Дуалы Розенталь

Закончив, доктор Тагеллани тяжело выпрямился, вытер руки ветошью и повернулся к Симону и поднявшемуся с банкетки Берту:

— Черноты нет, но радоваться рано, — сухо произнёс лекарь, доставая из холщового мешка тёмные аптечные пузырьки с притёртыми пробками на журнальный столик, прямо напротив Берта. — С этого часа схему приёма сильных средств необходимо скорректировать. Парень должен возвращаться в сознание, иначе мы создадим дополнительную нагрузку на организм.

— Я прошу прощения, — Берт деликатно приподнял руку, — не хочу вас перебивать, но хотел спросить... Юноша, где тут у вас уборная?

Симон от такой бытовой бесцеремонности на мгновение опешил, но ответил ровно:— Выходите в холл, по коридору до конца и направо. Первый этаж.

Берт понимающе кивнул и, быстро тыкнув указательным пальцем по каждой крышечке поставленных напротив него пузырьков, покинул комнату. Он стремительно прошёл по широкому коридору мимо кухни и приоткрыл дверь.

Из гостиной позади него теперь был отлично слышен монолог врача:

«Вот в этом, большем — поддерживающее средство для сердца, давать строго по каплям, чтобы удержать пульс. Во втором — сушёная ромашка, добавляйте её, когда будете варить ивовую кору, чтобы успокоить ему желудок. И следите за гидратацией, его организм теряет много жидкости, а поддержание водного баланса сейчас критически важно для работы всех систем. Ах да, насчёт питания. Кормить полноценно пока нельзя. Только жидкий, процеженный бульон к вечеру, если сможет сглотнуть... И как вы уточнили на счёт медицинского опия и спирта, я попробую их достать, но собщую по факту только завтра...»

— Хозяюшка, — Альбрехт заглянул на кухню и мягко улыбнулся. — Вы так быстро решили вопрос с завтраком, ммм... аромат уже стоит на весь коридор. Мясной бульон варите?

— Поставила томиться. Что Симону, что Лукке нужно подкрепиться чем-то лёгким, — Бекка помешала в кастрюльке и, убавив огонь, закрыла крышку, на секунду так и не убрав руку с тёплой ручки. — Он так переживал, когда Лукку забрали, что почти ничего не ел. Или приходил домой совершенно обессиленный, оббегав все возможные инстанции... Если останетесь на обед, я ещё картошку зажарю и схожу за свежим хлебом. Надо вас попотчевать и отблагодарить как следует.

— Ох, не беспокойтесь, — Берт мягко посмотрел на неё и сложил пальцы домиком, — я буду благодарен чашке чая, чтобы согреться на дорожку. Но в другой день, если пустите, всегда рад заглянуть в гости к новым друзьям.

Ребекка приоткрыла рот, она подумала его уговорить, но потом поняла, что настаивать не совсем прилично, да еще и когда в доме раненный, наверняка у Берта есть свои дела, — конечно, приходите... — её мысли, совершив короткий круг, снова мгновенно переключились на главное. — А... а вы не знаете, врач уже закончил осмотр?

— Да, я как раз зашел вам об этом сказать, — тон Берта стал чуть более серьёзным, и зрачки Ребекки мгновенно расширились от подкатившего страха. — Сказал все хорошо, но я думаю в комнате сейчас нужно ваше присутствие или поговорите с доктором, он много там чего успел наказать для выздоровления вашего жениха.

Когда Ребекка вошла в гостиную, на полу уже лежали носилки, а врач рассказывал Симону про установленную трубку в канюле:

— ... теперь всё, что будет скапливаться, пойдет прямиком через этот отвод наружу. Подставишь под кровать глубокий медный таз. Главное — следи, чтобы трубка не забилась кровяными сгустками. Если жидкость перестанет идти, то сразу промывай её из шприца теплой водой с солью. Понял?

— Вы собираетесь его перенести? — Ребекка слегка опешила от такого рода смены декораций в доме. — Сейчас его вообще можно трогать? — она уперла руки в боки, то что они сейчас хотели делать после пережитой ночи было наравне с нарастающим ужасом.

— Ну и здесь оставаться ему нельзя, леди, — хмуро и веско оборвал её доктор Тагеллани, затягивая тесьму на холщовом мешке. Он даже не взглянул на её воинственную позу. — Если вы беспокоитесь, что ему станет хуже, то напрасно: в закрытом, а тем более знакомом помещении любой пойдёт скорее на поправку. Я попрошу вас позвать третьего господина чуть подсобить нам, а вы, пожалуйста, согрейте одеяла и подготовьте чистую простынь, если вас это не затруднит.

Через некоторое время, повинуясь глухому счёту лекаря, мужчины слаженно, как один механизм, качнули тело Лукки, убирая из-под его поясницы плотный валик ковра, и бережно переложили парня на расстеленный брезент носилок, сразу же зафиксировав колени и поясницу. Они медленно вынесли их в холл коридора, и благодаря слаженной работе всех троих, командам Симона и рекомендациям доктора, спустя десять минут Лукка уже лежал в своей родной, просторной спальне на третьем этаже. До этого, Ребекка все подготовила, он перестелила постель, убрала все подушки, сложила одно из одеял плотным валиком специально под поясницу. Она даже успела разжечь камин и недалеко от него положила пару одеял, чтобы подогреть их. Она укрыла Лукку сверху одним одеялом до пояса, а потом накрыла его согнутые в коленях ноги, плотнее подбив одеяло вовнутрь.

Доктор Тагеллани огляделся по сторонам и обратил внимание на изящную настольную лампу, стоявшую на рабочем столе Лукки. Внутри её патрона ровным, мягким светом мерцал мано-кристалл. Старик подошёл поближе, ткнул узловатым пальцем в дорогой шёлковый абажур и хмуро бросил через плечо:

— Позволите?

И, не дожидаясь ответа, он ловким, привычным движением снял его с креплений.

— Нужен каркас. Не подумайте, что порчу имущество забавы ради, — проворчал лекарь.

Точным, коротким взмахом ножа Тагеллани вспорол дорогую шёлковую ткань, быстро сорвал её и оголил лёгкий, но прочный куполообразный скелет из тонких металлических прутьев. Этот проволочный полукруг старик аккуратно установил прямо над тазом пациента. К наружному кончику трубки, торчащему из-под каркаса, лекарь вновь аккуратно присоединил тонкий полый шланг, опустив его второй конец в глубокий медный таз под кроватью. Поверх получившейся «палатки» лекарь накинул тонкую хлопковую ткань: теперь рана свободно дышала, скрытая от глаз, а подогретое одеяло покоилось на обручах, не касаясь плоти.

Симон выдохнул и забрал со стола то, что осталось от лампы и вышел на лестничную клетку. На секунду у него в глазах едва не помутилось, но он потер лицо руками, чтобы согнать сонливое состояние. Берт заметил это из комнаты, отступив поближе сочувственно покачал головой:

— Мне кажется, или вам действительно нужно отдохнуть? Вы знаете, в такой обстановке можно и самому заболеть. А у вас тут тяжёлый больной и дама — нехорошо будет, если ей придётся так разрываться.

— Я... я посплю, не стоит переживать. Спасибо вам, господин Альбрехт... — выдохнул Симон.

— Просто Берт, — архивариус чуть махнул рукой, на его лицо мгновенно вернулась привычная беззаботная маска. — Я тут пока ходил по-делам, в коридоре заметил портрет вашего... ну так понимаю отца - Клаусса Розенталя, — он увидел изменения в лице Симона, но это было не злость, а скорее печаль. — Такое совпадение... как раз совсем недавно думал о тех лучших, что составляли фундамент общества до войны, а ваш отец был гением в области финансов, — Симон поджал губы и кивнул.

Старший Розенталь не обсуждал семью и родителей вообще ни с кем, это была табуированная тема именно для него и даже попытка Берта как-то свернутуть в сторону простого вежливого обсуждения была провальной. И заметив это Альбрехт резко переключился в другое русло разговора:

— Я тут спросил у леди Ребекки, но думаю, и у вас стоит это уточнить: как насчёт чая, может быть, через завтра или в ближайшие дни? К вам можно будет заглянуть?...

Тем временем в комнате Ребекка, улучив момент, когда доктор Тагеллани уже собирался уходить, негромко и решительно обратилась к нему:

— Мне нужен полный список того, что поможет восстановиться Лукке. Вы об этом ранее говорили Симону, но всё, что связано с уходом за пострадавшим... отныне буду делать только я. Поэтому, пожалуйста, запишите всё строго по пунктам и ничего не пропустите. В особенности критические моменты, если они могут возникнуть.

Проводив доктора и Альбрехта, Ребекка думала отдохнуть, но она то и дело поднималась наверх из своей комнаты вглубине второго этажа наверх к Лукке, но он не просыпался. Она несколько раз проверяла дыхание и таз под кроватью, но обстановка не менялась. Наконец после пятой проверки, застыв около закрытой двери в комнату Симона прямо напротив лестничного пролёта вниз, она решила сделать уборку в гостиной, чтобы занять хотя бы руки, чтобы немного привести в порядок мысли.

Ребекка, встав на колени прямо на холодный паркет, принялась медленно, изнуренно тереть обивку жесткой щёткой, смывая засохшие, липкие пятна хереса и бурые разводы крови. Вода в медном тазу быстро становилась тёмно-алого оттенка. Вдруг она услышала доносящийся с лесницы тихий слегка чеканенный шаг.

Симон медленно спустился в прихожую, он остановился у самого края ковра и молча, долго смотрел, как Ребекка возится очищая ткань, не говоря ни слова. Так прошло несколько минут.

— Хватит тереть, Ребекка, — его голос прозвучал очень тихо, почти беззвучно в пустом холле. — Кровь уже въелась в обивку, не думаю, что её получится вымыть.

Ребекка замерла, не поднимаясь с колен и снова опустив онемевшие пальцы в холодную багровую воду, она медленно повернула к нему измученное лицо.

— Нужно хотя бы попробовать, не оставлять же её такой, — она и сама уже поняла, что это бесполезно, но не хотела останавливаться. — В гостиной должен быть порядок.

— Этот дом больше никогда не будет в порядке, — Симон тяжело опустился на край кресла, подперев голову сухой ладонью. — Давай смотреть на факты, леди ди Нойтресс. Трезво. Насколько у нас хватит сил.

Ребекка нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого ледяного, безжизненного тона и медленно поднялась с колен:

— О каких фактах ты говоришь?

— О твоем нахождении здесь, — Симон перевел на неё тяжелый, пустой взгляд за стеклами очков. — Мне нужно знать, когда ты соберешь свои вещи и покинешь этот дом?

— Чт-то... Ты... — она прошептала это так тихо, что в её сердце больно кольнуло, а во рту мгновенно стало больше слюны, как всегда бывает у людей перед самым приступом тяжелого рыдания.

Она отвела взгляд от Симона и посмотрела на темную кровь, глубоко въевшуюся в обивку софы. В эту секунду ей показалось, что даже у этой звенящей тишины в комнате есть свой собственный, давящий на уши звук.

— Я никуда отсюда не уйду, — Ребекка силой подавила подступившие слезы, и эта фраза прозвучала надрывно, с хрипом. — Потому что люблю Лукку. И я не смогу без него.

Симон резко поднялся с кресла и сделал один быстрый шаг к ней, говоря приглушенно, но от этого не менее ядовито:

— Может, хватит нести эту чушь?! Я терпел тебя в своем доме только из-за брата, потому что знал: он бы ушел за тобой куда угодно, — тут у Симона на долю секунды дрогнули веки, и по серой щеке проскользнула одинокая, злая слеза, которую он быстро вытер. — Это гадко... Мне противно, что он к подобным тебе вообще имел внимание.

— П-подобным? — Ребекка запнулась. — Ты о чём?

Симон, полностью лишенный сил для дворянских экивоков, привык говорить прямо и без разницы что чувствует при этом собеседник:

— О том, что ты поверхностная и глупая девица, которая просто любит манипулировать людьми. И ты не любишь Лукку. Если бы это было действительно так, ничего бы с ним не произошло! Он бы вернулся с вашей дурацкой прогулки с тобой или без тебя... но хотя бы без тех слепых иллюзий, которые ты перед ним строила все эти два года!

— А ты знаешь, что такое любовь, Симон? М? — она смотрела на него в упор, а по её бледным щекам непрерывно бежали горячие слезы. — Что такое, когда ты привязан к человеку просто потому, что тебе нравится его характер, его голос, его ум? Когда тебе ничего в жизни больше не надо, кроме как быть с ним, строить планы и...

Она резко замолчала, не в силах продолжать.

— Я знаю, что такое зависимость от другого человека, и знаю то, что это убивает, — Симон даже не шелохнулся, его шепот оставался ровным и безжалостным. — И именно этим ты все время занималась. Держала Лукку на привязи к себе, намеренно игнорировала опасность, которая творится на улицах, обижалась, если что-то шло не по-твоему. Мы за эти два года практически перестали общаться с Луккой! Потому что ты могла прийти и из-за любой мелочи начать высказывать свои претензии, а он слепо вставал на твою сторону, защищая тебя от меня.

— Обсуждение потребностей с точки зрения комфорта всех троих — это важно, — Ребекка упрямо мотнула головой, силой заставляя свой голос звучать веско, несмотря на душащие её слезы. — Ни я, ни он никогда не обижались на тебя, Симон. Просто ты вечно убегал от любого нормального разговора, закрывался в своей комнате, и мы... мы просто не трогали тебя, давая тебе покой. Но сейчас я не хочу всё это обсуждать. Ради Богинь, пожалуйста!..

Она тяжело, надсадно выдохнула, чувствуя, как всё внутри выгорает дотла.

— Я не оставлю Лукку. И никуда отсюда не буду уходить. Три ночи назад мы обещали друг другу любить, и это — навсегда.

Она резко развернулась, отходя к высокому окну, чтобы больше не видеть его ледяного выражения лица. Симон от этих слов словно потерял остатки своего самообладания, он резко, в два размашистых шага подошел к массивной входной двери и с оглушительным, яростным скрежетом рванул её настежь, впуская в прихожую сырой ноябрьский воздух Равена.

— Уходи! — Симон вытянул руку в сторону улицы, и его приглушенный голос сорвался на свистящий, страшный хрип. — Уходи отсюда прочь! У тебя с Луккой теперь нет абсолютно никакого будущего! Он не сможет из-за тебя иметь детей. Никогда. Если он вообще выживет после этой недели — это будет величайшее чудо Богинь, но ты этого чуда уже не увидишь. Проваливай. Дорогу до своего особняка ты прекрасно знаешь.

Ребекка не сдвинулась, молча посмотрев сначала на распахнутую дверь, а затем перевела взгляд на Симона.

— Вчера ты был как деревянный, — она поняла, что раз Симона нельзя переубедить подчеркиванием романтических моментов, значит, она скажет о его слабостях. — Если бы не Берт, врач и я... Если бы не наши общие действия, Лукка бы вчера просто умер!

Последнее слово тяжелым, свинцовым грузом зависло в холодном воздухе гостиной.

— Ты знаешь вообще хоть что-то, чтобы ухаживать за тяжелобольным? — Ребекка скрестила руки на груди. — Нам нужно растянуть два флакона опиума… хотя бы в первые дни, а если Лукка будет в критическом состоянии?! Я знаю, как делить дозы, как давать их на пиках его боли, чтобы у него не остановилось сердце. Ты готов делать это сам, варить отвары, готовить, поддерживать чистоту, промывать серебряную канюлю от запекшейся крови?

— Я найду человека, который это будет делать, — Симон упрямо процедил эти слова сквозь зубы, но его рука на латунной ручке заметно дрогнула. Дверь чуть качнулась, и щель на улицу немного уменьшилась, отсекая часть сквозняка. — Твои услуги в этом доме не требуются. Что-то еще?

Тут Ребекка чуть истерично улыбнулась. Этот изломанный, горький смешок прозвучал в пустом холле пугающе дико.

— Ни ты, ни я не подпустим чужого человека в этот дом, Симон. Никого, кроме доктора, — она шагнула вперед, и её голос сорвался на яростный, обжигающий шепот. — Я не позволю, хоть что ты со мной сделай, впустить сюда наемного чужака, которому будет абсолютно плевать на состояние твоего брата! Потому что Лукка ему никто. И я не разобью сердце Лукки, Симон. Пусть ты винишь меня во всем... Пусть так! Но я была готова умереть, слышишь?! Готова была сдохнуть прямо на крыльце твоего дома, когда его захватили!

Она с силой, со стуком ударила себя сжатым кулаком прямо между ребер, туда, где три ночи назад замерло холодное дуло карабина:

— Эти ублюдки направили на меня ствол! Они убили бы меня на месте, выйди я за порог калитки хотя бы на один дюйм. Но Лукка... Лукка из этой грязи, из-под их сапог пообещал мне, что вернется... Он потребовал, чтобы я осталась жива. На этой лестнице!

Тишину в гостиной можно было резать ножом. Ребекка упрямо стояла на своем, она даже лихорадочно просчитывала самые безумные варианты: как вернется в этот дом, через какое окно пролезет обратно, если Симон прямо сейчас силой вышвырнет её за порог. Прямо сейчас она панически, до дрожи в поджилках боялась только одного. Если она уйдет, если Лукка очнется от опиумного бреда, а Симон скажет ему, что она его бросила... Лукка этого просто не выдержит. Да и она сама не выдержит морально. Это означало бы предать его в самый страшный момент жизни. Просто стереть в пыль два года их отношений, растоптать их клятвы, словно вообще ничего не было и они всё это время просто играли друг с другом в любовь. Ребекка могла четко разобрать свои чувства: сейчас они буквально взрывали от невыносимой боли всю её душу, а чувство вины за роковой поход в бар медленно губило её изнутри. Но она никогда не была тем человеком, который малодушно отступает перед трудностями.

Симон долго молчал, вглядываясь в её застывшее, бледное лицо. Латунная ручка в его пальцах тихо звякнула. Он медленно, с тяжелым деревянным стуком прикрыл входную дверь, отставив небольшую щель, отсекая сквозняк.

— Если ты сейчас останешься, будешь преданно ухаживать за ним, менять повязки, варить эти свои отвары, а когда он поправится — просто соберешь чемоданы и уйдешь... Я не думаю, что он это выдержит, — Симон произнес это ровным, бесцветным шепотом. — Ты вообще понимаешь логически разницу между тем, чтобы уйти нахрен сейчас, пока он без сознания, или потом разорвать с ним отношения, потому что калека станет тебе не нужен? Ты понимаешь, какой это будет удар для него, когда он поправится? — он замер напротив неё, скрестив руки на рубашке, и в этом тихом вопросе сквозила оголенная правда их семейного несчастья.

Ребекка наконец поняла, с каких мыслей на самом деле начал этот разговор Симон. За его ледяной броней, помимо глухой ненависти к ней, скрывался параноидальный страх за Лукку. Он раскладывал эту ситуацию как шахматную партию, просчитывая, какой именно удар окончательно добьет его брата. Если она уйдет сейчас, пока Лукка спит под опием, Симон закроет особняк, найдет слугу или сиделку и сам протащит брата сквозь этот ад. Но, когда Лукка очнется, ужаснется и для него это будет горе, что Ребекка испугалась трудностей и сбежала. Его сердце будет разбито, он, возможно, больше никогда в жизни никого не полюбит, но он будет знать точно: их два года были не настоящей любовью, а красивой, хрупкой иллюзией, которая просто разбилась о факт невозможности иметь интимную жизнь и детей. И к чему это приведет...

Но если она сейчас останется... Если смерит упрямство, будет преданно сидеть у постели жениха, варить отвары, ласково сюсюкаться и клясться, что всё еще любит его, несмотря на разрушенное семейное будущее без детей... А через несколько месяцев, когда Лукка наконец оправится и попытается жить, она вдруг «случайно» не выдержит физиологии, «осознает» масштаб катастрофы, молча соберет свои чемоданы и уйдет — вот это станет для младшего Розенталя окончательной смертью. Для него это будет означать, что всё между ними было реально, всё было настоящим, но в итоге рассыпалось в прах по её вине. А для Ребекки это станет просто тяжелой, пройденной ступенькой, после которой она умоет руки и пойдет дальше, во внешний мир, искать себе новую, полноценную любовь. А Лукка останется один на пепелище, уничтоженный её предательством и захочет ли жить дальше?

И по факту, ни в первом ни во втором варианте нет разницы, так как они оба испытают чувства равные саморазрушению всего того, что считали важным и главное - доверия.

Ребекка сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как удушливое желание разрыдаться окончательно сменяется холодной, взрослой решимостью. Она посмотрела Симону прямо в глаза за стеклами очков и заговорила совершенно другим тоном.

— Мы как пара не сможем повернуть время вспять и всё исправить, — Ребекка смотрела на Симона в упор, её сердце гулко и тяжело стучало в висках, но голос оставался ровным. — Я и Лукка вместе не так долго, это была лишь... вторая годовщина. Мы всё это время только и делали, что строили отношения на пепле войны, потеряв близких. И что попробовать быть вместе тогда, два года назад, что выбор сейчас — я выбираю Лукку. Потому что хочу знать, выберет ли он меня снова после всего, что произошло. — Она сделала короткий, глубокий вдох, и продолжила, — в отношениях всегда два человека. Я не уйду из них до тех пор, пока сам Лукка не скажет мне, что пора заканчивать. И перед любым разрывом мы сначала поговорим с ним об этом, лицом к лицу.

Симон в этот момент, пусть и нехотя понял что третий вариант имеет преимущества, но только под его контролем:

— Ради Лукки я разрешаю тебе остаться, поговорите в будущем, но это будет строго при мне, — Симон чеканил слова без тени прежней ярости, его шепот стал ровным, сухим и оттого пугающе официальным. — Я хочу лично услышать, что он наконец заканчивает отношения с тобой, и ты уйдешь из этого особняка без малейшего сопротивления. Обещай мне сейчас, леди ди Нойтресс, что никаких истерик потом и никаких слов про любовь я от тебя не услышу.

Он серьезно, не мигая посмотрел на неё из-за стекол очков, выдерживая паузу:

— Я вытяну и себя, и его самостоятельно. Как угодно. Из-под земли достану всё, что нужно, но он будет жить дальше. Ради себя, ради Богинь... ради нашей семьи Розенталь. Но с тобой после его слова у него не будет больше никаких контактов.

Ребекка ответила не сразу, это были её первые в жизни отношения и Лукка единственный с кем она хочет прожить свой век. И даже если разговор произойдет, то что будет с ним дальше? Всё что ей нужно сейчас, так это обеспечить покой, комфорт и чистоту, быть рядом и не боятся... тогда возможно Лукка даже на секунду не усомнился в том, что их отношения необходимо продолжать, несмотря на всё что случилось.

Симон, заметив её колебания, жестко добавил:

— И еще. Раз ты добровольно берешь на себя роль прислуги и сиделки в этом доме, то держишься до самого конца. Никуда не уходишь, и Лукка не останется один надолго. Никаких ветреных выходок или метаний, леди ди Нойтресс, иначе я за себя не отвечаю. Мне терять больше нечего.

Ребекка понимала всю логичность его рассуждений. Просто от дикой, удушающей усталости ей было трудно сразу разложить всё сказанное по полочкам в голове. Наконец она глухо ответила:

— Я принимаю ваши условия, Симон Розенталь. Ты первым услышишь наше решение об отношениях...

Тут Ребекку ощутимо качнуло от бессилия, но Симон даже не сдвинулся с места.

— Приготовь тогда то, что прописал врач, и держись от меня подальше, — сухо отрезал он.

Повернувшись, он закрыл дверь, со щелчком провернул ключ в замке наглухо запирая особняк от внешнего мира.

— Погоди… минуту еще твоего времени… нам нужно обсудить, как распределим обязанности, пока Лукка не может вставать с постели, — тихо, но твердо произнесла Ребекка. — Кто будет ходить в магазин и по каким дням? А также нужно обсудить по лекарствам, в аптеках...

Она провела ладонями по лицу, стирая остатки слез, а затем скользнула пальцами по волосам, на секунду крепко зажав две темно-русые косички между ладонями. Она пыталась физически заставить свой мозг переключиться на сухую рутину выживания.

— В аптеках мало что есть, но доктор смог дать несколько свертков необходимого, там на пару-тройку дней, — она зябко приобняла себя за плечи, уставившись в паркет.

Симон всё это время стоял к ней спиной, замерев у закрытой двери. Он шумно, тяжело выдохнул:

— Пусть сам доктор покупает лекарства. Какой смысл нам бегать по аптекам? У него по-любому есть какие-то свои связи на рынке. А по продуктам... видимо, придется ходить мне. Вот сейчас по-настоящему жалею, что не оставил в доме хотя бы пару слуг. Но во время первых облав северян на элитные кварталы, чёртовы тупые служивые становились первыми доносчиками за монеты. Риск был слишком большим.

— Тут еще кое-что... Это важно. Мне... два дня назад пришло постановление от нового правительства, — Ребекка подняла на него глаза, и в её голосе проступила тревога. — Где мне, как главе банка «Нойтресс»... Регент хочет принудительно провести тотальную ревизию имущества всех граждан...

— Ты можешь меня сейчас не грузить своими проблемами?! — Симон резко, со скрежетом развернулся на каблуках, его серое от бессонницы лицо перекосило от глухого раздражения. — Кто-то, но другая бы дамочка на твоем месте... После того, как её чуть не выставили за порог дома за то, что она своими капризами угробила одного из владельцев, была бы сейчас тише воды и ниже травы! А ты? Ты минуту назад кричала мне про великую любовь к Лукке, а как всё решилось, как только получила право остаться — сразу переключилась на важные только для тебя моменты! Ты кто вообще такая? Я и ты — чужие люди. Абсолютно. Наш мир уже укатился в пропасть, и что там сейчас происходит с твоим банком, мне вообще никакого дела нет!