Узник табернакля

— И в чём же затруднение? — с недоумением поинтересовалась Эльга.

Он посмотрел на шинель в своих руках.

— Я доставил тебе много хлопот в качестве гостя. Но мне кажется крайне невежливым немедленно покидать дом, где тебе спасли жизнь, когда уже не требуется спешить с возвращением. Когда гость без причины слишком торопится уйти, это может быть воспринято как пренебрежение к гостеприимству и нанести незаслуженную обиду хозяину. Поэтому я хочу спросить: могу ли я остаться тут ещё на несколько дней?

Эльга с умилением наблюдала за выражением лица говорящего. Ей впервые доводилось видеть последствия mutatio corporum, но она не предполагала, что результат окажется столь забавен. Сложно было удержаться от улыбки при невероятном сочетании галантной речи с потёртыми джинсами и брутальными берцами. Это выглядело столь же нелепо, как если бы из люка современного танка выбрался человек в железных доспехах с копьём наперевес.

— Конечно, — кивнула она, отводя в сторону насмешливый взгляд. — Мог бы и не спрашивать.

Но Гор истолковал её попытку спрятать глаза по-другому.

— Даже если я спрашиваю, а ты соглашаешься, затруднение никуда не исчезает, — серьёзно возразил он.

— Почему? — Эльга удивлённо обернулась.

— Нетрудно заметить, что ты давно и сознательно живёшь одна. Наверняка у тебя на это есть весомые причины. Для тебя и обычный гость — редкость. Ты так боишься нарушить уклад своей жизни, что даже кота приютить не хочешь. Я же могу показаться тебе гораздо хуже кота.

Гор пытливо заглянул ей в глаза.

Всё-таки взгляд у него был странный — слишком прямой и прямо-таки осязаемый. От него Эльге снова стало не по себе, и mutatio corporum перестал казаться забавным экспериментом. Раньше у неё таких затруднений никогда не возникало. Она привыкла доверять своей обострённой интуиции, но сейчас, из-за несоответствия личности и оболочки собеседника, стрелка её внутреннего компаса вертелась как бешеная во всех направлениях, и этот сбой ранее безотказного механизма Эльгу пугал.

Какому бы человеку ранее ни принадлежало это тело, его в этом теле уже определённо не было. Руки, ноги, фигура, лицо — вроде бы всё на месте, и только глаза выдавали это отсутствие — как провал в тёмные недра земли, который из осторожности хочется обойти стороной. На такую глубину зоркость её шестого чувства не распространялась. При этом Эльге упорно казалось, что ответный взгляд из этой бездны видит её насквозь. А учтивые слова — скорее туман, недостаточно хорошо маскирующий пропасть.

— Мне уже кажется, что ты гораздо хуже кота! — неожиданно вспылила она — то ли от страха, то ли от раздражения, что ей приходится чего-то бояться.

Внезапно гость покачнулся, схватившись рукой за стену, и наваждение его взгляда тут же пропало. Эльга моргнула и пришла в себя.

— Так, — решительно заключила она. — Давай-ка ложись в кровать и пожалей теперь мои усилия, чтобы они не пошли насмарку. Я три дня старательно колдовала над этим телом. Раз уж тебе в нём полгода существовать, стоит привести его в порядок. Как ты правильно заметил, я давно и сознательно живу одна. Так что, если ты грохнешься в обморок в прихожей, мне даже на помощь позвать некого, чтобы дотащить тебя до кровати. Прими уж моё гостеприимство таким, какое оно есть. Хозяйка из меня, откровенно говоря, плохая, но с задачей вылечить больного и накормить голодного я как-нибудь справлюсь.

Его улыбка тоже хорошо маскировала бездну: глаза в такие моменты прищуривались, и провал в потустороннее становился не так заметен.

— Ты очень добрая хозяйка, даже если желаешь казаться злой, — Гор предупреждающе выставил руки перед собой, словно хотел остановить её очередную вспышку раздражения. — Я помню, что ты не любишь слов благодарности. Я постараюсь выразить её иначе.

Он щёлкнул пальцами — и в доме неожиданно запахло чем-то горьковато-весенним, знакомым и лёгким. Эльга снова ощутила, как кровь отливает от щёк.

— Сирень, — упавшим голосом безошибочно определила она.

— Да, — подтвердил он и встревоженно спросил: — Что-то не так?

— Нет, — слишком ровно и бесстрастно ответила Эльга. — Всё нормально.

Когда-нибудь ведь нужно было проверить, сможет ли она спокойно открыть и эту дверь.

Этот запах был связан со счастьем. С очень коротким, щемящим, отчаянным и молодым счастьем, которого быстро не стало.

Эльга не могла заснуть. Глаза скользили по книге, не читая. Напечатанные мизерным тиражом «Тайные записки декана собора Святой Барбары», расшифрованные и опубликованные местным краеведом, были не настолько драматичны, чтобы заглушить её память. Декан с витиеватыми восторгами описывал убранство собора, который она уже не раз видела воочию. Но мемуары, по крайней мере, не так раздражали, как беллетристика.

«Когда мой покровитель, об имени которого я умолчу, справился, не соглашусь ли я занять должность декана и возглавить приход округа Литультоф и кафедру собора Святой Барбары, я взволновался не на шутку. Он попросил меня обдумать его предложение со всей тщательностью, сопроводив свою просьбу необычайно добрыми словами в мой адрес и упоминанием, что в приходе ему понадобится человек, которому он мог бы всецело довериться, имея в виду мой дар и опыт.

Испытывая смущение, я заметил, что должность эта, хоть и весьма почётна, но связана с вынужденным и постоянным нахождением на виду, следствием чего является нужда в постоянной скрытности в делах, кои невозможно доверить взглядам посторонних.

Мой господин рассмеялся в ответ: „Ваше ревностное служение, как явное, так и тайное, даёт мне все основания уповать, что и далее вы справитесь с делами не хуже всех нас. Но признайте, мой дорогой друг, что вам давно уж тесны стены церкви Святого Семейства в вашем родном Доллахваре“».

Несколько часов назад Эльга наскоро приготовила ужин, накормила гостя, сплела для него заговор на колодезную воду, предварительно объяснив, что благодаря насосу вся вода в доме — из колодца. И с первыми сумерками сбежала наверх, пожелав выздоравливающему спокойной ночи.

Спокойной ночи для себя она не ожидала. Бессмысленно пить снотворное или творить заклинание: сон не приходит, когда его ждёшь как избавление. Хуже, если вместо провала в кратковременное небытие придут непрошенные сновидения.

Этот запах! Она могла уничтожить его таким же щелчком пальцев, но это означало лишь признать свою трусость и поражение. И каждый раз, когда силой воли Эльга безжалостно заставляла себя заново, по дням и часам, вспоминать прошлое, наутро после бессонной ночи её мучило страшное искушение сотворить заговор на забвение, устроить себе добровольную амнезию и накрепко всё забыть.

Только он дарил ей сирень. Из всех парней факультета, из всех знакомых мужского пола, кто хотел произвести на дерзкую красавицу впечатление тепличными розами, привозными лилиями, хрупкими экзотическими орхидеями, Эльга выбрала того, кто наломал для неё охапку душистых фиолетовых гроздей. Она любила сирень. Но не в сирени было ведь дело. Просто из всех смотревших на неё заинтересованных глаз она выбрала те, в которых не было сального вожделения.

Интуиция её никогда не подводила. В отличие от своих сверстниц, Эльга всегда безошибочно определяла движущий парнями мотив, ещё на подходах отсекая тех, кто жаждал тела ради секса и секса ради последующего бахвальства перед приятелями. Она всегда чётко знала, когда её банально хотят купить, когда зовут в компанию, чтобы похвастаться, когда дружат из зависти и когда злословят исподтишка. По молодости она была категоричной и резкой. И только он, далеко не самый красивый и вовсе не богатый, не желающий ни с кем за неё соперничать и соревноваться, изредка смотрел на неё так, как она хотела. Она первая подошла к нему, придумав какой-то незначительный предлог. Она была смелой, ей были глубоко безразличны общепринятые ритуалы ухаживаний.

А потом у них был целый год студенческого счастья, прожитый вместе в квартире, которую к тому моменту уже покинули её родители. И вторая, она же последняя, весна с запахом сирени… Болезнь пришла внезапно, как приходит любое горе. Именно тогда Эльга поняла, что её дар далеко не всесилен. Она перечитала немногие уцелевшие бабкины книги и, ничего не найдя, кинулась к наставнице. Да, в те годы у неё была наставница. Но ни поставленная воронка, ни заговоры, ни врачи не помогали. Полгода. Ей посоветовали готовиться к худшему, но Эльга отказывалась сдаваться. Она была похожа на одержимую, она сжимала зубы и до последнего выжимала из себя всё, что могла. Но этого всё равно оказалось мало.

— Зря он связался с ведьмой, — цинично и жёстко сказала ей тогда наставница. — Возможно, ты неправильно закрутила воронку и получила обратный процесс.

— Я не могла! — взвилась Эльга. — Я ставила воронку несколько раз! Правильно!

— Да ладно, — небрежно отмахнулась наставница. — Не оправдывайся. Такое бывает. Все ведьмы сворачивают воронку, как правило, на себя. Ну а мужики, которые попались, мрут потом, как мухи. От любовного истощения.

Эльга не слушала. Ей казалось, она способна сделать что-то ещё, что ей подвластно всё изменить и исправить. Если бы она спохватилась чуть раньше, всё обернулось бы иначе.

— Значит, с приворотом накосячила, — не унималась наставница.

— Я не делала приворот! — прошипела Эльга. — Я знаю, если ведьма любит…

— Ой, рассмешила! — фыркнула наставница. — Ведьма любит! Да я на тебя через пару лет посмотрю! У тебя ещё таких любовей будет — пруд пруди! Скажи уж честно, тренировалась с приворотом!

Это была их последняя встреча с наставницей.

— Что бы ты там ни натворила, — заметила та, — но я соучастницей быть не хочу. Так что давай, дорогая, дорогу ко мне забудь.

На этом недолгое магическое обучение Эльги закончилось.

Нет, она не умерла, не похоронила себя заживо, не впала в депрессию. Она вообще не терпела мелодраматичных поз с заламыванием рук. Её сильный характер помогал держать спину прямо. Эльга была вполне способна пережить горе и восстановиться. Но с тех пор её не покидало стойкое недоверие к миру. Зрелость пришла к ней внезапно и принесла с собой привычку смотреть на жизнь с сомнением, пожалуй, даже с подозрением. Так водитель, впервые попав в аварию, бывает настолько потрясён новым опытом, что долго не может заставить себя снова сесть за руль, не доверяя ни себе, ни другим, ни дороге. И собственный дар, и исходящая от него сила теперь представлялись Эльге такой машиной, уже однажды побывавшей в аварии, — источником какой-то повышенной опасности, которым без крайней необходимости лучше не пользоваться. Дар оказался не так силён и безопасен, как ей казалось. И если он не мог помочь ей в главном, то использовать его для мелочей казалось просто пошлой тратой сил. Иногда она всё же применяла свои способности по назначению, но воронки — основной источник сбора силы — были у неё под запретом. Для мелких заговоров ей вполне хватало собственной энергии, а для крупных… У неё просто не было больше таких желаний, ради которых стоило бы стараться.

Нет, Эльга не стала идеализировать своё прошлое. Она прекрасно понимала, что молодость сама по себе уже достаточно опьяняет, чтобы видеть реальность в розовом свете: и окружающих людей, и настоящее, и будущее. Но подозрительный страх никогда больше не позволял ей быть безоговорочно и беззаботно счастливой, с головой погружаться в свои чувства, сходиться с людьми слишком близко, чтобы потом не вырывать их из себя с кровью. По сравнению с её первым трагическим опытом всё остальное казалось ей легковесным и не заслуживающим особых сожалений. И когда кто-то из её последующих парней при расставании в сердцах бросил ей в лицо: «Да ты даже не расстроишься! Перешагнёшь и забудешь!», она спокойно согласилась: «Да, перешагну и забуду» — и про себя додумала: «И пойду дальше. И определённо не умру. Однажды я уже пробовала, и мне не понравилось».

Эльга раздражённо отбросила бесполезную книгу и закрыла глаза.

«Спи! — приказала она себе. — Два часа ночи!»

Прикосновение чужой магии было очень осторожным, практически незаметным. Будто чья-то прохладная ладонь коснулась её разгорячённого лба и тут же исчезла — чтобы остаться необнаруженной. Это было ново, но совершенно очевидно: за ней наблюдали! Эльга в гневе отбросила одеяло, но липкий страх вдруг парализовал её тело, готовое вскочить и кинуться в бой.

Все подозрения внезапно вспыхнули с новой силой. Соринка в глазу — та, что портила общую картину и подсознательно не давала покоя, — превратилась, наконец, в ощутимое бревно.

Речь всегда выдаёт истинные намерения — нужно только уметь слушать и выделять главное. А ведь ей ясно было сказано: «Ты давно и сознательно живёшь одна». И она подтвердила, что ей «некого позвать на помощь». Сама выключила звук на телефоне, сама написала начальству о болезни. У неё нет ни семьи, ни близких друзей, которые могли бы в ближайшие дни, а то и недели, обнаружить её отсутствие в этой жизни. Разве что на работе случится что-то из ряда вон выходящее. Она одна в доме с едва знакомым человеком, который на самом деле и не человек вовсе. Зачем он проверяет, спит ли она? С какой целью?

Страшные бабкины сказки, пугавшие пятилетнюю девчонку, вдруг всплыли из глубин детской памяти. Похолодевшими пальцами Эльга спешно плела себе тонкую защитную завесу. Вопросы вспыхивали в голове, как молнии, и она боялась выдать себя.

Зачем он остался в её доме под предлогом вежливого уважения к гостеприимству? Он слаб и болен — это очевидно. Нет, не так! Ему досталось слабое и измождённое тело наркомана, и он этим не очень доволен. Вернуть тело не удалось — и это была вина Эльги. Пусть оно и восстанавливается при лечении достаточно быстро, но всё равно остаётся телом неодарённого, плохо проводящим силу. Потусторонняя магия хранителя в этом теле слаба, её хватает лишь на простые заговоры и мелкие воронки. Но останется ли эта магия и дальше такой слабой? Сейчас Эльга сильнее. Но надолго ли?

И ещё прозвучало: «Я впервые заключил договор на невыгодных для себя условиях». Выгодные — это когда для mutatio corporum сразу выбирается тело одарённого, такое, как, например, у неё: отлично приспособленное для использования дара, не требующее долгого времени ни на лечение, ни на овладение в нём силой. А тело наркомана — лишь некачественный материал, который случайно (а случайно ли?) занесло в круг. Спасло ли её то, что заступать в круг она категорически отказалась? Или это лишь временная отсрочка?

Если ей предназначалась роль глупой жертвы, умиротворённой льстивыми речами, то кто-то сильно ошибся. Под защитой завесы Эльга осторожно подкралась к двери спальни, приоткрыла её и заглянула в темноту уходящих вниз ступеней. Лестница скрипит, но это ведь её дом! Можно же сделать так, чтобы не скрипела! Босыми ногами Эльга осторожно нащупывала каждую ступеньку.

Гость не спал. Он стоял спиной к гостиной и смотрел в окно. Никакой магической защиты на нём не было. Он словно провоцировал её, подставляя под удар незащищённую спину.

— Я знаю, что ты за мной наблюдаешь, — не оборачиваясь, тихо заметил он.

Эльга замерла, вцепившись рукой в перила: неожиданного нападения не вышло. Впрочем, она и не собиралась нападать первой. Она гордо выпрямилась в полный рост.

— Как и ты за мной, — парировала она.

— Мне жаль, что я тебя пугаю до такой степени, что ты не можешь спать, — по-прежнему не оборачиваясь, произнёс он.

Гор говорил тихо, терпеливо — слишком мягко для сложившейся ситуации. Эльга не сдвинулась с места, и он продолжил:

— Я благодарен, что ты пустила меня в свой дом, лечила, разрешила остаться. Но теперь ты об этом жалеешь. Я знаю, что не сделал и не сделаю ничего, что могло бы тебе угрожать. Но понимаю, что всё незнакомое тебя тревожит и не вызывает доверия. Ты всегда настороже. Я этого не хотел, но и предотвратить не смог.

Его прямота обезоруживала. И требовала ответной честности. Эльга не сдержалась:

— Почему ты лечишь это тело, а просто не выберешь себе тело любого одарённого, чтобы овладеть силой полностью и сразу?

Гор, наконец, обернулся, и она увидела, как в темноте слегка светятся его глаза. Как у котов в луче фонарика.

— Почему я не захватываю чужое тело, хотя способен? — холодно уточнил он. — Ты ведь это хотела спросить?

Она промолчала.

— Потому что это — преступление! А я — не убийца и не вор! Я лечу это тело, потому что заключил договор, который выполняю. Я дал слово! У меня есть честь, и её я ценю дороже, чем самое лучшее тело.

Гор впервые вспылил в её доме. Волна сдерживаемого гнева долетела до Эльги. Но она не окатила её с головы до ног холодным отрезвляющим прибоем — лишь подобралась к ногам и тут же послушно отхлынула, повинуясь его воле. Но именно это почему-то Эльгу успокоило. По сравнению с церемонными речами вспышка возмущения была искреннее и по-человечески понятнее.

Если бы она застала гостя крепко спящим, то не позволила бы убедить себя, что ей самой приснилось это лёгкое прикосновение посторонней силы. Но Гор не пытался притвориться спящим. Наверное, ей следовало извиниться за излишнюю подозрительность, но Эльга терпеть не могла оправдываться. В отличие от предельно точных выражений гостя, у неё в голове метались лишь спутанные мысли, никак не складывающиеся в ясные высказывания.

Пока Эльга мучительно подбирала нужные слова, Гор её опередил:

— Невежливо среди ночи покидать дом, где тебе оказали гостеприимство. Я уйду утром. Даю тебе слово, что ты в безопасности. Если тебе так спокойнее, установи границу. Я её не переступлю. Если ты не можешь заснуть, я могу помочь.

— Применишь силу? — без всякой иронии уточнила она, имея в виду его магию.

Он покачал головой.

— Я применил силу без твоего разрешения только один раз. Но ты была в обмороке, и спрашивать было абсурдно. — Он кивнул в сторону кухни. — Я заварил чай с травами. На нём заклинание лёгкого сна, часов на пять. Он, наверное, уже остыл, так что — на четыре.

Эльга босиком спустилась по лестнице, включила на кухне свой любимый неяркий ночник. Заварочный чайник, аккуратно прикрытый сверху полотенцем, действительно был полон, от него распространялся по комнате лёгкий запах мяты и чабреца с корицей. По времени всё совпадало. Тогда она достала две чашки, разлила янтарный напиток поровну и водрузила на стол вазочку с шоколадными конфетами.

— Присоединяйся, — предложила она хранителю в качестве извинений, понимая, что всё-таки стоит объясниться. — Не принимай мою подозрительность целиком на свой счёт. Просто у меня, видимо, профессиональная деформация. Мне слишком часто приходится всё проверять: документы, сделки, людей. Не верить на слово. Искать подвох. Такая привычка, из которой вот так сразу исключение для тебя не сделаешь. Не могла заснуть, вот в голову и полезли разные дурацкие мысли. Я действительно не имела раньше дел с такими, как ты. Дара ясновидения у меня нет, но интуиция с обычными людьми никогда меня не подводила. А с тобой она почему-то не работает. Поэтому я толком не знаю, кто ты.

— Тогда почему не спрашиваешь? — он уселся напротив через стол и отхлебнул из чашки первым, давая ей понять, что напиток безопасен.

Эльга покачала головой.

— Я не люблю спрашивать, — призналась она. — Мне кажется, если ты человек, мои вопросы будут по-человечески бестактны. Ты не обязан мне за помощь откровенностью и имеешь право рассказать ровно столько, сколько хочешь. Но какой смысл задавать вопросы, если я не намерена верить ответам? Моя бабка всегда повторяла: «Не спрашивай — и не услышишь лжи».

Гор положил перед ней обе руки раскрытыми ладонями вверх: жест полного магического подчинения.

— Ты можешь использовать заклинание правды, — посоветовал он.

Эльга разглядывала его ладони с внимательностью хироманта.

— А на тебе сработает? — усомнилась она.

— Я не буду сопротивляться, — пообещал Гор.

Эльга покачала головой. Заклинание правды она тоже терпеть не могла. В молодости это умение ей казалось необычайно полезным. Ласковый жест — пальцем нарисовать на ладони собеседника руну правды, а затем задать вроде бы случайный вопрос — и жертва в разговоре не сможет утаить свои подлинные, глубинные мотивы. Лучшая проверка того, кто рядом: друзей, родственников, любимых.

Можно рисовать не на ладони, а, например, на спине: «Угадай, что я рисую?» Хватает на пару-тройку часов, пока не развеется. И в этот период всё просто: лишь создай ситуацию — и человек откроется тебе в истинном свете, зазвенит, как чистый горный хрусталь от лёгкого удара, или задребезжит, как треснувшая дешёвая глина, и рассыплется на некрасивые черепки.

Беда в том, что чаще у тебя в руках остаются именно черепки. Поэтому есть вещи, которые в людях лучше вообще не знать. Так спокойнее. Пусть ты пребываешь в иллюзиях, но хотя бы живёшь до поры до времени в окружении то ли хрусталя, то ли глины — в счастливом неведении.

Эльга давно приняла для себя за правило эту добровольную слепоту: за исключением рабочих задач, ничего не следует проверять заранее. Всё произойдёт когда-нибудь в своё время. Жизнь и без её заклинаний испытывает людей куда лучше, чем любая руна правды. Судьба создаёт такие ситуации, которые никогда не выдумать ведьме, какой бы изобретательной она ни была. Рано или поздно такая проверка неизбежна. И лучше уж поздно, чем рано.

А до этого времени лучше жить хоть в иллюзиях, но дружить, как можешь, и любить, как хочешь. И потом с готовностью расплачиваться за свои фантомы той же монетой: тебе было «хорошо» в своих заблуждениях — теперь потерпи за это, отдай своё «плохо», рассчитайся по долгам, освободись.

А иначе… Иначе будь изначально одна. Неизбежный выбор многих зрелых ведьм. В прошлом — избушка в лесу или пещера в горах, сейчас — домик в полузаброшенном посёлке, но главное — подальше от глиняных черепков. Потому что даже добровольный отказ от развеивания иллюзий помогает очень ненадолго. Вместо заклинания правды с возрастом, хочешь или нет, но приходит вещь куда более циничная и безжалостная — жизненный опыт. Неизбежный в своём применении.

Гор не убирал рук. Эльга отрицательно покачала головой и налила себе ещё чаю в опустевшую чашку.

— Не буду, — отказалась она. — Дело не в твоём сопротивлении.

— Я знаю, — он поднял глаза и посмотрел на неё в упор. — Я должен сознаться.

— В чём?

Эльгу этот взгляд нервировал, в ответ она непроизвольно щурилась.

— Я слегка телепат. Это не лучший мой навык, к тому же очень ограниченный по своей цели: он хорошо работает только в отношении одарённых. Неодарённые моему дару, видимо, не интересны. Ты же отточила интуицию на обычных людях и, вероятно, редко общалась с одарённым. И теперь сомневаешься.

Но тебе не кажется, что я действительно знаю о тебе больше, чем ты рассказала? Я понял, что ты любишь сирень, но этот запах расстроил тебя. Он связан с чем-то давним, хорошим и плохим, от чего ты не смогла заснуть. Я хотел порадовать тебя тем, что ты любишь, но посмотрел только верхний уровень и не посмел заглянуть глубже. Я стараюсь не углубляться, но я действительно это вижу. Прости, что я из лучших побуждений нарушил границу дозволенного. Чтобы что-то скрыть от меня, достаточно держать завесу, как сейчас.

Эльга фыркнула, отхлебнула чай и откинулась назад на спинку стула.

— Было бы что скрывать, — презрительно бросила она, стряхивая с пальцев разоблачённое им заклинание завесы. — Не думаю, что тебе при твоей длительной и наверняка насыщенной жизни это может показаться любопытным. Мало у кого из людей есть в голове что-то уникальное. Как правило, у всех одни и те же банальности.

— Если ты поставишь завесу, я не смогу видеть.

— А просто не смотреть ты не можешь?

— Как? — Гор недоумённо пожал плечами. — Я же сказал, что могу оказаться гораздо хуже кота. Кот дерёт мебель не потому, что хочет навредить, — ему просто нужно точить когти. Такова его природа. Дар — это наша природа. Разве ты можешь им не пользоваться? Добровольно ослепнуть или перестать ощущать запахи?

Он покачал головой и продолжил:

— Я не могу претендовать на право знать о тебе хоть что-то. Я могу молчать о том, что вижу. Но когда из тактичности выбираешь молчание, со временем оно становится похожим на ложь. Поэтому я признался. Дальше — выбор за тобой. Хочешь — держи завесу, не хочешь — не держи.

— Ладно, — отмахнулась Эльга. — Я не стеклянная ваза, от чужого внимания не разобьюсь.

Теперь под его пристальным взглядом она ощущала себя словно бактерия под микроскопом.