Узник табернакля

Повинуясь её приказу, пояс гибкой змеёй быстро пополз к ногам самоубийцы. Взмах руки — и змея обвилась вокруг ног сидящего. Эльга потянула пояс на себя; сидящий дёрнулся и принялся с упорством маньяка сдирать с себя путы.

Если бы он хотя бы не мешал! Эльга протащила его волоком пару метров. Она рассчитывала, что тянуть добычу вниз по пологому склону холма будет легче, но самоубийца оказался мало того что тяжёлый, так ещё и упрямый. Он цеплялся за пожухлые кочки травы и невысокие кустики, упирался и изворачивался. Силы Эльги быстро таяли, но сдаваться не хотелось. Разорвать заклинание сейчас означало пустить все усилия насмарку. Эльга чувствовала, что от злости на чужое сопротивление она из вынужденного спасителя рискует превратиться в добровольного палача, но бросить начатое уже не могла.

Ещё один метр дался ей вдвое тяжелее первых двух. Круг был довольно большой, и до границы оставалось ещё немало. Сплетённые в заклинании руки дрожали от напряжения. Несмотря на голод, к горлу подступила кислая, сводящая скулы тошнота.

— Хватит! — Хранитель резким жестом оборвал её связь с заклинанием, словно обрубил туго натянутый канат.

От неожиданности Эльга качнулась назад и неизящно плюхнулась на попу, а последние искры её колдовства жадно втянулись в воронку круга.

— С ума сошла? — Хранитель нависал над ней тёмной гневной тучей. — Хочешь, чтобы вместо одного трупа у меня оказалось два? Один внутри круга, другой — снаружи?

Эльга с ненавистью смотрела, как жертва ползёт обратно, сводя на нет весь её труд.

— Пальто в химчистку, — игнорируя негодование хранителя, констатировала она, не в силах подняться и радуясь возможности отдышаться. — Когда мы его оттуда вытащим, я его, кажется, уже сама убью.

Она ещё немного посидела на земле, понимая, что резко вставать, пожалуй, не стоит.

— Сил его вытащить у тебя, к сожалению, не хватит, — заметил хранитель. — Ты не практикующая ведьма.

— Других поблизости нет, — раздражённо отрезала Эльга, медленно поднимаясь. — Так что я немного отдышусь и попробую ещё раз.

— Нет, — возразил он. — Будь он в здравом уме, ты бы справилась. Но этот не в себе. Ты потратила много сил. Он может тебе навредить.

Эльга подошла к границе круга и осторожно потрогала воздух перед собой.

— Может, вызвать полицию сейчас? — предложила она. — Если ты снимешь границу.

— Я не сниму, — он отрицательно покачал головой.

Варианты спасения заканчивались. Оставался последний, но его Эльга категорично отвергла:

— Прости, хранитель, но обменять в круге его жизнь на свою я не готова. Какую бы плату ты ни предложил.

Наверное, она сказала что-то лишнее. Хранитель внезапно оказался прямо перед ней.

— Я не принял бы такую жертву, даже если бы плату предложила мне ты, — отчеканил он.

Эльга промолчала. Что ей ещё оставалось? Бесполезно сочувствовать? Бессмысленно торчать на вершине холма под пронизывающим ветром, в грязном пальто и облепленных размякшей глиной кроссовках? Место хранителя — в центре круга. Место живых, даже посвящённых — за его пределами. Всё перепуталось в эту злополучную ночь, и совершенно непонятно, как теперь направить древний ритуал по его прежнему, вековечному руслу.

Хранитель всё ещё стоял рядом. Странно, но в его тени ветер становился слабее.

— Я попробую ещё раз, — упрямо повторила Эльга.

— Нет, — хранитель, казалось, принял какое-то решение. — Помоги по-другому.

— Как?

— Прочти за него формулу mutatio corporum[7].

— Обмен тел? — с изумлением переспросила Эльга.

О таком ей доводилось только читать, но видеть, а тем более участвовать — никогда. Это была магия высшего порядка, вершимая исключительно при страховых гарантиях круга. Чтобы вступать в такие сделки с потусторонним миром, надо очень близко с ним сойтись, а это под силу немногим. Хотя иного пути попасть из одного мира в другой и вернуться, как правило, нет, на mutatio corporum надо ещё решиться. Слишком уж сильно нужно доверять тому, кто получит в полное распоряжение твоё собственное тело на определённый или даже неопределённый срок.

Хранитель кивнул.

— Ты принадлежишь его миру и можешь быть представителем недееспособного в круге. Я отдам ему своё тело и заберу его. Я заключу договор на условиях возврата по первому требованию. Только так я смогу сегодня вывести его из круга.

Эльга кивнула.

— Ты наверняка не знаешь наизусть текст договора на латыни, — произнёс хранитель и приказал: — Повторяй за мной слово в слово!

Вот это было легче сказать, чем выполнить: текст договора он прочёл, словно поэму, — на красивом, благозвучном, но совершенно непонятном языке. Эльга с трудом различала какие-то знакомые лексемы вроде «promisit»[8] или «ad tempore»[9]. Точно повторить без осознания смысла оказалось очень нелегко: мешали усталость, холод и ветер, и только надежда, что скоро это закончится, слегка придавала сил. Если Эльга ошибалась или сбивалась, хранитель начинал фразу заново, заставляя повторять сначала. Эта дотошность окончательно вымотала Эльгу, так что, когда она произнесла, наконец, последнее «promisit», ей впору уже было самой добровольно умереть на вершине холма.

Сам обмен она даже не успела толком проследить. Тень хранителя вдруг безвольно качнулась, круг втянул её в свою воронку, закрутил и унёс куда-то в сторону. Зато тёмная фигура в центре круга поднялась и решительно направилась, наконец, в сторону Эльги.

Только сейчас она смогла разглядеть того, кто обеспечил ей сегодня такой насыщенный вечер. Высокий худощавый парень в длинной чёрной шинели и грубых берцах, лет двадцати пяти или чуть старше, с растрёпанными, отросшими тёмными патлами, с измождённым, с заострёнными чертами лицом, на котором живописные круги под глазами свидетельствовали как минимум о недельной бессоннице.

— Страдалец! — с ненавистью произнесла Эльга, начисто забыв про mutatio corporum. — И чего тебе не жилось на этом свете?

Парень остановился перед ней, тоже внимательно её разглядывая. У него был странный взгляд, очень не вязавшийся с его осунувшимся нервным лицом: спокойный, прямой и твёрдый, как кол, который, казалось, упёрся Эльге прямо в переносицу.

— Ах да! — под этим взглядом Эльга пришла в себя, осознав, что перед ней сейчас глава круга и огромное желание врезать по физиономии неудавшегося самоубийцы в качестве моральной компенсации останется нереализованным. — Не принимай на свой счёт, хранитель.

Тот церемонно приложил правую ладонь ребром к груди страдальца на уровне сердца и слегка склонил голову — жест признания себя должником.

— Я благодарю тебя от имени круга. Твоя помощь очень ценна. Ты можешь требовать вознаграждения.

Эльга измученно смотрела на него снизу вверх. Интересно, они там у себя в бессмертном мире все такие? Смесь чопорной церемонности с высокомерием? По его мнению, она сейчас должна оценить свои старания и назвать соответствующую цену? Она оказалась полезной — какое счастье! Давайте подарим ей шитый золотом плащ, коня и полцарства в придачу. Ну или что там принято просить у высших сил? Чем у них принято откупаться?

— Себе оставь! — усмехнувшись, бросила она. — Ты сказал: нужна помощь. Ты её получил. Я ухожу.

Она поплотнее запахнулась в пальто. Завтра, а может, даже и сегодня, простуда ей уже обеспечена.

— Разве моя благодарность оскорбительна? — хранитель неожиданно заступил ей дорогу.

Эльга равнодушно сделала шаг в сторону, обходя его, как случайную преграду.

— Оплаченная помощь — это не помощь, а услуга, — бросила она себе за спину. — В следующий раз, хранитель, когда будешь намерен кого-то купить, выражайся яснее.

И снова наткнулась на него, как на препятствие.

— Я не пытался тебя купить! — его взгляд, как шлагбаум, мешал ей пройти.

— Да? — Эльга снова вильнула в сторону и ускорила шаги. — А прозвучало именно так. «Назови свою цену», «можешь требовать вознаграждения», — зло напомнила она.

— Но я в долгу перед тобой, — возразил хранитель. — Я лишь признал свой долг и выразил готовность его погасить! — Он зачем-то шёл рядом, стараясь не отставать, и продолжал спорить.

— Если бы я хотела дать тебе в долг или оказать платную услугу, я назвала бы цену заранее! — Она ещё прибавила шагу, раздражаясь, что не может оторваться от своего спутника. — В любом случае у тебя нет ничего, что я могла бы для себя попросить.

И тут скорость и темнота, наконец, сошлись воедино — Эльга оступилась.

— Не туда, — тихо произнёс хранитель, крепко за плечи удерживая её от падения в осеннюю грязь.

— Что? — переспросила она, не в силах отвлечься от темы их спора.

— Ты идёшь не туда, — также тихо объяснил он и протянул ей руку для опоры. — Я провожу.

Пробираться обратно через вспаханное поле, опираясь хоть на что-то, было всё же сподручнее, чем одной. В процессе совместного преодоления трудностей ссора угасла.

К мосту, где два часа назад Эльге преградила путь тень хранителя, они добрались, изрядно испачкавшись, но не проронив ни слова. Пакеты с продуктами по-прежнему лежали у столба.

— Спасибо, что проводил, — Эльга не намерена была задерживать своего кавалера сверх необходимого.

Но тот не собирался уходить. Он решительно снял чёрную шинель и бросил её на бетонный блок, перегораживающий машинам съезд под мост, где ещё не замёрзла мелкая речушка.

— Садись.

— Зачем?

Он взглядом указал на её ноги:

— Разувайся. Идти к дому с такой грязью на подошвах будет тяжело.

Эльга покорно села. Сил возражать больше не осталось. Хранитель нагнулся, спокойно, уверенно и ловко снял с неё кроссовки, будто всю жизнь только и делал, что разувал дам. Это было слегка забавно.

— Пережившим галантный век — вторая жизнь в подарок, — вяло съязвила Эльга. — С такими манерами ты в этом мире был бы популярен.

— Я был, — как всегда кратко подтвердил хранитель и бесшумно шагнул куда-то в журчащую темноту под мостом.

Вернулся он минут через пять с относительно чистыми кроссовками и в отмытых от грязи берцах. Также невозмутимо присел к ногам Эльги, надел на неё обувь, завязал шнурки, поднялся и снова подставил ей для опоры свою руку.

— Идём.

— Я сама дойду, — возразила Эльга.

— Пакеты тяжёлые, — терпеливо пояснил хранитель и примирительно добавил: — Прошу, прими от меня хотя бы эту мелкую помощь.

— Хорошо, — смирилась Эльга.

В конце концов, с чего она так вспылила там, на холме? Теперь от вспышки остались только головная боль, раздражение и недовольство собой. Дойти бы скорее, остаться одной, лечь, наконец, закрыть глаза… И забыть этот вечер, и весь этот день. И половину жизни заодно. Провалиться в долгий сон без сновидений.

Оставшийся путь они прошли молча. У ворот Эльга нашарила в кармане ключи от калитки. На дорожке к дому, уже припорошённой снегом, вилась цепочка свежих кошачьих следов: брошенные уехавшими в город хозяевами питомцы искали пропитание у оставшихся на зиму редких жителей посёлка. Хранитель поставил пакеты на крыльцо и отступил на шаг в сторону.

Эльга, тяжело опираясь на перила, поднялась по ступеням и обернулась.

— Мы в расчёте, — небрежно бросила она стоящему внизу хранителю.

Он шумно выдохнул и покачал опущенной головой. Потом вдруг резко вскинул глаза на Эльгу.

— Прими мои извинения, — с каменным лицом, медленно и церемонно произнёс он. — Мне жаль, что я выбрал неверный способ для проявления своей благодарности. Ты вправе осудить меня за форму выражения признательности. Но прими её по сути, в подлинном размере. Не бросай мне в лицо пренебрежительно мелкий счёт, как сдачу или чаевые. Я ничем не заслужил такого оскорбления.

Хранитель поклонился, резко развернулся и зашагал прочь. Калитка с автоматическим замком, лязгнув, защёлкнулась за его спиной. Только следы тяжёлых ботинок перекрыли мелкую цепочку кошачьих лапок на свежем, чистом снегу.

Эльга словно в забытьи всё ещё шарила в карманах, пытаясь нащупать ключи от дома, но те никак не желали находиться. Пальцы дрожали и путались, она нервно выдернула руку из кармана и в последнем усилии вцепилась в покрытые ледяной корочкой перила. Вот не мог же просто уйти! Брошенный в лицо упрёк был справедлив, как высший суд, и резок, как удар хлыста. Последняя капля пробила твердокаменную защиту. Мир зашатался и стал неумолимо опрокидываться куда-то в пропасть. Уже не в силах его удержать, Эльга хватала ртом холодный воздух, но рыдания всё равно выжигали изнутри путь наверх, как лава в жерле вулкана, плавили стыдом раскаянья остатки самообладания.

На крыльце пустого дома обессиленная ведьма с отвратительным характером медленно оседала в спасительный, глубокий, как смерть, обморок.

Глава 2. Издержки плохого характера

Осталось мне лишь сокрушаться — и, быть может, уже в одиночестве, ибо свидетели тех событий давно покинули сей бренный мир, — оплакивать невозвратную утрату, коей я оказался не в силах воспрепятствовать и что тяжким бременем вот уж тридцать с лишним лет лежит на совести моей. И хотя я тешу себя мыслью, что не было и тени злого умысла в поступках моих, но одна лишь ошибка в обстоятельствах суровых. Одна ошибка, которою моральный долг не позволяет мне счесть малой, что привела к трагическим последствиям и прервала в самом расцвете жизнь поистине достойного отпрыска знатного рода, чья доля могла бы стать счастливою. Утешает ли меня то, что юный Лоренцо Строцци стал последней жертвой злодея в череде тех несчастных, чьи судьбы, жизни и смерти прошли перед моими глазами? Отнюдь! Но я спокоен чувством исполненного долга и, пребывая в глубоком умиротворении, свидетельствую, что приложил все усилия, чтобы злодей и душегуб понёс, наконец, заслуженную кару и был ввергнут в вечное заточение.

«Тайные записки декана собора Святой Барбары округа Литультоф»

Хранитель успел отойти от калитки уже шагов на тридцать, когда взрывная волна от случившегося долетела до него и ударила в спину. Новое чужое тело подчинилось приказу мгновенно, будто всегда принадлежало только ему. Он преодолел обратное расстояние за пару секунд, на бегу сообразив, что захлопнувшуюся на замок калитку ему не преодолеть, и с разбега перемахнул через высокий забор.

Уже потерявшую сознание Эльгу хранитель подхватил в последний момент. Ключи от дома валялись рядом с рассыпавшимися продуктами. Он распахнул дверь, внёс её в дом и, после секундного промедления, уложил в огромное кресло в гостиной. Потом быстро огляделся, в одно мгновение оценив имеющиеся возможности, принял решение: аккуратно, но решительно освободил безвольную, словно тряпичную куклу, Эльгу от пальто и мокрых кроссовок, сдёрнул с дивана плед и укутал её.

В гостиной был камин, но его, очевидно, не разжигали очень давно. В глубине двора хранитель заметил поленницу. Дрова оказались старыми, сухими. Топор предусмотрительно висел на гвоздике рядом, но был покрыт толстым слоем ржавчины. Ловко и быстро хранитель расколол несколько поленьев, вернулся в дом и сложил их в очаге в пирамиду, проверил заслонки. Решительно распахнул ящики хозяйской кухни в поисках источника огня. Нашёл спички, зажигалку, несколько свечей, выгреб из аптечных коробочек мелкие пакетики разных трав.

Он готовил ритуал сосредоточенно и умело.

Дрова в очаге, слегка подымив, начали разгораться. Хранитель придвинул Эльгу поближе к камину и принялся зажигать найденные свечи, геометрически точно расставляя их по углам силового пентакля, в центре которого теперь располагалось кресло.

Только после этого он смог, наконец, спокойно рассмотреть хозяйку дома. Немолодая, когда-то красивая женщина с тонким, нервным лицом. Вьющиеся тёмные волосы с серебряными нитями первой седины, безжалостно обрезанные так, что не доставали даже до плеч. Странная причёска для ведьмы. Одарённые, как правило, с детства приучены волосы беречь. Да и вся она какая-то странная.

Обычно ведьмы стараются выглядеть моложе своих лет, благо для этого есть все возможности. Даже слабая ведьма вполне способна обеспечить себе если не вечное буйство весны, то, как минимум, долгое цветение зрелого лета. Там, на мосту, он выбрал эту ведьму потому, что почувствовал в ней сильный дар, но по внешнему виду о её одарённости ни за что не догадаешься. На вид ей было лет сорок, хотя, возможно, она была значительно старше, и этим как раз и объяснялось её пренебрежительное высокомерие к хранителю, случайно попавшему в молодое тело.

Но никакой возраст не мог объяснить ту крайнюю степень магического истощения, от которого потомственная ведьма, обладающая сильным даром, рухнула без сознания на крыльце собственного дома. Тем более нынешней ночью, когда достаточно было лишь руку протянуть, чтобы уловить силу, несущуюся мимо в воронку круга на холме. Для ведьмы это странное решение: всё равно как добровольный отказ умирающего от глотка воды в пустыне.

Хранитель же собирался использовать эту силу. Другого способа сейчас всё равно не было. Его новое, случайно доставшееся тело — тело неодарённого — быстро и в полной мере освоить магический дар хранителя было пока неспособно. Одно дело — махнуть в нём через забор усилием мышц, и совершенно другое — совершить ритуал силой воли, которой новая оболочка подчиняется ещё неохотно.

Сила, подобно воде, должна послушно струиться по позвоночнику, свободно течь по рукам, скапливаться на кончиках пальцев и, срываясь с них, легко сплетаться в паутину мелких заклинаний, закручиваться в клубочки заговоров, пеленой расплескиваться от ладоней, но всегда подчиняться слову, мысли, приказу. А тело неудавшегося самоубийцы, перешедшее в его владение, скорее напоминало бутылку, заткнутую плохой пробкой, через которую что-то если и просачивалось, то по капле, слишком скудно и медленно, чтобы быстро помочь обессиленной ведьме. Но придётся обходиться тем, что есть.

Пакетики с сухими травами были сплошь покупными, а травы — неместными. Эта ведьма упорно пренебрегала всем, чем только могла пренебречь! Травы, собранные собственноручно, а ещё лучше — выращенные своими руками, — это крепкая связь одарённого с землёй, с её энергией, самой сильной из всех. Лучшее средство для быстрого восстановления сил. А неизвестной природы труха в пакетиках — вещь для ведьмы бесполезная, если не сказать вредная.

Что там растёт у неё на участке? Он вышел в темноту сада и вернулся с пожухлыми, скукоженными от раннего заморозка листьями смородины, яблони, груши. На старых, запущенных смородиновых кустах до сих пор кое-где висели засохшие ягоды. Хозяйка сада к сельскому хозяйству, очевидно, не тяготела. Какой же у неё дар, что даже птицы облетают её дом стороной и не желают клевать её ягоды?

Зато в центре сада хранитель почуял воду. Чистую, колодезную воду из глубины древних пластов — голубую кровь подземного мира. Колодцем тоже не пользовались очень давно, но цепь и ведро оказались на месте, а ворот — в рабочем состоянии. Хранитель набрал воды и пошёл с ней в дом.

Камин в гостиной, вероятно, выполнял декоративную функцию — для отопления небольшого, но всё же двухэтажного дома он был определённо маловат. Спасибо, что не дымил и жар вблизи всё же давал. Хранитель осторожно, двумя пальцами потрогал кончик носа ведьмы. Тёплый. Значит, согрелась.

Медный кофейник, до сих пор служивший украшением интерьера, пришлось поставить прямо на угли — никаких крюков или решётки над очагом не было и в помине. Промытые листья и сухие ягоды хранитель залил чистой колодезной водой. Его пальцы медленно и осторожно плели над кофейником заклинание возрождения. И вода, и листья растений, выросших рядом с домом, откликались на магию легко и послушно.

Свечи в блюдцах по углам пентакля уже почти прогорели, когда Эльга, согревшись, вынырнула из своего забытья. Сквозь опущенные веки гостиная в сумеречном свете казалась непривычно уютной, на её стенах и потолке колыхались и плясали причудливые тени. В доме вкусно пахло древесным дымом. Эльге казалось, что тёплый ветер обдувает её со всех сторон, колышет ею, как тонким листом бумаги, и только тяжёлый плед надёжно придавливает её к мягкому креслу, не давая взлететь, как невесомой пушинке.

Она рассчитывала очнуться в тишине, но по дому, как ни странно, разносилось довольно много звуков: что-то слева от неё потрескивало и булькало, на кухне — позвякивало и шкворчало, а главное — по скрипучему, чувствительному в каждой досочке старому паркету кто-то ходил.

«Если меня грабят, — вяло думала Эльга, лёжа с закрытыми глазами, — то лучше, наверное, остаться в обмороке. Пусть берут, что хотят, и убираются к чёрту. Но если, судя по дыму, ещё и поджигают, то лучше, должно быть, всё-таки очнуться». Она принюхалась. К горьковатому запаху горящей древесины явственно примешивался неожиданный аромат. Лёгкое благоухание смородинового компота смешивалось с густым, сочным духом жареного мяса. Как у всякой истинной ведьмы, нос Эльги был чуток к любым оттенкам вдыхаемого воздуха. Если грабители решили, что она умерла, и собрались тут поселиться и поужинать, то ей придётся их разочаровать.

— Я знаю, что ты проснулась, — донёсся до неё из кухни уже знакомый голос. — Пожалуйста, не вставай ещё минут пятнадцать. Пожалей мои усилия, дай пентаклю завершить свою работу.

Предложение не вставать показалось Эльге очень соблазнительным. Она легко согласилась бы полежать так ещё пару-тройку суток — до понедельника, как минимум. Эльга осторожно перевернулась на бок, слегка удивилась огню в камине и, свернувшись в кресле клубочком, решила заснуть. Дом не горит, мир не рушится, а всё остальное может подождать.

Но провалиться в сон никак не удавалось. Теперь Эльга чутко прислушивалась к доносившимся звукам, вдыхала такие необычные для её жилища запахи. Так пахло в этом доме очень давно, когда ещё были живы родители. Этот дом не был домом её детства. Она была городским ребёнком, выросшим в тесноте квартир и кварталов мегаполиса. Родителей потянуло к земле лишь на пенсии. Они с удовольствием оставили юной студентке городские удобства, а сами перебрались подальше за город. Студентка приезжала из душной столицы на выходные — откармливаться и отсыпаться, есть пироги и пить компоты, спать до полудня. Весной привозила матери семена, осенью отбивалась от урожая. Запахи будили старые воспоминания и, как ни странно, успокаивали…

Внезапно Эльга почувствовала, как её осторожно приподнимают, приводя в сидячее положение. Она смотрела на парня, придерживавшего её за плечи, не в силах ни удивляться, ни сопротивляться. Даже сфокусировать взгляд было пока сложновато: мир слегка качался и уплывал в сторону, а новоявленный целитель, к тому же, постоянно двигался.

Хранитель подложил ей за спину подушку, чтобы она могла опереться, потом умело извлёк из очага почерневший кофейник, налил из него в чашку мутного кипящего отвара, в котором плавали тёмные бусинки мелких ягод и обрывки листьев, и сунул Эльге под нос.

— Не обожгись, но пей горячим, — скомандовал он.

— Это обязательно? — сморщив нос, уточнила Эльга.

— Заставить не могу, — ответил он. — Но я старался.

Вместе с паром от чашки поднималась лёгкая волна чужой магии. Отказываться было невежливо. Эльга и так нагрубила хранителю сверх всякой меры, и лишь обморок избавил её от необходимости извиняться за неумение достойно принимать человеческую благодарность. И за неспособность терпеливо, по просьбе, оказывать помощь, если уж решилась-таки помогать. Не злиться, не комментировать неудачи, не упрекать. Хранитель же позаботился о ней безо всяких просьб, просто потому, что не смог, видимо, оставить обессиленную, злую грубиянку, обладающую даром, а значит, «свою», в обмороке на пороге дома.

Варево, как и её запоздалое раскаяние, было горьким, ягоды не могли его подсластить. Но от первого же глотка в груди стало тепло, будто от крепкого алкоголя, и мир, наконец, перестал качаться.

Хранитель внимательно наблюдал за Эльгой. Она благодарно кивнула и отхлебнула из кружки второй раз.

— Как можно было довести себя до такого состояния? — укоризненно, но корректно спросил он. — Ты же ведьма!

Таким тоном ей в детстве говорили: «Ты же девочка!» Впрочем, в детстве на такие упрёки она тоже не реагировала.

Но затем сам и оправдал её:

— Наверняка есть весомые причины, по которым у тебя на доме нет даже лёгкой силовой воронки. Если тебе что-то угрожает, и ты так скрываешься, не проявляя и не используя силу, скажи об этом. Круг обеспечит твою защиту и безопасность.