Временная невеста

— От твоей истории брехнёй так и несёт, — выплёвываю я. — Ни в жизнь не поверю, что ты не посмотрел на фотографию девушки, на которой тебе предложили жениться.

— Представь себе, не посмотрел, — с убийственным спокойствием заявляет Глеб. — Знаешь почему? Было неинтересно. Жениться я не собирался. Идею твоего отца воспринял как полный бред. Свадьба, конечно, приносила определённую пользу, но не настолько весомую, чтобы я связал себя браком чёрт знает с кем.

— А сейчас ты тоже считаешь свадьбу бредом? — интересуюсь я.

Лицо Нечаева после моего вопроса стало таким, будто у него начался острый приступ изжоги.

— Это сложный вопрос, — тянет он, пытаясь уйти от ответа.

— С чего вдруг?! — фыркаю я. — Просто скажи «да» или «нет».

— Конечно, это бред, — нехотя признаётся он и настороженно поглядывает на меня, видимо, проверяет, обиделась или нет.

Знал бы он, как у меня на душе отлегло! Если свадебный финт Шестакова изначально провальный, значит, я участвую в афере без серьёзных последствий. Какое-никакое, а успокоение совести. Да и, чего греха таить, я совсем не хочу, чтобы он на ком-то женился.

— Ясно, — принимаю ответ и на радостях тоже беру кусок пиццы. — Тогда возвращаюсь к своему первому вопросу, чего припёрся? Форму ещё чью-то свистнул. Она на тебе, бедная, аж трещит. Вангую, порванную вернёшь.

— А ты не особо расстроилась, — замечает Нечаев, и я готова поклясться, в его голосе послышалось нечто похожее на обиду.

— А с чего мне расстраиваться? — беззаботно хмыкаю я, жмурясь от удовольствия — пицца и правда горячая, только из печи, невероятно вкусная. — Ты откажешься, и папаня, раз уж такая канитель началась, быстро найдёт мне другого жениха. Посговорчивей.

Нечаев резко вскидывает на меня взгляд и, кажется, делает слишком глубокий вдох, потому что одна из пуговиц на его форме с глухим стуком отскакивает от груди и падает на пол.

— Значит, другого жениха подождёшь? — зло цедит он, поднимает пуговицу и с трудом пропихивает её в плотно прижатый к бёдрам карман.

— А что мне остаётся? Ты же не хочешь на мне жениться, — смеюсь и подмигиваю ему, давая понять, что всего лишь шутила.

— Я не говорил, что не хочу на тебе жениться, — уточняет он, поднимаясь с кровати. Мне из-за разницы в росте приходится задирать подбородок, чтобы по-прежнему смотреть ему в глаза. — Я сказал, что считаю бредом заключать брак только ради контракта. Это разные вещи. Одевайся и потеплее, прогуляемся до одного секретного места.

— Как ты ещё не добавил «и побыстрее»? — возмутилась я. Хотя бы ради приличия мог озвучить предложение в виде вопроса.

— И побыстрее, — тянет он, берёт меня за плечи, разворачивает к шкафу и слегка подталкивает. — Если погода испортится, идти уже смысла не будет.

Достаю вещи и вижу в отражении зеркала, как Глеб расстёгивает оставшиеся целые пуговицы на рубашке, обнажая мощную грудь и подтянутый живот. Живописное зрелище. Вживую такого красивого мужского тела ещё ни разу не видела.

Чем дальше, тем интереснее. Вернее, волнительнее. Застыв с вешалками в руках, слежу за тем, как он расстёгивает ширинку и, взявшись за пояс, стягивает брюки вниз. Глотаю слюну. Обычно я залипаю только на плечах, руках, торсе — в общем, на том, что сверху. Но тут такая шикарная нижняя часть, что так и тянет облизнуться.

Нечаев наклоняется, открывает ящик тележки, достаёт одежду, включая верхнюю, и игриво говорит:

— Мне тоже можно будет полюбоваться, как ты переодеваешься?

— А-а?! — вздрагиваю я, ведь была в полной уверенности, что он не замечает, как на него пялюсь. — Ещё чего. И не льсти себе, — бросаю, гордо шагая мимо него в сторону ванной. — Я не любовалась, а контролировала, чтобы ты и трусы с себя не снял.

— Да-да, — посмеивается Глеб мне вслед. — Так, тщательно контролировала, что аж забывала дышать.

Секретное место, оказалось куда дальше, чем бы хотелось. Мы топали до него добрых двадцать минут и всё в гору. По дороге из нас двоих если и говорил, то исключительно Глеб, я же только пыхтела как паровоз, у меня не хватало дыхалки, чтобы так долго, да ещё и по снегу вскарабкиваться вверх. Если бы Нечаев не буксировал меня за руку, сама бы ни в жизнь не дошла.

Зато у меня было время подумать над его словами, что он не знал, кто я, когда предлагал вместе поужинать. Верю ли я ему? А чёрт его знает. Хочу, конечно, но боюсь принять желаемое за действительное. Да и, по большому счёту, врёт он или нет — не так важно. Наше знакомство с Глебом не закончится счастливым финалом. Он с самого начала был исключён. В лучшем случае он откажется от брака, и мы больше никогда не увидимся. Но есть и более печальный вариант, Шестаков всё-таки уговорит его на свадьбу, и моё место займёт настоящая Елена.

— Пришли, — объявляет Глеб и, сильнее потянув за руку, помогает мне забраться на высокий холм перед пологой площадкой.

— Наконец-то, — запыхаясь, радуюсь я, поднимаю поникшую от усталости голову и вижу нечто невероятное

Мы на утёсе, под ногами раскинулись верхушки заснеженных гор, подножие которых тонет во мраке, а над головой бесконечное и невероятно яркое звёздное небо.

— Потрясающе, — с восторгом выдыхаю я и невольно поднимаю руки к небу. — Как много звёзд, и они так близко, кажется, будто сейчас до них дотянусь, — вытягивая правую руку ещё выше, встаю на цыпочки. — Совсем чуть-чуть не хватает

— Тебя приподнять? — смеётся Глеб и обнимает меня со спины. — Был уверен, что тебе здесь понравится. Это моё любимое место. Если приезжаю, всегда сюда прихожу. Сегодня впервые не один.

— Но-но! — строго протестую я, когда Глеб ещё теснее прижимает меня к себе и нежно целует в щёку, а сама прикрываю глаза и млею.

Нечаев не впечатляется моим строгим тоном. Он мягко разворачивает меня лицом к себе, на мгновение задерживается взглядом на моих губах, а затем смотрит в глаза так пристально, что у меня перехватывает дыхание. Глеб наклоняется ближе, и вот уже его губы касаются моих, сначала осторожно, неторопливо, едва ощутимо.

Постепенно поцелуй становится глубже, сдержанность исчезает, уступая место страстному, безудержному порыву. Сначала я ещё пытаюсь сохранить остатки разума, но в какой-то момент посылаю весь мир куда подальше — впервые меня настолько сильно тянет к мужчине, и мне с ним так хорошо. Обвиваю его шею руками, прижимаюсь ближе и отвечаю на поцелуй так пылко, как никогда прежде.

— Лена, — шепчет Нечаев, и чужое имя действует на меня так, как если мне треснули со всей силы кувалдой по голове.

Я совсем рехнулась?! Мне и так придётся жить с грузом вины за обман до конца дней, осталось только добавить к этому разбитое сердце. Нельзя влюбляться в Глеба, ведь я могу пронести эту любовь через всю жизнь и никогда, ни с кем другим не стать счастливой.

— Нам пора возвращаться, — отстраняясь, говорю я и мысленно обещаю себе, это был наш первый и последний поцелуй.

Глава 8

Дать себе обещание я дала, а вот с выполнением возникли проблемы.

Перед каждой встречей с Глебом я занималась самовнушением, долго и упорно твердила себе: на этот раз я должна, просто обязана соблюдать дистанцию — и физическую, и эмоциональную. Но стоило мне его увидеть, как все установки с оглушительным свистом вылетали из головы. Рядом с ним я не принадлежала самой себе. Я растворялась в нём без остатка, тянулась всем телом, сердцем, душой Потому что, увы и ах — я влюбилась.

Единственное, за что могу себя похвалить: дальше поцелуев и объятий у нас не зашло. За этим, вопреки чувствам, я строго следила. Хорошо помогали «подзатыльники» — те, что Глеб, сам того не зная, отвешивал мне, когда называл Еленой. А ещё делала всё, чтобы мы никогда не оставались с ним наедине за закрытыми дверями. Потому что иначе иначе я бы с ним выспалась.

Шестаков был более чем доволен тем, как я справлялась с задачей. Иной раз ходил вприпрыжку посвистывая. И даже когда я честно сказала ему, что Нечаев не намерен жениться ради контракта, я его об этом спрашивала, так что знаю точно, он ничуть не растерял энтузиазма. И объяснил почему:

— Как миленький женится. Он втрескался и втрескался так, что хрен отдерёшь. Особенно когда я поставлю ему условие — любые встречи с моей Ленкой только после того, как назовёт дату свадьбы.

Чем ближе день, когда наши дороги с Нечаевым разойдутся резко и навсегда, тем тягостнее у меня на душе. Она буквально рвётся на части, стоит лишь подумать о расставании. Даже представить не могу, в какое унылое, раздавленное, опустошённое существо превращусь, когда это случится.

Сегодня, как, впрочем, и вчера, и позавчера, мы с Глебом провели весь день вместе. Вместе завтракали, гуляли, купались в бассейне. А сейчас мы вышли из кинозала, Глеб его полностью арендовал для нас двоих. Сюжет фильма не расскажу даже под самыми изощрёнными пытками, знаю лишь название. Как только замелькали первые кадры фильма, мы обнялись и начали целоваться, а оторвались друг от друга, когда на экране уже шли заключительные титры и в зале включили свет.

Сейчас у нас в планах поужинать, а после, перед сном, прогуляться на ту самую смотровую площадку — полюбоваться звёздами. В другой день уже не получится: согласно прогнозу, завтра погода испортится.

Мы уже почти дошли до ресторана, когда Глебу позвонили. После короткого, но, судя по напряжённому лицу, непростого разговора он спросил:

— Лена, мне придётся подняться в номер. На почту прислали бумаги, их позарез нужно просмотреть прямо сейчас. Это займёт минут двадцать, может, полчаса. Как тебе удобнее: подождать в ресторане или поднимешься со мной?

Разум кричал дурным голосом: «Жди в ресторане! Не смей с ним подниматься! В номере есть две самые опасные вещи — кровать и закрытая дверь». Сердце же ныло: «У вас осталось всего два дня. Вычти из этого сон, душ и прочие ежедневные ритуалы — останутся жалкие часы. Пойдём с Глебом, продлим счастье аж на целых тридцать минут».

— Я с тобой, — взяла его под руку, хоть и понимала, что сильно рискую, но сократить наше время, которого и так осталось катастрофически мало, просто не смогла.

В номере Нечаев сразу сел за письменный стол и открыл крышку ноутбука. Я же тщательно обследовала пространство. А Шестаков, оказывается, жмот. Наши с ним номера безусловно отличные, но им далеко до номера Глеба. У него не одна комната, а целых три. Плюс балкон — не такой, как у меня шириной в полтора метра, а настоящая терраса с потрясающим видом на горы. У меня же из окна видно только другой корпус отеля.

Ещё у Глеба в номере гораздо чище. Но тут, конечно, его заслуга: он убирает вещи по местам, а не бросает их, как я, где попало. На моём комоде навалена целая гора: зарядка, фен, косметика. А у Глеба ничего нет, кроме одного-единственного клочка бумаги.

Я бы прошла мимо, листок как листок, небольшой, квадратный, для заметок, на котором было что-то написано круглым и корявым почти детским почерком, но взгляд зацепился за цифры: 402 и 403. Числа как у наших с Шестаковым номеров. Заинтересовалась, подняла листок и прочитала «402 — Шестакова Елена Игоревна. 403 — Шестаков Игорь Сергеевич».

— Это что за листок? — спросила я у Нечаева, помахав бумажкой.

Глеб поднял голову, прищурился, потом на его лице появилось узнавание, и он с улыбкой пояснил:

— Это, видимо, Артём оставил. Помнишь, я говорил? Когда ты нас чуть в травмпункт не отправила, я попросил парня узнать, кто ты и в каком номере живёшь.

Я буквально физически ощутила, как во мне поселилась смертельная тоска и изнутри начала отравлять. Всё это время Глеб говорил правду. Он не притворяется ни сейчас, ни тогда. Каждое его слово, каждое признание, каждый поцелуй были искренними, настоящими

Лучше бы мне никогда не находить этот листок. Пусть бы я и дальше сомневалась в искренности Глеба, расставаться было бы легче. Как теперь жить, зная, что не только я люблю его — но и он меня?

Даже не поняла, как очутилась возле письменного стола, рядом с Глебом. Меня привела к нему непреодолимая потребность немедленно оказаться в его объятиях, почувствовать его тепло, ощутить вкус его губ. Он изучал документы, но я всё равно забралась к нему на колени и крепко поцеловала.

— Неожиданно, — шепчет Глеб.

Он не просто так удивился. Раньше я никогда не делала сама первый шаг, не целовала его, не прижималась, не обнимала, вся наша нежность и ласки случались исключительно по его инициативе.

— Но приятно? — спрашиваю я, когда отрываюсь от его губ, чтобы вдохнуть.

— Не то слово.

Провожу ладонями по его плечам, по спине, ощущаю под пальцами силу и тепло его тела, вдыхаю запах В этот момент внутри меня всё кричит: «Да плевать! Плевать на собственные запреты!»

Я его люблю. Впереди неизбежное расставание. И не на время — а на вечность. Всё, что у меня от Глеба останется — это воспоминания.

И я хочу сохранить их как можно больше, включая нашу первую и единственную совместную ночь.

Приняв решение, тут же начинаю воплощать его в жизнь. Уже не просто обнимаю, целую, ласкаю, я провоцирую Глеба на большее — откровенно, без стыда, без оглядки. Он это чувствует, распаляется за секунды, но вдруг немного отстраняется от меня и, тяжело дыша, спрашивает:

— Ты уверена? — его голос звучит хрипло и низко.

— Как никогда, — отвечаю я, без сомнений стягиваю через голову рубашку и отбрасываю её в угол.

Нечаев смотрит на меня потемневшим взглядом, а я опять впиваюсь в его губы нетерпеливо и жадно. Мои ладони скользят по его затылку, зарываются в волосы, его руки сжимаются на моей талии, притягивают ближе. Он отвечает мне тем же голодом, той же жаждой, что кипит внутри меня. Мы наслаждаемся друг другом так, словно оба знаем, этот момент больше не повториться. И от него нужно взять всё, выжать до последней капли.

Глеб поднимается вместе со мной и, не разрывая поцелуй, несёт до кровати, аккуратно опускает на матрас, наваливается сверху и, глядя в глаза, шепчет:

— Я тебя люблю.

Его признание ударяет под дых. В груди одновременно нестерпимая боль и блаженство. Я улыбаюсь ему сквозь слёзы. Его слова — это абсолютное счастье, от которого хочется кричать. И одновременно агония, после которой я точно знаю мне себя уже заново не собрать.

— И я тебя люблю, — обхватив его лицо ладонями, отвечаю я так же тихо, но твёрдо:

Ночь растворилась в поцелуях, в нежном шёпоте, в срывающихся стонах, в прерывистом дыхании, в сплетении наших горячих тел Она стала самым сладким и одновременно самым горьким моментом моей жизни.

Глеб давно и крепко спит. Мне же совсем не до сна. Я пригрелась у него на груди, чувствую, как бьётся его сердце, слышу размеренное дыхание и рассматриваю его умиротворённое лицо. Любуюсь уверенным подбородком, прямым идеальным носом, чуть приоткрытыми чувственными губами и умиляюсь длинным густым ресницам, что нет-нет да слегка подрагивают. Глеб, видимо, видит сон.

Уже через несколько часов мне придётся навсегда уйти из его жизни. Эта мысль буквально вырывает из груди сердце и причиняет такую нестерпимую боль, что хочется с остервенением биться головой о стену и орать во всё горло. Но я лежу неподвижно и, стиснув зубы, терплю. Всё, что я себе позволяю — это изредка всхлипывать носом и часто-часто моргать, высушивая накатившие слёзы.

Как мне теперь жить без него? Зачем открывать утром глаза, подниматься с постели, есть, пить, работать, учиться, если больше я никогда его не увижу?

Никогда не услышу его голос, никогда не дотронусь до него, никогда он мне больше не улыбнётся, никогда никогда

Чувствуя, что я на пороге истерики, ещё немного, не сдержусь и разрыдаюсь. Осторожно поднимаюсь, выскальзываю из кровати и запираюсь в ванной.

Там меня сразу начинает ломать. Сначала я сгибаюсь пополам, а затем падаю на колени и с надрывом и хрипами вою. Нет, негромко, звук голоса я давлю. У меня нет такой роскоши, как страдать открыто в полную силу.

Сколько времени я провалялась на полу, извиваясь, корчась и давясь рыданиями, не знаю. Но когда более-менее успокоилась, встала и открыла в кране воду, чтобы умыться, глядя на своё бледное измученное и зарёванное лицо в отражение зеркала, я с вызовом и отчаяньем прорычала самой себе:

— Да пошёл этот Шестаков!

Глеб проснётся, и я ему всё расскажу. Всё как есть, от начала и до конца. И пусть он потом сам решит, гнать меня в шею или дать нам ещё один шанс.

Глава 9

Решение признаться Глебу принесло невероятное облегчение, будто сбросила со спины многотонный груз, даже плечи невольно расправились, дышать стало легче и в голове прояснилось.

— Е-моё, — сокрушённо вздыхаю, глядя на своё отражение.

Красные, заплаканные глаза, опухший нос, кожа на груди, покрыта неровными пятнами Вид у меня, прямо скажем, очень не очень. Выгляжу жалкой, несчастной, разбитой.

Перед непростым разговором с Нечаевым надо бы придать себе хоть какой-то товарный вид, иначе буду чувствовать себя неуверенно и не смогу всё правильно ему объяснить.

Пока есть время, наведаюсь в свой номер. Приму душ, уложу волосы, подкрашусь, переоденусь Заодно соберу чемодан. Естественно, возьму только свои вещи, к тем, что покупал Шестаков, даже не прикоснусь.

Да-да, готовый чемодан жизненно необходим. Как только вскроется правда, Шестаков однозначно пнёт меня из номера коленом под зад. Не исключено, что и Глеб так же поступит, если не поймёт и не простит. В таком случае я вылечу из отеля так же стремительно, как пробка из бутылки игристого.

Выглядываю из ванной, Глеб по-прежнему безмятежно спит, только теперь вместо меня обнимает мою подушку. На несколько секунд замираю и любуюсь им, мысленно делая своего рода фотографию — на тот случай, если всё закончится не так, как мне бы хотелось.

Затем с величайшей осторожностью, на цыпочках, словно сапёр на минном поле, брожу по комнате, собираю свою разбросанную одежду. Благо ночь лунная, и на территории отеля круглосуточно горят фонари, иначе бы пришлось подсвечивать телефоном. С ворохом вещей выхожу из спальни в гостиную, плотно закрываю дверь и одеваюсь уже спокойно, не боясь разбудить Глеба.

Через пару минут вставляю ключ-карту и открываю дверь своего номера — где горит свет. А гореть он может лишь в одном случае, если в номере находится кто-то с ключом, потому что без него все электрические приборы автоматически выключаются.

— Я позволю ему разве что дотронуться до края моей одежды, так, кажется, ты говорила? — со злой усмешкой тянет Шестаков.

Он сидит в кресле возле окна, в руке держит бокал, рядом на столике початая бутылка чего-то явно крепкого.

Изображать оскорблённую невинность не стану — не имеет смысла. По мне сразу видно, что мы с Глебом полночи далеко не в шашки рубились, и я позволила ему гораздо больше, чем просто подержаться за край одежды. На затылке — начёс из волос, губы припухли от поцелуев Да по мне даже не столько видно, сколько чувствуется, что предавалась греху.

С другой стороны, даже хорошо, что Шестаков здесь. У нас был уговор, я собираюсь его нарушить, и будет правильно сначала поговорить с ним. Предупредить.

— Игорь Сергеевич, я вас подвела, — выдыхаю я, проходя внутрь. — Легче вам от этого не станет, но я всё равно прошу прощения. Извините.

Шестаков внимательно наблюдает, как плавно перекатывается жидкость в его бокале, затем подносит его к лицу, но не пьёт, лишь вдыхает аромат.

— И за что, интересно, ты просишь прощения? — спрашивает он, поднимая на меня тяжёлый взгляд. — За то, что опозорила мою Ленку, сразу прыгнув к Нечаеву в койку? Или есть новости похлеще?

— Похлеще, — признаю я. — Утром расскажу Глебу, что я не ваша дочь.

Я ожидала всего: агрессии, оскорблений, угроз Но никак не того, что Шестаков выдохнет с явным облегчением.

— Значит, пока он ничего не знает?

— Нет. Но утром я ему расскажу. И сразу предупреждаю, решение я не изменю.

— Ясно, — выплёвывает он и сокрушается, стуча кулаком по подлокотнику кресла. — Вот хотел же ещё вчера тебя отослать, но нет Ты, поди, раньше таких мужиков, как Нечаев, даже не нюхала, а тут на тебе Решила, деньги, которые я тебе заплатил рано или поздно закончатся, а тут можно свой зад сыто пристроить на пожизненное содержание. Бабы, бабы Все вы одинаковые, как под копирку.

— Деньги здесь ни при чём, — заявляю я, хоть и понимаю, Шестаков мне не поверит. Каждый судит по себе — это закон. — Я не хотела, но влюбилась в Глеба.

— Даже не сомневаюсь, — посмеивается Игорь Сергеевич. — Нечаев молодой, красивый, богатый, чего бы в него не влюбиться девке, которая раньше ничего слаще морковки не ела. Конечно, влюбилась. Вопрос в другом, влюбился ли он в тебя?

— Да, — уверенно отвечаю я.

— Откуда ты знаешь? — интересуется Шестаков, но тут же роняет. — Дай угадаю. Он тебе сам об этом сказал?!

— Да, сам, — подтверждаю.

— Дура! — с надрывом орёт «папаня», и я вздрагиваю. — Тупоголовая набитая дура.

Смотрю в пол, молчу и не спорю. Пусть кричит, пусть обзывает, лишь бы не начал руками махать. Получить сотрясение головы, ударившись об кулак — очень не хочется. Может, чтобы снизить риск рукоприкладства, ещё раз извиниться? Нет. Не поможет. Он даже слушать не станет. Я же у его кровиночки краду жениха.

Шестаков дерёт горло до летящей изо рта слюны, до вздутых на шее вен, зато прооравшись, он опустошает бокал и вроде как успокаивается.

— Думаешь, Нечаев тебе в любви признался? — отдышавшись, снова начинает он. — Ошибаешься. Он это моей Ленке признался. Девушке, равной ему по положению. Брак с которой укрепит его позиции, а не пошатнёт. Как только он узнает, что ты носишься с подносами в забегаловке, побрезгует даже в твою сторону плюнуть. На что, мать твою, ты надеешься?!

— Говорите, что хотите. Я уже сказала, решение не поменяю, — отвечаю я, не поднимая глаз.

— Да что ты будешь с ней делать?! — опять ревёт Игорь Сергеевич, колотя себя по коленям. — Ты, поди, на свою смазливую мордашку рассчитываешь, да на стоячие буфера? А вот и зря! У Нечаева таких, как ты, по семь штук в неделю, а то и больше. Он вокруг тебя водил хороводы лишь потому, что считал — ты моя дочь. А так попользовался бы разок и забыл. Оно так и будет.

— Утром проверим, — цежу сквозь зубы, упорно продолжая стоять на своём.

Шестаков мерит всех по себе, а он и Глеб — разные люди. Вот вообще не боюсь сказать Нечаеву, что я официантка. С каких пор честно зарабатывать стало стыдно? Плюс я студентка, без пяти минут дипломированный экономист. Переживаю только за то, как он отреагирует, что я ему врала, притворяясь другим человеком.

— Проверишь – проверишь, — усмехается Шестаков. — Я Нечаева подольше тебя знаю. И характер его и какой он бывает гнидой. Сейчас расскажу тебе поучительную историю. Когда-то на него работал некий финдир, Борис Аркадьевич. Долго работал, добросовестно, без нареканий. Начинал ещё в фирме отца Глеба. В общей сложности человек на семью Нечаевых батрачил лет двадцать пять. И вот Бориса Аркадьевича прижало, срочно понадобились деньги. Не сказать, что очень уж много, но всё же. Он не пошёл к Глебу и не взял в банке кредит, а, пользуясь служебным положением, оформил от фирмы на себя заём. Всё сделал по правилам, только подделал подпись Нечаева. Через несколько месяцев он постепенно вернул долг, как положено по закону, с процентами. Но Глеб об этом узнал. Как думаешь, что он сделал?

— Уволил его, — предполагаю я.

— Если бы, — с довольным видом тянет Шестаков. — Он накатал на него заяву. Было и расследование, и суд, и условный срок. Заметь, человек по сути ничего не украл, работал на Глеба и его папашу херову тучу лет, но он его не пожалел. Знаешь, почему Нечаев так поступил? Потому что его обманули. Даже я бы просто вышвырнул этого Бориску за ворота и дело с концом. Но у Нечаева пунктик, если его обманули, неважно кто, он никогда не простит, не забудет и по возможности отыграется.

Игорь Сергеевич поднимается из кресла, подходит и примирительно хлопает меня по плечу.

— Расскажешь – потопишь и себя, и меня. Если и правда влюбилась – забудь, дело молодое, сегодня один, завтра другой. А если решила, что напоролась на золотую жилу – так промахнулась ты, девочка. Такие как Глеб, на таких, как ты, не женятся. Максимум, берут на содержание, на пару месяцев, но не дольше. Мне уж поверь. Давай так, чтобы подсластить пилюлю, я тебе сверх того, что уже выплатил, накину двадцать процентов, а ты прямо сейчас собираешь вещички и уматываешь восвояси. По рукам?

— Нет, — мотаю я головой.

— Да что же ты такая трудная, а?! — рявкает Шестаков прямо в ухо. — Я же с тобой и так и сяк По-хорошему хочу проблему решить, но ты всё равно упорно толкаешь на грех. Тюкну сейчас по голове, вызову парней, они упакуют тебя в чемодан, прикопают в лесу, и ты пополнишь статистику без вести пропавших людей.

— Не пугайте, я вас не боюсь, — говорю я, смело глядя «папаше» в глаза. — Ничего вы мне не сделаете. Вам моё сходство с дочерью не позволит. Я не утверждаю, что вы любите меня, как её, конечно, нет. Но и как к чужой вы ко мне не относитесь. У вас рука на меня не поднимется. Так что хватит угроз, больше я на них не поведусь.