Дуалы Розенталь

Симон выйдя из своей комнаты слышал все из их разговора, но благодаря кирпичной перегородке широкого коридора они с Ребеккой и Бертом совершенно не видели друг друга. Он сидел на нижней ступеньке лестницы, широко расставив локти, тяжело положив их на колени и крепко сцепив пальцы рук в замок, в который упирался лбом. И лишь его плечи под чистым сукном сорочки едва заметно ходили ходуном от каждого тяжелого, редкого вздоха. В его голове сейчас стояла глухая, непробиваемая визуализированная стена. Вообще никакие убеждения, никакие просьбы о прощении, которые он безостановочно слышал от Ребекки все эти три дня, больше не имели веса.

Любое слово, сказанное ей теперь, значило для него не больше шелеста травы. Берт рассуждал про человеческие страхи, но разве есть разница, если у города осталось всего два выбора — умереть от рук захватчиков или жить под их плетью? Что вообще значили все эти правила, в которые Симон свято верил? Он ведь просто уберегал семью от того, что и так должно было случиться — если не с Луккой, так с ним самим? Нет, Симон был из тех людей, кто если не логикой, то прямой, безжалостной силой заставит окружающих делать так, как он сказал. Но он дал слабину. Поддался невесомым уговорам Лукки всего один-единственный, гребаный раз за всё это долгое время. Все последние дни он просто орал на Ребекку, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на физическую агрессию. Его разум отказывался понимать, почему они в тот вечер не затаились, не переждали, а тупо, напролом пошли домой через элитные кварталы, надеясь на глупое «авось», на везение, судьбу или что там еще есть у этих романтиков...

И главное — зачем Ребекка вообще вернулась в этот дом? Почему под дулом ружья она не обменяла себя на Лукку? Подобный бартер комендатурой не возбранялся. Зато бы она спасла ценную, по-настоящему важную для Симона жизнь, и это была бы единственная логичная польза от неё, чистая и благородная жертва. Это было бы делом! А не эти бесполезные, удушающие слезы и сопли здесь, внизу, у изножья софы.

Размышляя, он достал свои серебряные карманные часы. Прошло около полутора часов с тех пор, как доктор Тагеллани покинул особняк и оставалось совсем немного до начала ночи «антонова огня», к которой нужно было подготовиться всем троим.

Симон поднялся на ноги, прошел короткий коридор мимо кухни и переступил порог жилой комнаты. Ребекка, что-то начала рассказывать, но осеклась, когда увидела его в проёме. Розенталь проигнорировал её присутствие так, словно у софы никого не было и обратился напрямую к Берту:

— Нужно распределить обязанности. Скажите, Альбрехт... Вы сможете лить крепленое вино на рану, когда я буду его держать? Нам придется промывать швы каждые три часа, чтобы сбить этот антонов огонь.

Альбрехт медленно перевел взгляд с Симона на побледневшую Ребекку, которая замерла с мокрым кусочком ветоши в руках.

— Да, но нам нужна четкая последовательность, иначе мы угробим юношу до рассвета. Нам понадобятся три вещи: холодные компрессы, чтобы сбивать лихорадочный жар, подготовленная доза опиата из того, что экономим, и сильные руки во время судорог.

— Я налью чистой воды, возьму запасной таз и схожу за полотенцами для компрессов, — Ребекка опустила руку Лукки, стараясь говорить максимально собранно. — Также врач оставил бумагу с инструкцией, как варить кору ивы... — она мимолётом посмотрела на Симона, но, наткнувшись на его мёртвый, игнорирующий взгляд, быстро отвела глаза. — Я на кухню. Зовите, если понадоблюсь.

Её шаги торопливо затихли в глубине широкого коридора. Симон проводил её глухим молчанием, и лишь когда дверь кухни тихо заскрипела, он повернулся к Берту. Его праведный гнев, до этого выжигавший всё внутри, теперь понемногу заземлялся, уступая место сухой вежливости.

— Не знал, что чужие друг другу люди ещё могут помогать. Вы ведь могли просто пройти мимо в том проулке, но помогли, да ещё и остались здесь, — Симон серьёзно посмотрел на Альбрехта. — Не люблю сантиментов, но если Лукка переживёт эту ночь, я буду рад помочь вам по вопросам любого характера. В рамках моих сил, разумеется.

— А будете моим другом, что бы сегодня ни случилось? — Альбрехт выпалил это как на духу, и его глаза заблестели тем самым чистым, детским азартом, который не могла уничтожить никакая война. — Я очень люблю заводить друзей, тем более своего круга и статуса! Моя бабушка всегда говорила, что как бы ни складывались обстоятельства в худшую сторону, уничтожь того, кто в этом виноват, но ни в коем случае не уничтожай себя, так как впереди ещё слишком много дел. Но! Думаю, что когда наш юноша проснется утречком, на самом рассвете, живёхонький, вы хоть немного утихомирите свой гнев.

Не успел Симон даже глазом моргнуть, как Альбрехт резко, порывисто схватил Розенталя за ладонь и плотно накрыл её сверху своей второй рукой:

— Всё будет хо-ро-шо.

Симону это категорически не понравилось подобное нарушение личных границ, что мгновенно отозвались внутри него глухим раздражением. Он резко вытащил свою ладонь из хватки Кидженденса и тут же спрятал руку за спину, плотно сжав пальцы в кулак, словно пытаясь удержать остатки своего ускользающего контроля.

— Я сейчас спущусь за вином в погреб, пожалуйста, присмотрите за братом несколько минут.

Как только Симон отвернулся и сделал первый шаг в широкий тёмный коридор, он брезгливо, нервно встряхнул кистью руки, которую Альбрехт только что так усердно пожал, словно физически пытался стереть с кожи этот неуместный чужой оптимизм.

Берт остался один у софы, чутко вслушиваясь в неровное, свистящее дыхание Лукки. Менее чем через десять минут, из темноты коридора вернулся Симон. В его руках тускло поблёскивали четыре бутылки тёмного хереса. Он молча, не проронив ни слова, выставил их на столик рядом с фаянсовым ведром с мутной от обмывания водой. Ребекка вошла следом, неся в руках небольшой эмалированный таз, наполненный холодной водой и аккуратно опустила его на пол у изножья софы, отметив себе, что подогретую воду в другом нужно заменить на чистую.

К семи часам вечера первая, убойная порция опиума, введённая врачом, окончательно выветрилась. Затишье оборвалось внезапно. Лукка судорожно, со свистом втянул в себя воздух, словно ему перекрыли кислород. Его грудная клетка резко вздыбилась под тонкой сорочкой, а пальцы рук мгновенно скрючились, впиваясь в лакированный край софы. Глаза парня оставались плотно закрытыми, но по бледным вискам крупными каплями покатился липкий пот. Лихорадочный жар стремительно поднял температуру к тридцати девяти градусам.

— Выключите... выключите этот чертов прожектор! — вдруг надсадно, ломая голос, забормотал Лукка, слепо заметавшись головой по подушке. — Так ярко, приглушите кто-нибудь свет! Так светло... так горячо! Если я... Ребекка не вынесет... Хотим уйти... отпустите... Отпустите!

Ребекка рванулась к нему, её сердце пропустило удар: разум Лукки застрял в той роковой ночи, превратив произошедшее в единый, бесконечно повторяющийся кошмар во время лихорадки.

— Берт, держ... — Симон мгновенно перехватил мечущегося брата, прерывая собственную команду на полуслове и быстро перестраивая действия. — Альбрехт! Ноги! Фиксируй колени ровно, иначе швы сорвёт!

Сам старший Розенталь мертвой хваткой навалился на грудь и плечи Лукки, бережно, но надежно удерживая его корпус у изголовья софы. Берт, мгновенно сбросив всю свою расслабленность, ладонями и предплечьями намертво прижал к софе боковые подушки, накрепко блокируя сведенные вместе колени Лукки. Он амортизировал каждый рывок, не позволяя ногам раненого разойтись в стороны ни на один дюйм, чтобы плотная повязка в паху не натянулась от случайных толчков.

Ребекка быстро опустила кусок плотного холста в напольный таз с холодной водой, с силой выжала его и прижала к пылающему лбу жениха, а тёплой чистой водой из ведра на столе принялась аккуратно обтирать его шею и грудь: влага быстро испарялась с горячей кожи, помогая измученному телу отдавать лишний жар. Лукка хрипел, вырывался под руками Симона, его зубы стучали от нагоняющего озноба.

— Отпустите... мне нужно домой... я же не передал палочки для Симона... — сипел он, выгибая спину. — Ребекка... Си-Симон... отпустите... к ним...

Лукка метался всё сильнее. В эту же секунду он внутри своего бреда судорожно вздохнул, и всё его тело рефлекторно напряглось, пытаясь выгнуться дугой. Опираясь на затылок и лопатки, он начал слепо приподнимать грудь вверх, отчего мышцы живота натянулись в струну, натягивая паховую зону над валиком под поясницей.

— Лукка! Да чёрт... угомонись! От куда у тебя сил то столько! — Симон обеими руками вцепился в грудную клетку брата, силой прижимая его лопатки обратно к софе. — Ты же всегда был пацифистом. Ты бы помучался бы сам, а потом морально бы жестко направил бы других, давай и сегодня также, просто продержись... — Симон не знал что говорить, но подумал, может брат в бреду пытается сбежать, если он скажет, — Лукка ты дома. Дома со мной и... Ребеккой... — может Лукке это как поможет и он достучится до него, — потерпи и дыши... ты дома, скоро все пройдет...

Ребекка подумала: «А если... если сердце не выдержит этой боли? Может, стоит вколоть небольшую дозу, чтобы было дальше легче. Стоит ли использовать чуть больше того, что доктор прописал?»

Девушка отступила к дальнему столику, где стоял закрытый металлический стерилизатор доктора. Она щёлкнула замком бикса, извлекла стерильный шприц и аккуратно набрала из второго флакона едва заметную микродозу лекарства. Она обернулась. Симон, тяжело дыша, судорожно укладывал брата, глядя только на его лицо и натянутую шею, а Берт, блокировавший колени Лукки, стоял сбоку от неё. Кинлденденс отчётливо увидел тусклый блеск стекла в её пальцах и его глаза на мгновение округлились, но он не издал ни звука, а лишь сильнее замер, намертво перекрывая Симону видимость.

Ребекка быстрым, точным движением ввела иглу в правое бедро Лукки. Эта крошечная доза не могла убрать боль полностью — она лишь должна была создать первичный щит в его нервной системе. Первые три часа изнурительного марафона подошли к концу, особняк Розенталей окончательно погрузился во ночную тьму, а за окном завыли сирены означающие начало комендантского часа.

В полночь особняк Розенталей накрыл настоящий кошмар, начались фантомные боли, о которых предупреждал и опасался доктор Тагеллани. Лукка закричал так громко и надрывно, что этот полный чистой, оголённой агонии звук, казалось, прошил насквозь толстые кирпичные стены гостиной. Опираясь на лопатки и затылок, он слепо, судорожно попытался выгнуть спину, мышцы брюшного пресса натянулись до предела, угрожая влегкую разнести швы на бедренных артериях.

— Признаться честно я уже позыбыл те нелегкие деньки в госпителе Баллантизов, когда была Пятая Северная война... вот тогда от ранений солдат также прошибало. Уххх! Единственное отличие, с лекарствами было многим проще! — Берт обращался к Лукке. — Вот вы тут так кричите, что у меня даже дух дрожит! А чем громче, тем меньше шансов, что к нам заглянет богиня Халид, давайте ещё громче! Хотите я с вами покричу и распугаем всю заразу! Снизим температуру! Опытным путём между прочим! — архивариус улыбался так тепло и безумно, словно всё это спасение, пот и кровь были лишь специфичной, увлекательной игрой посреди глухой ночи.

— Хватит его провоцировать, ему же больно, — Симон серьёзно посмотрел на Берта, но замолчал, когда Лукка снова закричал. — Ребекка ты долго будешь стоять! Почему укол до сих пор не набрала! — Симон сорвался на яростный, громкий выкрик, оборачиваясь к ней. Его серое от бессонницы лицо перекосило от дикого, неконтролируемого страха за жизнь младшего брата. — Ну же, быстрее! Ему невыносимо, коли!

— Я набираю! Что не так! — этого резкого, оглушительного окрика Ребекка вздрогнула так, словно её ударили хлыстом. Пальцы, всё ещё мокрые и ледяные после компрессов, судорожно скользили по гладкому никелированному боку футляра. — Итак делаю, что в моих силах, ради Богинь... вот чёрт, — поторопившись, она слишком резко рванула вверх тугую стальную защёлку; крышка бикса распахнулась со звонким, хлёстким стуком, отчего стеклянный цилиндр шприца внутри подпрыгнул и со страшным хрустальным дребезгом ударился о металлическое дно.

— Ты что-то разбила? Говори! Шприц? — Симон едва хотел отойти, но Лукка так сильно застонал, что тот не сдвинулся с места и сделал несколько круговых движений ладонями по плечам, пытаясь успокоить его тело и растереть каменеющие от боли мышцы.

Сердце Ребекки ухнуло куда-то вниз — ей показалось, что хрупкое стекло разбилось. Она едва не выронила тонкую стеклянную ампулу, которую держала в левой руке, её дыхание перехватило от накатившей паники, а в глазах застыл первобытный ужас. Под непрекращающийся, разрывающий душу крик Лукки она физически не могла унять дрожь в кистях, чтобы просто попасть толстой стальной иглой в узкое горлышко флакона.

— Так, тихо! Не паниковать! — с непреклонной, собранной силой прикрикнул на них обоих Альбрехт, его обычно мягкий голос сейчас звучал уверенно. — Симон, прошу, пожалуйста помолчите, не мешайте мадмуазель! Леди Ребекка, глубокий вдох. Набирайте лекарство... набирайте спокойно, — на последнем он специально помедлил, чтобы сделать акцент.

— Шприц цел. Набираю основную, — коротко, ледяным и абсолютно ровным тоном отчеканила она, обрывая любые лишние звуки в комнате.

Поршень шприца без единого лишнего колебания пошёл вверх, послушно вбирая прозрачную, пахнущую маком жидкость. Шагнув к софе, она в один точный, ювелирный мах вогнала иглу в здоровое правое бедро Лукки, до упора вжав поршень.

— Хорошо, хорошо, молодец, вот так, вот так милый, тшш, все хорошо, сейчас лекарство подействует, — она быстро отложила шприц и убрав теплое полотенце с головы Лукки смочила вернув обратно уже холодным. — Теперь отвар коры ивы, тебе нужно будет приподнять ему голову Симон, хоть сколько, но его нужно выпить.

Молча Симон протянул руки и бережно, но крепко обхватил горячий, мокрый от пота затылок брата, чуть приподнимая его над подушкой и фиксируя челюсть, чтобы Лукка случайно не захлебнулся. Ребекка вернулась к медицинскому биксу рядом которым на той же тумбе стояла кастрюлька на деревянной дощечке, отвар уже успел подостыть до комнатной температуры и она налила его в небольшую чашу.

— Вы сказали, что работали в госпитале Баллантизов? — Симону посреди ночи было так тошно и бессильно, что он в перерывах между криками Лукки просто не мог сосредоточится даже на собственных мыслях. Но когда Берт сказал о Баллантизах, что были монолитом стабильности и спокойствия в мирные времена, он сразу за это зацепился, — туда сложно устроится работать, либо должны быть очень хорошие связи... или вам просто повезло. И... вы же говорили что из городского архива?

— Ну просто моя бабушка из Баллантизов... — Берт пожал плечами, но не успел продолжить, та как подошла Ребекка.

Девушка поднесла к потрескавшимся губам Лукки фарфоровую чашку, — ну же, Лукка... сделай глоток. Ради Богинь, глотай, бедный мой... — шептала Ребекка, капля за каплей вливая горькое лекарство ему в рот. — Давай давай, оно снизит боль и ты поспишь...

— Он не холодный? — уточнил Симон.

— Нет, тёплый конечно. Холодный нельзя из-за того, что может вызвать спазм... мне так мама говорила... когда давала отвары в детстве.

Тёплая жидкость, пахнущая горькой древесной корой, должна была согреть Лукку изнутри, разжижить кровь и сбить этот сорокаградусный жар в синергии с уколом. Отвар почти сразу успокоил рвотный рефлекторный спазм и немного унял колотящий зубы озноб, но глобального облегчения всё ещё не наступало. Опиату, введённому в мышцу, как и салицину из коры ивы, требовалось минимум пятнадцать, а то и весьма долгих двадцать минут.

— Баллантизы попечители всех больниц в стране, ну и полиция тоже, — Ребекка мягко промокнула губы Лукки полотенцем. — Умничка.

Она только хотела наклониться пониже, чтобы бережно поцеловать Лукку в пылающий лоб, как из удушливой полутьмы комнаты раздался сухой, предупреждающий кашель Симона.

— Если закончила, ради Богинь, отойди от него, — Симон тяжело, изнурённо выдохнул, утирая пот с переносицы, и сразу же переключился на Альбрехта. — А почему пошли в архив? Безопаснее?

— Да. В моей юности времена были тоже неспокойные, и все потомки Баллантизов, выбравшие медицину, даже если они были всего лишь студентами, отправлялись на войну. Моя семья была категорически против такой полевой практики... — Берт чуть грустно улыбчиво качнул головой, всматриваясь в успокаивающееся лицо Лукки. — Хотя сейчас я им благодарен. Дела в архиве — тоже очень ценная профессия.

Альбрехт наклонил бутыль, тёмная, пахнущая горьким виноградом и спиртом струя хереса хлынула и голос Лукки разорвал тишину гостиной. Когда первая бутыль опустела, Альбрехт со поставил её на пол и Розенталь-младший бессильно рухнул обратно.

— Мама... — Лукка пытался открыть глаза, но его мутило настолько, что он только и крутил головой по подушке, а все тело было в очаге боли, словно его бросили в костер. Он ловил видения, когда в детстве, более чаще чем Симон, его матушка почти не отходила от постели, что было странно для дворянки её статуса. — Мама... мне так... больно... только бы с С-симоном было все... хо-хорошо...

Пальцы его старшего брата, которыми он до этого лихорадочно, круговыми движениями растирал плечи брата, на долю секунды окоченели, намертво впившись в мокрую от пота ткань сорочки близнеца. Этот тихий, детский шепот ударил по старшему Розенталю наотмашь. В горле у Симона мгновенно завязался тугой, болезненный узел, а в мыслях вспыхнул яростный, уничтожающий набат:

«Дебил! Симон Розенталь, что ты, чёрт тебя дери, натворил?! Лукка на смерт... на одре... в бессознательном состоянии переживает за тебя! Дурак, дурак! Ну почему именно с Луккой это случилось?! Я должен был его уберечь! Богини, пусть он выживет!»

— Ох, вот и сила близнецов! Так удивительно, что наш мальчик так печётся... о вас, — на мгновение Альбрехт просиял, но посмотрев на Симона, который скорее побледнел и стал выглядеть еще хуже от этих слов, замолк.

Дикая, удушающая волна беспомощности и вины затопила Симона с головой. Он привык, что в его жизни всё и всегда поддавалось контролю, правилам и понятному порядку. Теперь же хаос войны просто ворвался в его дом, и Симон ничего не мог с этим сделать. Ему хотелось закричать вместо близнеца, забрать себе хотя бы половину этого адского, невидимого огня, но это было невозможно. Плач был бы уместен сейчас, но Симон хотел дать волю немногим своим эмоциям лишь наедине. Он лишь еще ниже опустил голову к лицу близнеца, изо всех сил стараясь заземлить этот внутренний порыв. Ребекка, стоявшая чуть поодаль у стола, замерла, не смея нарушить этот трудный момент между братьями.

Лукке наконец сделалось чуть-чуть полегче, пусть прошло всего пару минут, а его дыхание, до этого прерывистое, свистящее и поверхностное, вдруг стало глубже. Челюсти немного разжались, перестав скрежетать, а судорожная струна пресса едва заметно обмякла, позволяя телу тяжелее погрузиться в подушки. Он всё ещё бессвязно шептал что-то в лихорадке, но этот шёпот больше не разрывал ему грудь.

— Си-Симон, — Лукка все таки почувствовал одну каплю солёной влаги на лице, — д-давай... вернемся... к-как всегда вместе... мама сказала, что можно... — он на секунду открыл глаза и после всей боли попытался улыбнуться смотря на брата.

После этого его взгляд мгновенно потускнел, веки тяжело сомкнулись, и он окончательно, глубоко провалился в глухой, спасительный сон-анабиоз, отключаясь от боли.

К трём часам ночи комбинация из убойной дозы опиума, вываренной коры ивы и белены наконец полностью сковала лихорадку. Жар начал медленно спадать, дыхание Лукки выровнялось, став глубоким и редким. На особняк Розенталей наползало мертвенно-серое, сырое утро субботы. В комнате пахло спиртом, горьким хересом, маком и подсохшей кровью. Все трое были полностью, до основания обескровлены этой восьмичасовой битвой.

Первым сдался Альбрехт. У него больше не оставалось сил на лишние движения. Он просто тяжело повалился боком на мягкую длинную банкетку, стоявшую у журнального столика. Закинув на неё ноги и уткнувшись лицом в бархатную обивку, он мгновенно заснул глубоким, беззвучным сном.

Ребекка сидела на полу у самого изголовья софы. Глаза пекло от усталости, а всё тело ныло после этой бесконечной ночи. Она упрямо пыталась держать веки открытыми, боясь пропустить возможный срыв дыхания Лукки, и внутри всё ещё прокручивала мысли об их задержке в баре. Но человеческий организм имел предел. Её голова бессильно опустилась на край софы, прямо рядом с ладонью жениха, которую она так и не выпустила из своих пальцев. Ребекка задремала, проваливаясь в тяжёлый, рваный сон.

Симон просто обессиленно рухнул в глубокое кожаное кресло напротив софы. Он медленно снял очки, устало потер переносицу и уставился неподвижным, тяжёлым взглядом на спящего брата-близнеца. Мысленно он заявлял себе, что не должен спать, что нужно дождаться утра и потом отдохнет после прихода врача, но усталость четырёх суток без нормального сна наконец взяла своё. Глаза Симона Розенталя медленно закрылись, пальцы расслабились, и он точно так же, как и Ребекка поддался тяжёлому, рваному предрассветному сну, пока за окнами Равена выл холодный ноябрьский ветер.

Глава 8

Когда за окнами просторного дома начало бледнеть небо, а над крышами Равена поднялось серое, туманное утро, комендантский час официально завершился. В комнате горело несколько камней-маны тёплым жёлтым цветом. Ребекка с прошлого вечера их установила, но так чтобы в комнате оставался полумрак и они не привлекали внимание патрулей кандзиров с улицы. Тёмно-серого цвета бархатные шторы были чуть задвинуты, но оставленная полоска света с окна пересекала комнату попоплам. Сирены ещё подвывали, но с каждой минутой становились все тише, а пение пары утренних птиц наоборот ощутимее громче.

Тишину дома нарушил стук в дверь, от которого проснулись и Симон и Ребекка. Они резко открыли глаза и смотрели друг на друга, а сердце колотилось от каждого удара так, что его можно было услышать.

— Если это... снова они? — Ребекка сразу посмотрела на сопящего Лукку, белки её глаз были красноватыми, а под глазами были мешки, которые она физически чувствовала моргая.

Симон молча поднялся со своего места, он сделал пару шагов к брату, убедившись, что тот дышит, развернулся и ушел в прихожую. Ребекка протёрла глаза и поднялась со своего места, загородив любимого, судорожно сглотнув.

Входная дверь тихо скрипнула. На пороге, как и обещал, появился старик-лекарь. На этот раз он был абсолютно трезв, хмур и нес в руках чистый холщовый мешок, от которого пахло горькими травами и дегтем.

— Пришел к вам первым, проверить пациента. Живой?

— Да, — Симон хрипло ответил слегка навалившись на ручку. — Проходите пожалуйста.

Когда врач прошел в гостиную то сразу обратил внимание на измученное и потрепанное состояние всех троих. Берт только только приоткрыл глаза, но сразу почувствовал, что не хочет покидать своего мягкого пространства.

— Ночь была не легкая, поэтому пожалуйста не шумите сильно, — Ребекка пригладила волосы стараясь выглядеть насколько это возможно собранной.

Доктор Тагеллани понимающе кивнул:

— Признаться честно, удивлен. Молодцы. Ну-ка, пустите меня, посмотрим, что там под повязкой. И попрошу вас, леди, выйти из комнаты, пока я буду делать осмотр.

Лекарь снял куртку, привычным движением смочил ладони в остатках спирта, которого у него в пузырьке оставалось на самом донышке, и подошел к софе. Осторожно срезав пропитанные хересом и сукровицей холсты, он внимательно осмотрел рану и диагностировал: отёк вокруг серебряной трубки был страшным, кожа раздулась, став багрово-синюшной, а сами свежие швы натянулись и воспалились, но черноты не было. Лекарь осторожно, стараясь не тревожить серебряную трубку канюли, взял из своего мешка тонкий хирургический нож и осторожным движением кончика лезвия чуть ослабил крайние узлы шелковых нитей. Лукка во сне лишь едва заметно наморщил нос. Затем старик достал из мешка свежую, пахнущую тайгой мазь на основе берёзового дёгтя и хвойной смолы и густо смазал края разреза, изолируя живые ткани от воздуха, и быстро, на удивление ловко перевязал Лукку новыми чистыми бинтами, восстанавливая Т-образный защитный кокон.

Старшему Розенталю от всех этих минутных манипуляций доктора с братом было тошно. Он не любил прикасаться к другим людям, и в целом: слезы, сопли, слюни, да вообще любые выделения из чужого тела доводили его чуть ли не до рвотного рефлекса одним своим видом. Кроме того, Симон настолько хорошо контролировал свое тело, что редко сам мог где-то поранится или ударится и уже не помнил, когда в последний раз болел. Он надеялся, что раз доктор обо всем позаботился, он это проконтролировал, то на этом всё. Какие-то там отвары, что давала Ребекка ночью можно сварить по рецепту, но так чтобы все было попунктно и поминутно расписано.