Полная версия
Сон почти накрыл меня, когда где-то внизу раздался грохот. Не такой, чтобы испугать, но достаточный, чтобы заставить насторожиться.
Дверь, к моему счастью, снова не была заперта. На моём этаже царила тишина. Я спустилась на несколько пролётов вниз. Оттуда доносились крики. По коридору метались лекари в накидках. Среди них суетился Дедушка Ли. Война — не просто слова.
И среди этой суматохи, неподвижный, как статуя, стоял Эрагон. Он холодным взглядом окидывал подчинённых.
Он резко развернулся и бесшумно направился вглубь коридора. За ним, как тень, последовал Дино. Им навстречу почти бегом шла Ребекка. Они о чём-то спорили, но Эрагон, даже не обернувшись, одним резким жестом заставил их замолчать.
Пока он говорил, его взгляд скользнул по темноте и нашёл меня. Чутьё у него, как у хищника. Он слегка нахмурил брови. Я знаком показала, что ухожу. В ответ — едва заметный кивок. Чтобы заметила только я.
Я вернулась в комнату. Интересно, что это за война? Надо узнать об этом мире больше.
Утро наступило быстро. На столе ждал завтрак. Ирина появлялась всё реже. Может, бессмертные и правда не питают к людям особой любви?
Позавтракав, я села за перевод. В окно ярко светило солнце. Не знаю, настоящее ли оно здесь или магия, но с ним жить было веселее.
Внезапно дверь резко открылась. В комнату вошла Ирина.
— Тебя ждёт Эрагон. Идём со мной.
Не дожидаясь ответа, она развернулась.
У дверей его кабинета Ирина пропустила меня вперёд и почтительно возгласила:
— Господин, я привела её.
Она склонилась в поклоне, глядя на него сияющими глазами.
Эрагон не поднял головы от бумаг.
— Хорошо. Можешь идти.
— “Ну и тёплый приём,” — мысленно усмехнулась я.
Я сделала несколько шагов вглубь кабинета. На лице Ирины застыла гримаса ужаса.
Что, я что-то не так сделала? Но если он для них — король, то для меня — нет…
Эрагон поднял на меня взгляд. Его голубые глаза, холодные, как горное озеро, встретились с моими. Он тяжело вздохнул.
— Выйди, — повторил он, чётче.
Девушка, шокированная, выскользнула за дверь.
— Я что-то сделала не так? — спросила я.
— К Серафиму не подходят, пока он не дал разрешения, — отчеканил он, не отрываясь от документов.
— А мне было откуда знать? И вообще, я подошла не к Серафиму, а к тебе.
Эрагон медленно поднял голову. Его взгляд замер на мне, изучающий и тяжёлый.
— Александра, я допускаю, что ты обращаешься ко мне на «ты». Но не забывай: я — Верховный Серафим. К моему статусу следует относиться с почтением. Хотя бы для того, чтобы другим не было повадно.
— Это вы меня сейчас… бестолковой назвали? И с чего вы вдруг стали говорить мне «ты»? Раньше всегда было «вы».
— Потому что я вижу в тебе нечто большее, чем просто смертную. Ты единственная, кто может перевести книгу. Ну или как у смертных говорят, дураком родился, дураком и помрешь— Его голос оставался ледяным. — У нас много общего.
— Интересно, чего же? Любви? — я не смогла сдержать язвительности.
— Ты не путаешь любовь с ненавистью? — он слегка склонил голову набок. — Ибо по твоим глазам судя, ненависти и презрения ко мне куда больше.
— Возможно, вы и правы, уважаемый Серафим, — я выдержала его взгляд. — Вы взвалили на себя тяжкий груз. Но не забывайте: это вы погубили мой мир.
Серафим решил промолчать. «Ну и молчи», — подумала я, положив книгу на стол, в нескольких шагах от него, и устроилась в кресле напротив, ожидая, когда он снизойдет до моего присутствия. Он продолжал писать, перо скользило по пергаменту с монотонным шелестом. Прошло время, тягучее и молчаливое, наполненное лишь звуком его работы и моим почти неслышным дыханием.
Наконец, он поднял голову. Взгляд, лишенный тепла, скользнул по мне, будто оценивая незначительную деталь интерьера.
—Что у нас с переводом? — голос был ровным, без интонации, как удар ледяной крошки о камень.
На секунду я отвлеклась. Его профиль, освещенный холодным светом магических сфер, был безупречен и безжизнен, как изваяние. Век — или тысячелетия — не оставили на нем следов, лишь отполировали эту мраморную холодность.
—Я хотела спросить… у вас. Или у тебя? — поправилась я.
—Если ты не возражаешь и мы уже выяснили, что… достаточно близки, — он произнес это слово с едва уловимой, сухой насмешкой, — то говори «ты».
Я кивнула, собравшись с мыслями.
—В книге говорится о Создательнице, породившей двух богов — Шепфу и его брата, олицетворяющих свет и тьму. Но помимо них были и другие бессмертные, отвечавшие за разные грани бытия. Все они поддерживали баланс. Но суть не в том, чтобы тьма занималась лишь тьмой, а свет — светом. Баланс — в тех, кто может его удерживать, содержа в себе обе стороны. То есть… метисы.
Эрагон отложил перо. Его пальцы медленно сплелись перед собой.
—Книга пишет о метисах… правильно, — его голос прозвучал отстраненно, будто он говорил о давно забытой теории. — Но долгое время они были под строжайшим запретом. Закон неприкосновенности: ни ангелам с демонами, ни бессмертным со смертными. Однако что-то изменило этот порядок.
—У темного бога появился мальчик, — продолжила я. — Мальбонте. Он… воспитывался у него, что, думаю, не лучшим образом сказалось на его психике.
Эрагон резко переменил позу, начав механически перебирать документы на столе. Тема явно была ему неприятна, но маска несдвинулась.
—Эрагон, скажи, — не удержалась я. — Почему случился апокалипсис? На Земле были лишь вспышки, но ведь у бессмертных шла своя война.
Он замер. Холод в его глазах сгустился, стал почти осязаемым.
—Александра, — мое имя прозвучало как предупреждение. — Ты считаешь, что бессмертные виновны в гибели твоего мира. Но мы тоже лишились дома. То, что ты видишь, — не наша исконная цитадель. У нас была другая жизнь. Светлая. Спокойная. А теперь здесь все живут в страхе. Твой перевод поможет не только смертным. Но и нам. Глупо строить из себя врагов. Я буду защищать тебя, пока книга не переведена. Твоя задача — быть честной со мной. Искренней. Я не причиню тебе вреда. Не беспокойся.
На моих губах дрогнула усмешка.
—Ух ты. Звучит, как строчки из романтического романа, где после таких слов следует пылкий поцелуй, — я облокотилась на стол, пытаясь поймать его взгляд, проверить, могу ли я хоть что-то в нем растрогать.
Бессмертный лишь хмыкнул, и уголок его идеального рта дрогнул на мгновение, тенью улыбки.
—Какая ты еще… — начал он.
—Какая? — перебила я.
—Наивная, — поправил он, и его палец лег на переплет лежавшей рядом книги. Затем он легким движением сдвинул ее через стол ко мне. — «История Ангелов и Падших». Изучи. Это поможет с переводом.
— Погоди, — я нахмурилась. — А зачем тогда я пришла? Ты же обещал объяснять!
—Пока ты не принесла ничего нового, а у меня много дел. Можешь возвращаться в свою комнату.
— Хорошо— фыркнула я, хватая книгу. — Пойду читать историю.
Я резко поднялась и вышла, чувствуя на спине его тяжелый, неотрывный взгляд. В нем было что-то… аналитическое. Не гнев, а скорее оценка. И в этом было что-то странно тревожащее.
*******
Холодное перемирие после визита Дедушки Ли длилось недолго. Уже на следующий день наше вынужденное сотрудничество дало трещину.
Эрагон указал на древнюю бумагу, лежащий на столе между нами, как на поле боя.
— Твой перевод второй главы содержит критические смысловые ошибки. Ты перевела «гибель баланса» как «причина равновесия». В контексте древнего языка это меняет всё. Одно — это гибель, другое — сухое логическое умозаключение.
Я, не выспавшаяся и уже три часа копошащаяся в пыльных словарях, почувствовала, как во мне закипает раздражение.
— Может, вы, о всезнающий, тогда напишете для меня подробную инструкцию? «Как правильно понимать мёртвые языки за пять минут, для чайников»! Я не лингвист-бессмертный, я выживала в аду, а не конспектировала грамматику!
Он даже не раегировал. Его пальцы ровно лежали на столе.
— Выживание здесь зависит от точности. От твоей точности. Ошибка в трактовке ритуала или свойства артефакта может иметь катастрофические последствия. Я не могу допустить неточностей.
— А я не могу работать под таким давлением! — я вскочила, и стул с противным скрипом отъехал назад. — Вы смотрите на меня, как на неисправный инструмент, который вот-вот сломается. Каждый вздох, каждое сомнение — всё только подтверждает вашу мысль о том, какая я никчёмная смертная!
Впервые за время нашего общения его веки чуть дрогнули. Не эмоция, а скорее признак активной аналитической работы.
— Я не считаю тебя никчемной. Негодный инструмент выбрасывают. Со мной ты ведёшь диалог. Чаще даже перепалку, — его голос оставался ровным, что бесило ещё больше. — Но твои методы хаотичны. Ты пытаешься понять историю древних пророчеств, не зная алфавита.
— А ваши методы — это душить всё живое! — я развела руками, указывая на грандиозную библиотеку. — Здесь тысячи историй, драм, надежд, а вы видите в них только набор данных для анализа! Может, в этом и есть ваша ошибка? Вы ищете ответы в сухих формулировках, а они, — я ткнула пальцем в злополучную книгу, — написаны кровью и страстью! «Создательница» — это не титул, это, возможно, крик души! А вы заставляете меня переводить это, как бухгалтерский отчёт!
Наступила тишина, густая и тяжёлая. Эрагон откинулся в кресле. Его поза по-прежнему была расслабленной, но в воздухе повисло напряжение, словно перед грозой.
— Страсть, — произнёс он наконец, и это слово в его устах прозвучало холодно и отчуждённо, — привела к падению целых династий. Кровь, которую ты так романтизируешь, залила поля сражений, которые я был вынужден расчищать. Ты говоришь о драме. Я видел, как «драма» обрекает на смерть целые поселения. Твоё необузданное, эмоциональное восприятие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. И тебе — тоже. Не здесь.
В его словах не было злобы. Была усталая, беспощадная констатация факта. И это ранило глубже любой насмешки.
— Значит, я должна стать как вы? Холодным роботом, который боится собственных чувств?
— Я не боюсь их. Я ими управляю. И предлагаю тебе научиться тому же. Иначе ты сгоришь. И не метафорически. Силы, о которых идёт речь в этой книге, не прощают сантиментов.
Мы смотрели друг на друга через стол: я — дыша прерывисто, с горящими щеками, он — абсолютно неподвижный, лишь его стальные глаза фиксировали каждую мою микрореакцию. Это был конфликт не просто двух людей, а двух вселенных: спонтанной, жаждущей жизни — и выверенной, отгородившейся от неё ради выживания.
— Хорошо, — выдохнула я, сжимая кулаки. — Давайте по-вашему. Дайте мне правила. Чёткие, ясные. Алгоритм. Как вам угодно. Но тогда и вы примите моё условие.
Его бровь почти невидимо поползла вверх.
— Какое?
— Когда я задаю вопрос о контексте — о том, почему это было написано, что люди чувствовали, о чём мечтали — вы не отмахиваетесь. Вы объясняете. Вы говорите не только «что», но и «зачем». Иначе это не сотрудничество. Это диктатура. А против диктатуры, — я посмотрела ему прямо в глаза, — я, как вы правильно заметили, умею огрызаться.
Уголок его губ дрогнул. Настолько микроскопически, что можно было принять за игру света.
— Ты требуешь уроков истории и психологии древних цивилизаций.
— Я требую понимания! Без него мои переводы так и останутся «критически ошибочными»!
Он молчал несколько долгих секунд, его взгляд скользнул по стопкам моих черновиков, испещрённых пометками, стрелочками и отчаянными вопросительными знаками на полях.
— Принято, — наконец произнёс он. — Правила будут к вечеру. Что касается контекста… — Он встал, подошёл к одному из ближайших стеллажей и с невероятной точностью вытащил с полки неприметный том в потёртом переплёте. — Это хроники очевидца той эпохи, о которой идёт речь во второй главе. Личные записи. Не канонический текст. В них есть… субъективные впечатления.
Он положил книгу передо мной. Это был невероятный жест. Уступка. Признание, что мой метод, каким бы хаотичным он ни был, тоже имеет право на существование.
— Спасибо, — сказала я сдавленно, всё ещё находясь во власти противоречий: злости, обиды и странного, нового чувства — уважения к его строгости.
— Не благодари, — холодно парировал он, возвращаясь на своё место. — Это не подарок. Это стратегическая необходимость. Эффективность нашего сотрудничества должна возрасти. Теперь, — он вновь упёрся в меня взглядом, — исправь ошибку в третьем абзаце. И объясни своё первоначальное решение. Мне нужно понять ход твоей мысли, чтобы предугадать будущие погрешности.
И так становилось постоянно. Эрагон приказал приходить к нему каждый день, для проверки моего перевода. Заканчивалось все одиноково .Конфликты не были исчерпаны. Они были переведёны в новую плоскость. Из противостояния «огонь против льда» они превратились в сложное, напряжённое партнёрство, где каждое слово, каждый жест были одновременно вызовом и попыткой найти общий язык. Лёд Эрагона не растаял, но в нём появилась трещина — узкий канал для диалога. А моё пламя, хоть и не угасло, теперь было вынуждено научиться гореть не просто ярко, а целенаправленно. Мы не стали ближе. Мы стали… острее. И осознание того, что предстоящая работа будет постоянной битвой на истощение, где придётся отстаивать каждую крупицу своего понимания, заставило меня сжать зубы. В последнее время меня раздражало все, видимо вновь приближается вспышка. Еще до апокалипсиса мне поставили расстройство, регулировать я могла его с помощью таблеток . Естественно сейчас его нет.
Неделя спустя.
Напряжение копилось, как статическое электричество перед бурей. Поводом на этот раз стала не я, а кто-то другой. Вернее, что-то другое.
Я сидела, уткнувшись в словарь, когда в библиотеку, не постучав, влетел молодой ангел с перевязанной рукой и лихорадочным блеском в глазах.
— Серафим! Прошу аудиенции! Это не может ждать!
Эрагон, не отрываясь от карты с тактическими отметками, которыми он занимался параллельно моему переводу, лишь слегка повернул голову.
— Ты нарушаешь порядок, Кая. Войди и доложи, как положено.
— Но это о метиске! О той, что в темнице! — выпалилангел, и его голос дрожал от смеси страха и возмущения.
Я замерла, почувствовав ледяную волну, исходящую от Эрагона. Он медленно поднял глаза.
— Ты говоришь о заключённой Эмилии? Её статус и дело обсуждаются в Совете. Ты не в праве…
— Она умирает! — перебил его Кая, и это была неслыханная дерзость. — Лекари говорят, что её раны не могут восстанавливаться. Обычные методы не помогают! А вы… вы отказываетесь использовать красный пепел! Вы обрекаете её на мучения!
Эрагон встал. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась такая мощь, что даже я инстинктивно отодвинулась.
— Красный пепел — зелье чрезвычайной силы. Его применение непредсказуемо и может нарушить магический баланс, если она выбрала сторону темного бога, мы поставим под угрозу сотни других бессмертных. Решение Совета основано на анализе рисков.
— Это не анализ, это холодный расчёт! — крикнул ангел. — Она сражалась за нас! Попала в плен к Псам и выдержала пытки, не выдав расположения цитаделя! А мы теперь считаем, слишком ли рискованно её спасать?!
Я не выдержала. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела подумать:
— Вы что, действительно отказываетесь помочь той, кто вас защищала? Это же… бесчеловечно!
Всё затихло. Кай с ужасом посмотрел на меня, поняв, что впутал смертную в разговор с Серафимом. Эрагон повернулся ко мне. Его лицо было ледяной маской, но в глубине глаз бушевала настоящая буря.
— Ты, — произнёс он с убийственной мягкостью, — не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь. Выйди.
Но меня уже занесло. Я встала, опираясь руками о стол.
— Нет! Я всё поняла! Вы — блестящий тактик, верно? Взвешиваете «риски» и «пользу». Одна жизнь против «баланса». Удобно, да? Особенно когда это не ваша жизнь на кону! Вы видели, как она умирает? Или вам просто принесли отчёт, где её боль значится как «приемлемые операционные потери»?
Кай побледнел как полотно. Эрагон сделал шаг вперёд, и пространство между нами словно сжалось, наполнившись морозным электричеством.
— Молчи. Сейчас. Ты не знаешь историю этой метиски. Не знаешь, что её преданность ставилась под сомнение. Не знаешь, что «Красный пепел» три века назад, будучи применённым неосторожно, стёр с лица земли целый квартал вместе с «спасёнными». Твоё мнение, основанное на наивном представлении о справедливости, а здесь — это опасный шум.
— А ваше мнение, основанное на цинизме, — это приговор! — парировала я, чувствуя, как трясутся колени. — Вы так боитесь любого риска, что готовы заморозить всё живое вокруг! Вы говорите о долге и ответственности, но где ваша ответственность перед той, кто отдала за вас часть своей жизни?!
Он был передо мной в один миг. Не приблизился — возник. Его рука сжала край стола рядом с моей рукой так, что древнее дерево треснуло.
— Я несу ответственность за каждого в этой цитадели! — его голос впервые сорвался на низкую, хрипящую грань, в которой плескалась вся накопленная за века ярость и тяжесть. — За Кая, который сейчас готов броситься на меч из чувства вины! За лекарей, которые могут погибнуть, если магия метиски выйдет из-под контроля! За сотни других, чьи жизни будут там! Я должен выбирать наименее ужасный из плохих вариантов! А не тот, что успокоит чью-то совесть или покажется «правильным» в сказке! Ты думаешь, мне легко подписывать такие приказы? — В его глазах, вплотную приблизившихся к моим, мелькнуло что-то жуткое и обнажённое. — Ты думаешь, я не вижу её лица каждый раз, когда закрываю глаза?!
Он отшатнулся, как от огня, резко выпрямившись. Дыхание его было, как у загнанного зверя, но уже через секунду железный контроль вернулся, сгладив все черты.
Кая стоял, потрясённый, со слезами на глазах. Я же чувствовала, как почва уходит из-под ног. Я нападала на него, видя лишь одну сторону трагедии. А он нёс на своих плечах все её стороны сразу.
— Убирайся, Кая, — тихо, но неоспоримо приказал Эрагон. — И передай главному лекарю: я разрешаю применение Красного пепла. Начните подготовку немедленно.
— Серафим… — прошептал бессмертный.
— ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ!
Кая выскочил из библиотеки. Мы остались одни. Тишина давила, густая и горькая.
— Вы… вы изменили решение, — тихо сказала я.
— Нет, — холодно ответил он, глядя куда-то мимо меня. — Я пересмотрел расчёт рисков. Твоя эмоциональная вспышка была лишь показательным фактором. Она, однако, наглядно продемонстрировала, как быстро неконтролируемое сострадание превращается в самоуверенное невежество, способное подорвать дисциплину. Ты публично усомнилась в решении Серафима перед подчинённым. Этого я допустить не могу.
Мне стало стыдно. По-настоящему, жгуче стыдно.
— Я… я не хотела подрывать ваш авторитет. Я просто…
— Ты просто увидела чужую боль и потребовала её немедленно устранить, не думая о последствиях. Это детский подход к миру взрослых трагедий. — Он, наконец, посмотрел на меня. Взгляд был уставшим до самого дна. — Завтра на рассвете ты отправишься со мной. Будешь присутствовать при подготовке. Увидишь, сколько людей будет рисковать жизнями ради одной. И, возможно, поймёшь разницу между дешёвым пафосом и настоящей ценой решения.
— Хорошо, — кивнула я, не в силах выдержать его взгляд.
— И ещё одно, — добавил он, возвращаясь к своему креслу, но больше не садясь в него. — Если ты когда-нибудь снова позволишь себе публично оспорить мой приказ, наши «партнёрские» отношения закончатся. Ты будешь переводить книги в запертой комнате под круглосуточной охраной, без права выхода и без права голоса. Понятно?
Это был ультиматум. Чёткий и ясный.
— Понятно.
— Тогда иди. Тебе нужно готовиться. Ритуал начнётся с рассветом.
Я вышла, чувствуя, как смешались в душе жгучий стыд, горечь и странное, новое чувство — не уважения, а скорее, признания. Признания того, что бремя, которое он несёт, настолько чудовищно, что даже его холод — лишь тонкая корка на поверхности кипящей магмы ответственности. Мы снова оказались по разные стороны баррикады. Но на этот раз я увидела, что на его стороне — не равнодушие, а адская кузница, где каждое решение выковано из огня невозможных выборов. И этот ад был куда страшнее, чем я могла представить.
5 глава
Холод каменных стен здесь въедается в кости по-другому. Он не просто морозный — он тяжелый, спёртый, пропитанный годами отчаяния и боли. Я шла за Эрагоном по узкому коридору, стараясь не смотреть в темноту за ржавыми прутьями. Но взгляды цеплялись за меня — колючие, полные ненависти или пустого безумия. Воздух пах ржавчиной, потом, мокрым камнем и чем-то сладковато-гнилым, от чего сводило желудок.
Он остановился перед не то камерой, не то нишей в скале. За решёткой, прикованная к стене цепями, сидела она. Эмилия. Чёрные, как смола, прожилки ползли по её шее, пульсируя. Её крылья были скрючены, но взгляд… её взгляд был острым, яростным и абсолютно живым. В нём было то самое упрямство, которое, как сказал Дедушка Ли, роднило нас. Но искажённое болью и этой чёрной заразой до чего-то чужого, опасного.
Рядом с решёткой стоял молодой лекарь. Он был бледен, пальцы нервно перебирали ампулы на поясе. В одной руке он уже держал шприц, заполненный веществом, которое светилось изнутри тревожным, багровым светом. Красный Пепел. От одного взгляда на него по спине пробежали мурашки.
— Состояние критическое, Серафим, — голос лекаря дрогнул. — Протокол предписывает…
— Делайте, — прозвучал ровный, безразличный голос Эрагона. Он стоял в стороне, его лицо в полумраке было похоже на маску из тёмного мрамора. Он просто наблюдал. Как за экспериментом.
Лекарь, стараясь не смотреть Эмилии в глаза, быстрым движением ввёл ей содержимое шприца в шею.
Сначала ничего. Потом она вздрогнула. Словно её ударило током. Потом её тело начало биться в конвульсиях, цепи загремели, брякнув о камень. Чёрные прожилки стали трескаться и осыпаться, но под ними кожа не возвращалась к нормальному цвету — она светилась изнутри багровым, жидким, болезненным светом. Этот свет сочился из её кожи, из глаз, из-под ногтей. Она закричала. Но это был не крик боли. Это был рёв. Рёв невероятной, распирающей изнутри силы.
С громким треском лопнули цепи. Одна. Вторая.
Лекарь отпрыгнул, но слишком поздно.
Её рука — уже не рука, а нечто с длинными, изогнутыми когтями из того же багрового света — пронзила решётку, как будто той и не существовало, и вонзилась ему в грудь. Раздался хлюпающий, мокрый звук, который я услышала слишком отчётливо. На лице юноши застыло чистое недоумение. Он посмотрел вниз, на свою окровавленную форму, потом на искажённое багровым светом лицо Эмилии. И захрипел.
Эрагон двинулся. Не тогда, когда цепи лопнули. Не тогда, когда она закричала. А в тот самый миг, когда её рука пронзила решётку. Не было ни вспышки гнева, ни боевой стойки. Просто шаг вперёд. Быстрый, точный, неотвратимый. Его собственная рука мелькнула в воздухе. Я даже не увидела удара. Услышала короткий, сухой хруст. Как ломается сухая ветка.
Рёв оборвался. Багровый свет в глазах Эмилии погас, как перегоревшая лампочка. Её тело, всё ещё пронзающее лекаря, обмякло и рухнуло на пол, увлекая его за собой. Два тела в странном, ужасном объятии. Лужа крови начала растекаться по камню, чёрная в этом тусклом свете.
Тишина. Давящая, абсолютная. Только ровное, чуть слышное дыхание Эрагона. Он стоял над ними, слегка склонив голову, будто проверяя качество работы. Ни тени сожаления на его лице. Ничего. Просто факт.
Потом он медленно повернулся ко мне. Я чувствовала, как холод от стены, к которой я инстинктивно прижалась, проникает сквозь одежду. Но это был ничто по сравнению с ледяным оцепенением внутри. Я не могла оторвать взгляд от пустых, широко открытых глаз лекаря. Мальчишки. Он выглядел как мальчишка.
— Вот последствия, — произнёс Эрагон. Его голос вернул меня в реальность, плоский и безжизненный, как гладь мёртвого озера. — Твоё требование справедливости. Красный Пепел дает силу, но если разум сломан, это легко приведет к гибели. Риск был оценён. Решение принято. Результат — перед тобой. Две смерти вместо одной.
Он развернулся и пошёл прочь. Его плащ скользнул по мрамору, не издав ни звука. Мои ноги, будто чужие, сами понесли меня за ним. В голове гудело. Картина с хлюпающим звуком и тем хрустом накладывалась одна на другую, снова и снова. Мой голос. Мой вызов. Моя вина.
Когда мы вышли из тюремного блока в пустой коридор, меня затрясло. Дрожь шла из самой глубины, сжимая горло и заставляя зубы стучать. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить это, но безуспешно. Перед глазами снова встал взгляд молодого лекаря — шок, непонимание, а затем пустота.
Эрагон остановился. Он обернулся, и его взгляд — всё такой же пронзительный — на секунду задержался на моём лице, на бессильно дрожащих руках. Что-то в его строгом выражении смягчилось. Не растаяло, а скорее… потускнело, уступив место глубокой, немой усталости, которую он никогда раньше полностью не показывал.
