Дуалы Розенталь

— Мне просто нужна твоя консультация как эксперта, — Ребекка спокойно, не мигая смотрела на него, хотя внутри у неё всё дрожало. — Я ни в коем случае не прошу разговора об этом прямо сейчас. Но, может быть… завтра или на днях мы могли бы обсудить... Просто чтобы люди не пострадали, у которых там остались последние сбережения. Поэтому я буду рада, если мы об этом поговорим, но чуть позже.

Она сделала паузу, унимая пульс в висках. По факту, каждое её слово сейчас было продолжением битвы за право остаться рядом с Луккой. Но существовала жесткая, неотвратимая проблема с северянами, они могли явиться сюда, на порог особняка Розенталей, в любую минуту и увести Ребекку силой, если она не предоставит официальный ответ по банку в ближайшие дни. А чтобы грамотно его дать и не подставиться, нужно было сначала разработать детальный план, что последние пару дней оставалось абсолютно невозможным, пока Лукка был в застенках.

Симон в этот момент отчетливо понял, насколько же сильно он устал от Ребекки. Как он вообще заколебался жить все эти четыре дня в какой-то дикой, неадекватной спешке, лихорадочно разбираясь в том, чего в его идеальной системе жизни случиться не должно было в принципе.

— Хочу подчеркнуть это лично для тебя, леди ди Нойтресс, — Симон чеканил слова ледяным голосом, от которого веяло глухим абсолютным равнодушием. — Придут кандзиры — ты с ними выйдешь через парадную дверь. К моей искренней радости. И, надеюсь, больше сюда никогда не вернешься. Хоть какой-то баланс Боги должны мне дать за всё моё терпение внутри этих стен. И второе. Я помогаю исключительно себе в лице рода Розенталей, а вовсе не твоим клиентам из банка «Нойтресс». Внедрять и расхлебывать этот план ты будешь полностью сама, целиком исключая нашу семейную ячейку из своих финансовых схем. А теперь давай закончим этот разговор. Я смертельно устал. Я тебя ненавижу, и у меня уже физически голова болит от твоего голоса.

Он не стал дожидаться её реакции, резко шагнул к лестнице. Ребекка лишь устало покачала головой ему в спину, она и не собиралась глотать слезы и в голосе, несмотря на изнурение, проступила та самая непреклонная твердость:

— Сделай лицо попроще, Симон, когда мы будем в спальне у Лукки. Я не хочу, чтобы он лишний раз переживал, видя как мы ругаемся. И поверь, если ты дашь мне хотя бы общие наметки плана, я разберусь со своим банком дальше уже сама.

Она выпрямила спину, провожая его взглядом. Пусть Симон сейчас вел себя как законченный, деспотичный тиран — Ребекка осознанно позволяла ему это, прекрасно понимая, что его яд бьет от бессилия и дикого страха за брата. Она сразу рассказала о подпольном баре, о букете алой бегонии, о безумном беззубом старике с ведром и о том, как им оставался буквально один несчастный шаг за кованные ворота их дома. Но для Симона все эти детали не имели значения, так как существовал один-единственный, непреложный факт — стопроцентная вина Ребекки. А все сопутствующие обстоятельства, пленные чахоточные и конвой на набережной были для него лишь пустой, неважной шелухой.

Глава 9

Лукка очнулся ближе к вечеру субботы, когда действие макового опия окончательно сошло на нет. Пробуждение было вязким и мучительным. Сначала в его возвращающееся сознание ворвался этот мерный, сухой стук капель о медь под кроватью. Звук казался оглушительным, как удары колокола в пустой церкви, и отдавался в висках тупой пульсацией. Потом он почувствовал удушливые, тяжёлые запахи — в спальне густо пахло берёзовым дёгтем, хвойной смолой мази и терпким, спиртовым шлейфом хереса, которым Берт ночью размачивал холсты.

Розенталь медленно, с огромным трудом приоткрыл склеившиеся веки. Потолок его родной спальни плыл, перед глазами стояла серая пелена — из-за расширенных лекарством зрачков он не мог сфокусировать взгляд, и пробивающийся сквозь шторы свет больно резал глаза.

— Я дома?..

Он попытался рефлекторно шевельнуться, но тело было намертво зафиксировано: колени подпёрты подушками, а таз приподнят на плотном валике. Короткая попытка напрячь мышцы пресса мгновенно отозвалась такой чудовищной вспышкой боли глубоко в паху, что Лукка замер, издав сухой, сиплый хрип. Его лоб тут же покрылся крупными каплями холодного пота. Ребекка, дежурившая рядом, среагировала моментально, она испуганно надавила ладонью на его плечо, удерживая на матрасе. В её воспалённых глазах прорезался сумасшедший, животный страх:

— Нет! Тебе нельзя, не двигайся! Швы разойдутся, и я тебя снова потеряю... Я просто не выдержу этого, Лукка, слышишь?! Лежи ровно!

Убедившись, что он замер, Ребекка бессильно опустилась обратно на стул. Дрожащими пальцами она взяла чистое полотенце, смочила его в чаше с прохладной водой и принялась бережно, осторожно промакивать его сухие, потрескавшиеся губы, давая первые капли воды от невыносимой опиумной жажды. Ей до удушья хотелось закричать от вины, рассказать, как она корит себя за тот проклятый букет с карикатурой, который весь вечер лежал перед ней в баре, и за те десять метров, что они не дошли до дверей. Ведь Лукка закрыл её собой, пока она в панике пыталась открыть калитку, и сам просто не успел войти... Но она лишь сильнее стиснула зубы, загоняя свою боль поглубже, чтобы не тревожить его.

Но Лукка, глядя на неё, словно уловил эти тяжёлые, удушающие чувства. С теплившейся в нём нежностью он тихо произнёс:

— Бекка... ты здесь... не виновата...

Она тут же придвинула влажное полотенце на середину его губ, мягко прерывая его, чуть помотала головой и горько сжала губы. Слово "не виновата"после всего случившегося звучало порочно и ужасно и не имело к ней никакого отношения.

— Не говори ничего, береги силы, — прошептала она, бережно меняя компресс у него на лбу и заставляя себя мягко, успокаивающе улыбнуться сквозь застывшие в глазах слёзы. — Си... Симон скоро проснется, — Ребекка бережно поправила тяжелое шерстяное одеяло у него на груди, стараясь не задеть приподнятые на валике бедра. Он... он и Берт, что помог тебе дойти, всю ночь держали тебя, пока была лихорадка, — она шмыгнула носом и крепко взяла его за руку, которую Лукка трепетно, из последних сил сжал, боясь отпустить. — А когда тебя схватили, Симон поднял на уши всех, кого смог в городе. Кандзиров, банкиров, старых знакомых вашего и моего отца... Но все отказали. Они закрывали перед ним двери, сказав, что тебе конец, что из этих казематов живыми не выходят... Но спасибо Богиням за то, что ты вернулся.

Она наклонилась и преданно, с бесконечной благодарностью поцеловала его в макушку, вдыхая родной запах, сквозь который всё еще пробивался едкий деготь лекарской мази. Под кроватью в этот момент снова раздалось ровное, издевательское дзинь..., напоминая, какой ценой Богини вернули его домой. В голове Лукки начали вспыхивать обрывки воспоминаний: грязная допросная, серая бумага, кожаный стол, ремни и крик, от которого лопались сосуды в глазах. Он отвёл взгляд к окну, чувствуя, как его изнутри сжирает глухой, удушливый стыд от собственной беспомощности и от постоянного ощущения инородного предмета внизу.

Ребекка торопливо смахнула слёзы с ресниц и слегка засуетилась, пытаясь перебить эту тяжёлую, повисшую в спальне паузу:

— Надо... надо... Тебе надо поесть, Лукка. Лекарь сказал, что тебе нужны силы, чтобы все скорее заживало. Я приготовила густой мясной бульон, только недавно его подогрела. Хочешь? Хоть пару ложек, пожалуйста...

Лукка лишь едва заметно кивнул и ослабил хватку пальцев. Ребекка торопливо поднялась со стула и через пару минут вернулась с небольшой глиняной миской, от которой поднимался густой, ароматный пар. Её пальцы бережно сжимали тёплые края посуды.

— Я его варила намного дольше, как написано в книге рецептов, — тихо, с робкой надеждой в голосе произнесла она, снова присаживаясь у края кровати. — Чтобы все силы из костей вышли, как лекарь наказывал.

Она взяла небольшую деревянную ложку, аккуратно зачерпнула немного золотистой жидкости и слегка подула на неё, придерживая ладонью снизу, чтобы ни одна капля не упала на чистое одеяло. Затем она осторожно поднесла к его губам:

— Вот так... Ну как?

Лукка с трудом приоткрыл рот и сглотнул теплый бульон. На секунду ему показалось, что домашнее тепло родной спальни наконец вернулось к нему. Он попытался слабо улыбнуться бледными губами:

— Мне нравится... У тебя точно к этому талант, Бек.

Но как только жидкость скользнула по горлу, его вкусовые рецепторы после перенесённого шока и потери крови внезапно устроили ему настоящий кошмар. Наваристый мясной бульон на языке мгновенно и отчётливо отдал тяжёлым, металлическим, солоноватым привкусом — вкусом свежей, горячей крови. Лукку изнутри прошиб ледяной пот. Этот привкус в точности повторял запах той медной чаши под операционным столом и тех грязных тампонов, которые лекарь вырывал из его паха. Его желудок судорожно сжался от внезапного отвращения. Лукка заставил себя сдержать рвотный позыв, чтобы не напугать Ребекку и не потревожить натянутые внизу живота швы, но в этот миг внутри него что-то бесповоротно сломалось. Лукка осторожно отвернул голову от ложки, прикрывая глаза:

— Больше... больше не надо, спасибо тебе.

В этот момент дверь спальни тихо, беззвучно приоткрылась, и на пороге появился Симон. Он стоял в чистой домашней рубахе, без очков, и, близоруко прищурившись, прошёл в комнату, тяжело опустившись на свободный стул с другой стороны кровати. Все его движения были заторможенными от дикой усталости четырёх бессонных суток. Он упёрся локтями в колени, сплёл пальцы и уставился неподвижным взглядом на Лукку.

— Ты... — Симон судорожно сглотнул, и его кадык нервно дёрнулся, а голос прозвучал непривычно хрипло. — Ты как? Если сейчас больно, то есть обезболивающее... Лекарь оставил склянку. Маковый опий. Дать прямо сейчас?

— Пока терплю, — блекло выдохнул он.

Под кроватью в этот момент снова раздалось мерное, издевательское дзинь..., заставив Симона внутренне вздрогнуть.

— Можно воды?.. — сказал Лукка так тихо, что Симон и Бекка одновременно вздрогнули от неожиданности.

— Да, конечно! — Тут уже оба засуетились, готовые расшибиться в лепешку ради любой его просьбы.

— Я налью, — Ребекка торопливо подошла к комоду, где стоял изящный стеклянный графин, но, приподняв его, поняла, что тот полностью пуст. — Ох, черт... Сейчас приду.

Она быстро забрала пустую посуду и почти бегом вышла из спальни, направляясь к лестнице. В их добротном трёхэтажном доме не было центрального водопровода, но в глубоком, прохладном подвале располагался чистый каменный резервуар, куда из глубокой скважины поступала свежая ключевая вода. Её шаги стремительно удалялись вниз по ступеням. Лукка дождался, пока на первом этаже глухо хлопнет подвальная дверь и в комнате воцарится звенящая тишина, нарушаемая только монотонным, ровным дзинь...под кроватью. Он медленно, превозмогая боль, повернул голову к близнецу.

— Не обвиняй ее, Симон, — хрипло выговорил Лукка, судорожно сжимая пальцами край шерстяного одеяла. — Я же вижу... вижу, как ты злишься на неё.

Симон замер. Он отвел взгляд в сторону окна, желваки на его бледном лице резко заходили, а кулаки на коленях сжались сами собой. Ярость, которую он тщательно подавлял все эти часы, на миг прорвалась наружу.

— Это было недоразумение, — глухо, сквозь зубы процедил Симон. — Но если бы вы не пошли на это ваше свидание... Если бы вы не задержались из-за этого проклятого старикана, то...

— Случилось бы в другой день... — безжалостно прервал его Лукка.

Натяжение жёсткой Т-образной повязки в паху отозвалось новой, пульсирующей вспышкой боли, но он даже не поморщился, упрямо глядя на брата.

— Северяне... они уничтожают нас. Там, в лазарете комендатуры... Военный врач оккупантов сказал... я был шестым. Понимаешь ты это?.. Это всё не случайность и не наша ошибка.

Лукка на секунду замолчал, уставившись в потолок. Единственная крупная слеза, которую он так долго сдерживал, медленно покатилась по его виску и осталась мокрым пятном на чистой подушке.

— И... я видел... много знакомых людей в подвалах, Симон... — его сорванный голос окончательно перешёл на свистящий, глухой шёпот, а пальцы сильнее впились в шерстяную ткань.

В этот момент дверь спальни тихо скрипнула. Ребекка принесла воду и бережно поставила наполненный, запотевший графин на деревянную прикроватную тумбу. Заметив, как тяжело дышит Лукка, она поспешно налила прохладную жидкость в небольшую глиняную чашку.

— Давай потихоньку, она холодная, — ласково прошептала девушка. Она аккуратно приподняла его голову за затылок свободной рукой, стараясь не делать резких движений.

Лукка жадно припал к краю чашки, ключевая вода из подвального резервуара приятно обожгла сухое, воспаленное горло, на мгновение смыв этот невыносимый, фантомный привкус крови, оставшийся от мясного бульона. Наконец, напившись и тяжело оторвавшись от чашки, бессильно опустил голову обратно на простыни и закрыл глаза. И через пару минут прочувстовал укол в бедро и то, как стремительно накатывает сон.

На следующее утро Розентади ждали врача, но ни спустя час, ни спустя два часа после окончания комендантского часа он не появился. Их охватило волнение, но Симон здраво предположил, что раз он вчера выделил денег на лекарства, а их нелегко достать, Тагеллани придет позже.

Симон спустился по крутой лестнице в темный, пахнущий сыростью подвал. Нащупав в углу тяжелую, массивную грифельную доску — ту самую, на которой они с братом когда-то в детстве чертили свои первые финансовые графики и учили формулы, — он с силой рванул её на себя. Она была громоздкой, покрытой плотным слоем серой пыли, но ему сейчас показалось до странности легкой. Он вытащил её на первый этаж, в малую гостиную, которая была ближе к лестнице. Окна этой комнаты выходили прямиком на реку и на мрачные, облупившиеся фасады домов противоположного берега. Действуя резко, почти ожесточенно, Симон задернул портьеры, наглухо отрезая комнату от внешнего мира и дневного света. Помещение погрузилось в полумрак.

— Так, уже неплохо, — процедил он сквозь зубы, оценив темноту. — Только пыли от нее больше, чем надо…

Он шумно чихнул, смахнул рукавом налет с черной поверхности и снова почти бегом спустился в подвальный полумрак, захватив нужные ему устойчивые мольберты. Поднимаясь обратно, он не рассчитал габариты и с глухим, раскатистым грохотом задел раму дверного проема. Дерево затрещало, и этот тяжелый, вибрирующий стук эхом взлетел по лестничным пролетам до самого третьего этажа.

Ребекка была в комнате Лукки, но расслышав шум, решила проверить и даже спустилась до второго этажа:

— Симон все хорошо? Тебе нужна помощь?

Но он её проигноривал, только поднял голову посмотрев на верх и Бекка заметила как жилки на его шеё напряглись, а взгляд был очень злым. Он сжал губы, даже чертыхнулся про себя на то, что вообще среагировал на неё. Ребекка покачала головой, она и не планировала помогать, но и была не против, если Симон спокойно ей ответил, даже не прося. Сейчас для Розенталя старшего действовала одна догма, если вчера игнорировать Бекку было сложно и он ей высказал часть претензий, то сегодня решил точно делать всё, чтобы она от него отвалила. У него крайне редко возникала такая некотролируемая агрессия на человека, кака сейчас на неё. При одном взгляде, внутри все холодело и он чувствовал только ненависть и ничего другого.

Симон с силой втащил оба деревянных мольберта в полумрак малой гостиной и просто с грохотом швырнул их на дорогой персидский ковер. Дерево глухо стукнуло о пол, а затем захлопнул дверь.

— Как же она меня бесит… Это какой идиоткой надо было быть! — яростно ругался он себе под нос, выплескивая скопившийся в груди свинец.

Вернувшись на третий этаж, Бекка сделала шаг в комнату Лукки, но от нового грохота вздрогнула и снова выглянула, чуть закусив губу и потеребив голубое платье.

Одновременно с этим и Лукка проснулся от шума, оглядел комнату и заметив край платья, тихо произнес, — э-это... Симон... там шумит?

Этого одного короткого предложения хватило, чтобы Бекка залетела в комнату, несколько секунд они смотрели друг на друга, а затем присела рядом на стул:

— Да, что-то затеял... привет — она сразу же потрогала температуру и смахнула волосы со лба Лукки. — У тебя жар поднимается... Горячий весь. Надо срочно делать холодный компресс. Минутку, я сейчас принесу воду...

— Ты... говорила с Симоном? — Лукка даже в таком состоянии сильно за неё переживал, зная, что старший брат сделает невыносимой жизнь любому, кого недолюбливает.

— Немного... но ничего особенного, — она положила ему на лоб прохладное полотенце и постаралсь чтобы её голос звучал трвердо. — Даже с учётом того, что он в ярости... ничего плохо он мне не желал и не делал.

В малой гостиной, Симон резко нагнулся, поднял один мольберт с пола, затем другой и с силой приставил их к стене, регулируя высоту. Руки подрагивали от напряжения.

— Долбанная война… Ну ничего, я найду на вас всех управу, — снова тихо, с глухой угрозой процедил он в пустоту комнаты. — Сам притащу кандзиров, когда Лукка поправится, пусть уводят её к чёртовой матери от сюда...

Схватив тяжелую грифельную доску, он с натугой поднял её и закрепил на деревянных пазах мольбертов. Конструкция жалобно скрипнула, но устояла. Доска была серой от налета. В голове Симона на секунду промелькнула привычная, старая мысль — позвать слуг, чтобы немедленно всё протерли, но в то же мгновение он вспомнил, что сам же рассчитал и уволил всю прислугу еще шесть месяцев назад, чтобы не рисковать и не держать в доме лишние уши. От этого осознания он еще более яростно выдохнул сквозь сжатые зубы и быстрыми, тяжелыми шагами направился за тряпкой на кухню. Продолжая ядовито причитать под нос:

— Уборка самому… Готовка у этой… дуры. Этот ранен и покалечен. Черт-те что в этом доме творится, просто черт-те что!

Как раз в этот момент он пересекал центральную площадку первого этажа, где начиналась широкая лестница, ведущая наверх, в спальню к Лукке и Ребекке. Симон даже взгляда не поднял в ту сторону. Он шел, уставившись в пол, словно сама мысль о том, что происходит наверху, причиняла ему физическую боль, которую он пытался заглушить этой внезапной, суетливой работой с доской.

— Бек, — Лукка попытался потянуться к ее плечу, но стоило ему вытянуть левую руку, как от этого мизерного движения кожа на животе натянулась, и в пах мгновенно ударила свирепая, режущая судорога. — Ай!..

Парень замер, хватая ртом воздух, пока перед глазами плыли цветные круги. Когда боль чуть отступила, он крепко, насколько хватало ослабших сил, сжал её ладонь.

— Симон дал волю чувствам? — он посмотрел на Бекку, но она лишь промолчала. — Просто… пожалуйста, не обращай внимания на его выпады. Я тебя не виню. И я знаю, о чем говорю.

— Не хочу, Лукка. Случившееся… оно неотвратимо, но его можно было обойти. Ты, я и Симон — мы все трое это прекрасно знаем. И я… — её ресницы задрожали, в уголках глаз снова блеснули слезы, но она упрямо сглотнула комок в горле, не давая себе разреветься. — Я не могу принять, что ты так легко мне это говоришь...

Ее голос внезапно потерял девичью мягкость, став по-взрослому твердым, почти сухим:

— Но я всегда беру полную ответственность за любые слова о моих чувствах. И по отношению к тебе, в моем сердце, нет деления на «до», «после» или «когда-то еще»...

Она не успела закончить фразу, как заметила, что Лукка вдруг мелко и страшно затрясся, словно от лютой стужи, по его телу пробежал сильный озноб. Ребекка мгновенно сориентировалась: она метнулась к креслу у камина, схватила тяжелое, плотное шерстяное одеяло и вернулась к постели.

— Так, так, так, сейчас тебя согреем. Только дыши, старайся выровнять дыхание, потихоньку… — приговаривала она, укрывая его грудь и плечи до самого пояса, бережно обходя воспаленную паховую зону. Затем она так же плотно закутала его ноги до середины бедер и мягко положила ладонь ему на грудь. — Смотри на меня, дыши, носом вдох и ртом удлиненный выдох. Сейчас станет теплее, милый.

— Ребекка?! — Симон снизу рявкнул так, что девушка инстинктивно подпрыгнула на месте. Его злой, звенящий голос эхом прокатился по всему пустому дому.

— Похоже, снова что-то не нашел, — вздохнула Бекка, стараясь сохранить спокойствие. — Подождешь минутку? Я скоро вернусь.

Лукка тяжело, сквозь зубы кивнул и девушка вышла из спальни, оставив дверь приоткрытой. Быстро дойдя до средней площадки первого этажа, она с раздражением в голосе спросила:

— Что случилось?

— Я не нашел ни тряпки, ни ведра! — Симон стоял внизу, тяжело дыша. Он едва сдерживался, чтобы говорить с ней в рамках хоть какой-то приличности. Всё-таки перед ним была дворянка, благородная дама и, как ни крути, любимая женщина его брата. — Они всегда лежали на кухне около окна. Где они сейчас? Почему ты не можешь вернуть вещи на место, где они и лежали? Сложно?

Ребекка остановилась на ступеньках и строго посмотрела на него сверху вниз. Да, с Луккой она могла быть бесконечно нежной, любящей и ранимой, потому что по-настоящему, до глубины души любила его. Но это не отменяло того, что у неё было железное чувство собственного достоинства и весьма сильный, гордый характер. Ломаться под чужим гневом она не собиралась.

— Двадцать сантиметров левее от места, куда ты их обычно ставил, — ровным, ледяным тоном ответила она.

— Там нет ничего! — огрызнулся Симон, сжав кулаки.

— Тогда сорок сантиметров.

— Ты издеваешься?! — у Симона от этой её невозмутимой точности внутри вспыхнул новый, еще более яростный очаг гнева. Его буквально затрясло от её тона.

— Хватит орать уже! — Ребекка стремительно спустилась на первый этаж и подошла к нему почти вплотную. Она сделала шаг вперед и тихо, опасно зашипела ему прямо в лицо:

— Тебе настойку успокоительную принести, чтобы ты наконец перестал вести себя так? — она сразу же успокоилась, вспомнив вчерашний разговор у двери и перешла на деловой тон. — Давай я сама всё сделаю. Просто скажи нормально и без криков.

Тут в дубовую дверь настойчиво, размеренно постучали. С Симона в ту же секунду резко, как ветром, сдуло всю спесь, ярость сменилась мгновенным, холодным уколом страха.

— Тряпку и ведро, пожалуйста, — едва выдавил он из себя, резко понизив голос.

Ребекка ожгла его ледяным, пронизывающим взглядом и, не сказав больше ни слова, молча развернулась и ушла на кухню.

— Я открою, можешь не утруждаться, — бросил Симон ей вслед, уже шагая к массивному входу.

Внутри у него всё сжалось от дурного предчувствия. «Какого хрена кого-то вообще сюда принесло?» — панически думал он, больше всего на свете боясь, что на пороге снова окажутся северяне или кандзиры с очередным обыском.

Стукнули еще раз, чуть громче.

— Да хватит тараторить, я иду! — прикрикнул Симон, подскакивая к двери.

Он прильнул к оптическому глазку, но, к своему изумлению, на пороге никого не увидел. Крыльцо было абсолютно пустым.

— Это что, прикол какой-то? — пробормотал он, хватаясь за ручку.

— Вообще-то я сбоку двери стою. У вас тут, знаете ли, розы потрясающе красивые, — раздался с улицы спокойный, чуть ироничный голос.

Симон резко распахнул тяжелую створку. На крыльце, у самых перил, действительно стоял Берт. Через свои идеально круглые очки в тонкой золотой оправе он с неподдельным интересом рассматривал бутоны роз, которые когда-то, еще до войны, любовно высаживала мать Симона и Лукки.

— Господин Альбрехт… — Симон застыл на пороге, ошарашенно глядя на визитера. — Вы… вы… Разве мы условились о встрече на сегодня?

— Ох, видимо, вы совсем завертелись и забыли, — Берт плавно повернулся к нему, поправив очки на переносице. — Сейчас как раз время полуденного чая. Мы, конечно, договаривались встретиться через пару дней... кажется, но знаете… Вино вредит моей печени, обычную воду я принципиально не пью, а кошке моей до моих дел вообще нет никакого интереса. Поэтому я подумал: почему бы не прийти и не проведать новых знакомых прямо сейчас?

Берт зашуршал своей вместительной кожаной сумкой, висевшей на плече.

— К тому же, у меня тут печенье. Сам дома испёк и упаковал, — с гордостью добавил он, демонстрируя аккуратный сверток.

— Да… ладно. Пусть неожиданно, но я вам рад, как гостю, — Симон попытался вернуть себе маску радушного хозяина, хотя сердце всё еще бешено колотилось в груди. Он машинально зыркнул по сторонам, осматривая элитный квартал банкиров — вокруг не было ни души, улицы казались вымершими. — К нам редко кто сейчас заходит.

— Ой, у меня и того хуже, поверьте, — доверительно отозвался Берт, уверенно переступая порог и проходя внутрь просторного холла.

Выглядел он, как всегда, эксцентрично и вызывающе дорого для военного времени: на нем было роскошное клетчатое пальто сочного желто-оранжевого оттенка, щегольская шляпа с небольшим пером, безупречные кожаные перчатки шоколадного цвета, а в руке он держал оригинальную, явно коллекционную трость.