. Вот например, присохший к трещине в камне червь, а там песчинка, чуть отличающаяся от иных по цвету и… стремительно приближающийся карниз.

Ирлит выкатилась с подоконника на грязный пол почти кубарем. Даже не открывая глаз, она начала, шипя, растирать ушибленный бок через плотную ткань штанов.

Больно-то как… И почему всегда так сложно с этими подвесками? Превратиться — полбеды, так ещё потом тужишься, чтоб не обернуться обратно в самый неподходящий момент… У Алдана с Эстер проще. У одного – руны на мече, у другой – бусины на паутине в посохе. И только у Ирлит, как обычно, ерунда какая-то.

Ловчая досадливо прицепила подвеску обратно на цепь и, ойкая и кряхтя, поднялась на ноги, влажными руками размазывая по лицу пыль.

— Бе. — она сплюнула особо крупный кусок, оказавшийся на языке, и резко вытерла рот рукавом.

Ввалилась Ирлит вовсе не в окно библиотечной комнаты, а во что-то совсем иное. Большое помещение с мраморными полами, судя по обилию кафедр, было залом суда.

Пройдя до несущей стены и обогнув её, Ирлит вышла к руинам необходимого ей архива. Библиотека была в состоянии, в коем обычно прибывают склепы, — мёртвом, грязном и запущенном. Венчал всё торжество грязи и разрухи огромный бронзовый колокол, когда-то свалившийся с колокольни под собственным весом и пробивший три этажа ратуши насквозь. Он лежал наполовину утопленный в каменной крошке, пыли и остатках книжных стеллажей. Из огромной дыры, пронизывающей здание на манер колодца, на колокол падал холодный жидкий свет и капли воды, стекающие по бороздкам узоров.

Надежды найти среди гор мусора и превратившихся в серую кашу бумаг что-то стоящее у Ирлит не было, но она всё равно перелезла через обломки в сторону более уцелевшей части зала.

Как и сказал Алдан, как бы Ирлит себя не корила за неумелость, единственное, что ей всегда по-настоящему удавалось, — это добывать информацию. Этим она и займётся.

Спустя час перебирания закрытых каменных стеллажей руки опустились почти полностью. Всё, что хоть отдалённо напоминало книги, давно превратилось во влажные торфяные кирпичи. Такие хоть суши да печь топи, – столько в них было плесени и чёрного въедливого грибка. И ни споры полезных сведений…

— Думай, Ирлит… где старые клерки могли прятать бумаги так, чтобы они сохранились от влаги и времени…

И Ирлит думала, выуживая из памяти все места, где когда-либо находила книги…

В Андэ-Дривер монахи зачастую замуровывали запретные или очень дорогие писания в стены, но здесь они монолитные, и поэтому…

— Погодите-ка. — Ирлит опустила взгляд на мраморные плитки идеально квадратной формы. — Посреди зала вряд ли… но если с краю…

Ловчая опустилась на колени и взяла первый же легший в руку камень.

Простукивание каждой из плиток в углублении зала заняло около часа. Нужный звук раздался лишь под конец, когда тьма окончательно опустилась на город и гулким осознанием провалилась в пробоину от колокола. В очередной раз наткнувшись мордой на растянутое полотно плесени, Ирлит с размаху швырнула камень в угол за стеллажом, пытаясь судорожно убрать с лица гифы. Но вместо этого удар об одну из плит разнёс по ратуше гулкое эхо. Наплевав на заляпанное лицо, Ловчая нырнула в угол, вынимая из ножен меч. Спустя несколько терций в попытках подковырнуть панель меж стыками, та наконец поддалась, и Ирлит, просунув под неё пальцы, с силой подняла и перевернула плиту, оперев о стену.

Выуживая из укреплённой ниши нечто замотанное в куски истлевшей ткани, Ирлит не могла поверить в свою удачу. Разворачивала медленно, с трепетом и волнительной тошнотой, от которой всё тяжелело и тянуло внизу живота. Она бережно вытирала пыль с дорогой кожаной обложки и, открывая замок, даже задержала дыхание. В голове кружились осами лишь одни и те же мысли:

Лишь бы получилось. Лишь бы помогло. Лишь бы не вернуться к ним с пустыми руками. Лишь бы не разочаровать их в себе окончательно…

Вздох облегчения поднял облачко тяжёлой влажной грязи. Первая страница — и сразу большие буквы с острыми и чёткими углами: «Судебная книга». И чуть ниже, более мелкой росписью: «Книга мертвости».

Хорошо. Очень хорошо. Это было даже больше, чем Ирлит рассчитывала получить изначально. Теперь осталось найти в ней упоминание того самого события, ставшего медленной отложенной смертью для всего процветавшего некогда города.

Выглянув в зарешеченное окно, Ирлит было приняла решение не покидать город на ночь и не терять и без того драгоценное время до приезда друзей. Находка воодушевила и вдохновила. Перспектива самой узнать, как всё было на самом деле, без приукрашивания легенд и баллад, дала уставшим от запаха плесени лёгким второе дыхание.

Ирлит поставила свечу, зажав её между двумя камнями, и села искать на страницах фрагменты истории, не упомянутые в записке хранителя.

Ночь прошла на удивление спокойно. Не было ни зловещих шорохов, ни странного шёпота из тьмы. Даже гробовая тишина не казалась роковой, а под мерный перелив воды в канале за окном даже успокаивала.

Ирлит истратила четыре свечи с шелестом страниц и скрипом задеревеневшего корешка.

Найденное… и радовало, и ужасало. Как когда долго ищешь чьё-то мёртвое тело и наконец находишь. Вроде задача и выполнена, но приятного от этого как ни крути мало. Мерзко, грязно и воняет. Вот и в той судебной книге было так же.

Меж дел о делёжке пруда с карпами и краже трёх мешков овса то выглядело инородно, но не из-за своей вычурности или масштаба. Даже язык, коим писарь рассуждал о содеянном, не был судебным. Он был таким, каким барды рассуждают о великих войнах и героях. Хвалы там было куда больше, а обвинений тем временем… не было совсем. Первые несколько страниц были подобны оде о прославленном спасителе или повести о святом, сошедшем на грешную землю. Писарь вещал о том, как Мастер Кромм ступил в долину в тяжкие тёмные времена и создал из камня и света невиданные доселе обители. О том, как он смирил бушующие реки и остановил сносящие всё на своём пути потоки. «Мастер Кромм дал людям кров и пищу, научил их добывать руду и ковать из неё орудия. Он пробил средь гор проход в новый неизведанный мир, откуда начали съезжаться в город купцы и ремесленники. Но самым великим его делом стало приручение смертельного водопада, что бил из отвесной скалы. Мастер построил под ним огромную каменную мельницу, что с помощью яростной мощи водопада молола руду и кормила тем самым весь город. За полвека из прорехи средь гор он сотворил прекрасный город, по красоте своей превосходящий даже столицу. И было у них всё: еда, вода, работа. Всё это дал людям лишь один человек, что на их счастье был почти бессмертен».

Писарь с какой-то благоговейной нежностью писал о том, как на втором веке жизни Мастер загорелся идеями красоты и искусства, сделав город ещё величественнее с помощью прекрасных статуй. «В каждом, даже самом малом дворе, жил свой каменный житель, сотворённый лично заботливой рукой Творца».

«Но одно ему не давало покоя. Безликая скала водопада смотрела ему в душу, не давая спать ночами. И мучила его совесть за то, что позволяет он ей нависать над своими людьми угрожающей мощью. И обрёл он вдохновение в любви.»

На этом моменте лицо Ирлит скукожилось, и она с невиданной страстью чихнула, орошив каплями слюны плотный пергамент. Ловчая смахнула их рукой и продолжила чтение.

Ах, да. «И обрёл он вдохновение в любви к прекрасной деве, что поутру набирала воду в кувшин в реке за его мастерской. И была она столь чиста, невинна и прекрасна, что сразу понял он, что сотворит с нею…» Последнее слово было затушёванно, но чернила выцвели так, что его можно было прочитать. Рядом же приписали забавное в своём пафосе словосочетание «наглой каменной глыбой». Смеяться Ирлит расхотелось почти сразу, как только она вспомнила, какую именно книгу читает и почему. Дальше шло бурное описание восхищения не то самой Девой, не то любовью Мастера к ней. Имени девушки упомянуто не было, что странно, учитывая, как дальше разовьётся история. Неужто для них это действительно было настолько неважно?

«И начал Мастер кропотливую изнурительную работу. Он лепил из камня точно из глины, придавая ему форму своей возлюбленной. Работа его длилась годы, а меж тем Мастер всё больше отчаивался, раз уверовав в своё мастерство. Как ни колдовал он над мрамором, как ни укрощал руду, но добиться той же красоты, что была у его музы, он не мог. И впал в тоску от того, насколько велико было его Девой восхищение и насколько мало по сравнению с ним было его мастерство. И тогда поддался он чувствам и понял, что не может существовать красоты такой на земле, если нельзя запечатлеть её навеки. И взмолил он у Девы милости… И та согласилась». Слово «согласилась» было обведено несколько раз так, что пергамент вдавился под пером. Ах. Так вот как они это подали. Не невинная жертва, а благородное самопожертвование во имя искусства…

«И потому винить за содеянное Мастера нельзя, так всё совершенное было во благо любви и сохранению светлого образа навеки. Дева вошла по своей воле в каменное основание, и статуя в тот миг засияла жизнью. Став хранительницей Тосеадора, Дева Водолея обрела бессмертие благодаря Мастеру Кромму. Мастер же, закончив работу, отправился в бескрайний путь, чтобы осмыслить великую жертву во имя любви».

Точку во всём рассказе ставило одно единственное слово, выведенное чужим громоздким почерком, казалось бы, лишь ради завершения процесса. Судейское, тяжёлое и неопровержимое: «Оправдан».

Ирлит захлопнула книгу и сунула в сумку с суровым негодованием. Несправедливость подкатывала к горлу слезами, и из-за неё в тень отступили и рана на руке, и недавний ушиб.

Светало.

Ирлит узнала всё, что могла, и теперь ей пора идти на встречу с людьми, с которыми ей не страшно будет побороть даже миф, ставший в умах людей явью.

. . .

Сколько бы не было решительности в её внутренних речах, рассвет отчего-то не принёс привычного облегчения. Здесь, за мутным серым небом, не было не видно ни солнца, ни хотя бы его отблесков. Облака нависали над городом как собравшаяся над рыбным бульоном пенка, замутняя и рассеивая свет плотным белым покрывалом.

Хотелось до зубного скрипа наконец встретиться с Алданом и Эстер, чтобы избавиться от вполне объяснимого, но всё же не до конца понятного липкого чувства тревоги. Оно поднималось откуда-то из глотки чувством не то азартного, требующего выхода предвкушения, не то сковывающим движения вязким плохим предчувствием.

Стоя у пустого, ещё вчера выглядящего таким большим фонтана, Ирлит смогла бы описать то чувство лишь как «уязвимость». Скрипящая, подкатывающая к горлу удушьем, уязвимость от того, что статуя кеаск, ещё вчера вечером недвижимая в своих вечных муках на постаменте… исчезла. Остался лишь валявшийся на дне бассейна тяжёлый витой и изогнутый гарпун, уже покрывшийся сверху тонкой коркой льда.

Может, Ирлит, вылетев из другого окна, с непривычки пролетела в сорочьем теле лишнюю улицу? Или просто видела статую вчера не здесь, а в каком-то другом месте, но мысли привычно смешались? Увы. Все разумные доводы разбивались о печальное осознание уже знакомого пейзажа.

Ирлит стояла у фонтана по ощущениям где-то несколько моментов, после чего резко сорвалась с места, прижимая к груди книгу, добытую в библиотеке. Нельзя больше задерживаться. Здесь всё изначально казалось слишком тихим, слишком спокойным, слишком неправильным.

Она мчалась меж разящих холодом равнодушных домов, стараясь не смотреть в чёрные провалы незакрытых окон. Если увидит, дороги назад не будет.

Ловчая вылетела на мост, ведущий к воротам. Скользя по гладким перилам рукой, дабы сохранить хрупкое равновесие, она вновь замерла, медленно опустив взгляд. Действительно. Гладкие. Без узоров. Без змей.

Ирлит сглотнула и повернулась к противоположным перилам. Там тоже пусто. Змей исчез, но оставил после себя небольшие вмятины в тех местах, где хвост касался резных балясин. Значит, не приснился. Значит, времени мало. Раз уж проклятье завязано на том, что кого-то заживо замуровали в каменной статуе, то было бы логично, если бы иные статуи вдруг начали…

… оживать.

Ирлит бежала, задыхаясь от страха и путаясь в полах сутаны. Впереди виднелась высокая арка ворот, увитая оставшимися с прошлого года мёртвыми ветками плюща. А под ней, чуть накренившись и неестественно изогнувшись, кто-то стоял. Кто-то серый и очень большой, загораживающий ещё вчера свободный проход.

Ирлит вскинула голову, не сбавляя темп. Естественные стены из нависающих тёмной громадой скал были высоки, но шансы сбежать Ирлит примерно прикинула. Если её по какой-то причине хотят здесь задержать, то они явно кое-что не учли. Для верности Ловчая пробежала до конца улицы, прежде чем сунуть судебную книгу под фашь и сорвать с плеча уже не раз использованную подвеску. За секунду до того, как зажмуриться, Ирлит удалось разглядеть то, что стояло у ворот.

Статуя… или, точнее, то, что выглядело как статуя кеаск, раскинуло руки с тонкими ногтями, преграждая путь своей массивной каменной формой. Те пространства арки, что русалка не могла заполнить собой, не смотря на размеры, занимали каменные кольца, в которых Ирлит с трудом узнала змеиное туловище. Змей напоминал собой цепь из множества круглых звеньев, которые натянулись меж столбами каменной арки.

Ладно. Не выйдет перелететь ворота — значит, проскочит мимо изваяний внутри. Ирлит зажмурила глаза, но вместо серой молнии тело прошибла острая боль и лютый в своей беспощадности озноб. Послышался звон упавшей на мостовую подвески. Распахнув глаза и взвизгнув от неожиданности и боли, Ловчая сквозь мутную пелену на глазах разглядела лишь каменные пальцы, перекрывшие все остатки обзора.

Ирлит сморгнула подкатывающие слёзы, и, кажется, чужие руки сомкнулись сильнее, теперь натягивая волосы на голове и шершаво царапая лоб. Или Ирлит от боли сама наклонилась им навстречу? Неважно. Ведь у ворот теперь было совершенно пусто.

Хотелось, чтобы это всё закончилось прямо сейчас или оказалось дурным сном, но каждая попытка выбраться заставляла её наткнуться лопатками на что-то очень острое и тяжёлое, вдавливающее кости друг в друга. Каменные кольца, покрытые змеиной чешуёй, смыкались сильнее, стоило ей на секунду прикрыть глаза. Под взглядом оставались же полностью неподвижны. Ирлит под оглушительный скрип собственной шеи посмотрела наверх и встретилась глазами с пустыми широко распахнутыми глазницами каменной кеаск. Она замерла над Ловчей, удерживая её длинными руками в плотном замке.

Замерла.

Абсолютно.

Настолько, что Ирлит успела рассмотреть её всё ещё искореженное в муках лицо. Змей оставался так же неподвижен, раззявив огромную пасть над её головой.

Почему они перестали нападать?

Сомнений не было. Они точно оставались статуями, но Ирлит готова поклясться, что они двигались, когда она… Когда она не видела…

Точно. Они не двигались, не дышали и не говорили. По крайней мере, пока Ирлит на них смотрела. А значит, даже открытая перед её лицом змеиная пасть не сможет сомкнуться, если Ирлит постарается не моргать.

Пытаясь не касаться замерших статуй, Ловчая высвободила одну руку. Каменный хвост продолжал давить на спину, но она, стиснув зубы, нащупала на цепочке плоскую подвеску… Почему же всегда так сложно держать глаза открытыми, если это необходимо, когда как в обычное время это делается без особых стараний…

— Нет. Не то. Ну где же… Ах, вот! — она сорвала с цепи плоскую лягушку и уже занесла ладонь, но в последнюю терцию, как назло, на секунду вышедшее из-за пелены солнце ярко блеснуло, отражаясь от серебра. Ирлит успела убедить себя, что не моргнула, но вопреки убеждению от камня отразился её собственный вопль. Вместе с фалангами пальцев, зажатых в каменные тиски, хрустнули и сломались её глупые наивные надежды на спасение.

Солнце в последний раз, отскакивая насмешливым лучом от падающей подвески, сделав своё дело со злорадством, скрылось.

В глазах потемнело от боли. Пальцы правой руки когти кеаск выгнули назад так, что на внутренней стороне пальцев треснула кожа. Теперь уже на внешней стороне, если придираться. Вторую руку выломали крепкие цепи хвоста, отдавив её до состояния бессмысленно и тяжело висящей тряпицы.

Почему-то казалось, что пальцы ей не сломали, а выдрали вместе с кистью, и потому она даже не почувствовала прикосновение влажного холодного серого мрамора к горячей от немых рыданий коже. Змеиная нижняя челюсть прижала её подбородок, собирая на раздвоенный язык горький кипяток слёз, катящихся вниз со щёк.

«Кап - кап… кап - кап…»

Ирлит била дрожь. В последний раз ей было так страшно на рукоположении. Тогда она тоже думала, что умрёт, и тоже осталась совсем одна. Различие лишь в том, что тогда она была к этому готова. Сейчас же… Было страшно. Ужас подкидывал сердце на раскалённые струны вен. Сталкиваясь с трахеей, казалось, оно барабанило где-то в горле. Становилось нечем дышать, и туманный воздух в один момент стал вязким и душным, словно дым.

Вот сейчас она моргнёт, и клыкастые челюсти сомкнутся, размозжив её голову как гнилую тыкву, и ошмётки разлетятся по мостовой. И ничего не будет. Ни солнечной Ривьеры, ни благодарной улыбки Эстер, ни Алдана с его гордостью за любое достижение Ирлит, ни будущего… Может, прямо сейчас ворота города впустят тёплый свет ветвистого посоха и на мостовую ступят две пары родных ног. И освободят переломанную дрожащую Ирлит, багровую от слёз и усилия держать глаза открытыми. И согреют, и может, отругают после того, как вправят пальцы на место и залечат рваные трещины на коже… И всё будет, если и не хорошо, то хотя бы и не так уж плохо. И она сможет плакать от облегчения, а не от боли. И покажет им сохранённую чудом книгу. И…

И ничего.

Соль жгла глаза, и Ирлит, последний раз вздохнув, посмотрела на тёмную арку ворот. Никого. Только она. Одна. Не дождётся. По глупости умрёт и не дождётся.

Она мысленно попросила у Алдана и Эстер прощения. Они придут весёлые и счастливые тем, как скоро окажутся в тепле и безопасности, а вместо помощи обнаружат мёртвое тело… если обнаружат конечно… и будут расстроены. Выходит, Ирлит снова испортит им всё настроение. Как жаль.